Текст книги "Родео для прекрасных дам"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 12
ВЕЧЕР И УТРО

Вероника Мизина заканчивала смену, собиралась домой, когда он появился на пороге кастелянской.

– Гоша, что случилось?

Лосев обогнул загромождавшую кастелянскую тележку с чистым постельным бельем, подошел к окну, сел боком на подоконник. Так в эти дни вышло, что они с Вероникой попадали по графику в разные смены. Она заканчивала, он оставался работать в ночь.

Вероника дотронулась до кулончика на шее в виде золотых рыбок, с которым не расставалась, – это был подарок Лосева. Первый его дорогой подарок, с тех пор как они стали жить вместе.

– Что случилось? – спросила она, чувствуя смутную тревогу. – Неприятности, да?

Лосев усмехнулся. Вероника любила эту его усмешку – она красила, смягчала его лицо, делала его совсем мальчишеским.

– Да ничего не случилось, просто выпала минутка свободная, забежал к тебе, соскучился, – сказал он, окидывая ее взглядом. – Вэри, вэри найс… Эх, Верок, скоро отправимся мы с тобой на юга, к морю. Отдохнем по-человечески.

– Ты договорился насчет отпуска? – спросила Вероника. Странно было как-то – спрашивала-то она Лосева о радостных вещах, а тревога в сердце росла, сжимала его, точно клещами.

– Угу, – Лосев, казалось, что-то обдумывал. – Только вот надо уладить сперва кое-какие дела.

Вероника смотрела на него.

– Ну что ты, Вера, – Лосев махнул рукой. – Брось, не бери в голову. Это не нам с тобой волноваться надо. Нас это ни с какого бока не касается, так я говорю?

– Гошенька, ты…

– А с другой стороны, – Лосев задумчиво почесал подбородок, – нервы-то и у нас не веревка, правда? А за мотание нервов нам и на ладонь не плюнули. А ведь это того, Верок, такое дело – нервы, психика. Тонкая механика. А компенсации никакой – разве это справедливо?

И тут Вероника не выдержала. Подошла к Лосеву, обняла его. Она слишком хорошо знала его, успела уже изучить за все то время, что они были вместе.

– Гоша, не надо, – прошептала она. – Я прошу тебя, не надо, слышишь?

– Что, что не надо? Что ты испугалась, дурочка?

– Ничего, ничего нам не надо, – шептала Вероника. – И так уж видишь, как все вышло… ужасно…

– Да я ж для тебя стараюсь, – хмыкнул Лосев. – Для нашей будущей семьи. Да ладно, не трясись, как овца. Я только мысль высказал, что за мотание нервов положена дополнительная компенсация. А ты уж и в панике… Ну, брось. Перестань, – он отстранил от себя Веронику, глянул на часы. – Собирайся давай, а то на автобус опоздаешь.

Он смотрел, как она торопливо переодевается – снимает форменное платье горничной, надевает цветную шифоновую юбку, прямо на голое тело натягивает тонкий хлопковый свитерок. Он был доволен, что она давно уже не носит бюстгальтер. С такой грудью – небольшой, полной, крепкой, как орех, это просто грешно.

– Подожди, – шепнул он, спрыгивая с подоконника. – Иди сюда. Только дверь запри сначала.

– Ты с ума сошел, а автобус?

– Еще целых десять минут, я тебя обманул, – он сильным рывком притянул ее к себе.

– У меня гости, месячные начались… – Вероника положила руку на ремень его форменных черных брюк.

Лосев накрыл ее руку своей. Крепко сжал.

– Чтоб утром все было тип-топ, – шепнул он, целуя ее. – Никаких досадных препятствий. Слышишь? Ну давай, давай, солнышко, по-быстрому, время – золото!

Надавливая ей на плечи, он заставил ее встать на колени. Рывком расстегнул тяжелый ремень, на котором висели рация и резиновая дубинка. Все остальное Вероника уже делала сама.

* * *

Рабочий день в офисе фирмы «Стройинвест» начинался в девять. Юлия Олейникова, как ни старалась, всегда опаздывала. Утром на Каширском шоссе, по которому она ехала на машине, – пробки. А на так называемой развилке на пересечении с МКАД – вообще столпотворение.

Юлия Олейникова ненавидела пробки и медленную езду. Она обожала скорость, любила обгонять тихоходов. Нещадно подрезала неповоротливых и почти никогда не сбавляла скорость на крутых поворотах. Правда, на Каширке таковых и не было. И за это она не любила Каширку, как не любила и Новый Арбат, и Кутузовский проспект, Тверскую и Ленинский. Вообще Москвы она не любила, не принимала. Часто вспоминала тишайшую Гатчину, откуда была родом и уехала еще студенткой. И Рим, в котором прожила пять незабываемых лет и где едва не вышла замуж.

Просыпаясь по утрам в своей московской квартире на одиннадцатом этаже новостройки в Царицыне, она часто вспоминала уютную тесную съемную квартирку на улице Кватро Фонтане в Риме: спальня, столовая-кухня и открытая терраска с выходом на плоскую крышу соседнего дома. Там росли апельсиновые деревья в кадках, стояли два плетеных кресла и стол. Справа высилась терракотовая стена отеля, дававшая тень в самые знойные послеполуденные часы. Слева располагался маленький старый кинотеатр, в котором шли только американские фильмы и никогда итальянские. Весь Рим был как на ладони – вид с террасы открывался великолепный.

Квартирка, апельсиновые деревца в кадках, солнечная терраса, башни-близнецы церкви Санта-Тринита дей Монти, видные изо всех окон, – все это кануло в небытие, как только в совместной итало-российской туристической фирме, в которой в должности менеджера по связям добросовестно трудилась Юлия Олейникова, неожиданно и повально начались сокращения сотрудников. Юлию уволили.

Ничего не вышло и с замужеством. Сорокалетний гражданин Швейцарии албанского происхождения, шумный, взбалмошный, неутомимый в сексе, пылкий, как дитя, за которого двадцатисемилетняя Юлия так влюбленно, настойчиво и целеустремленно собиралась выйти замуж, оказался больным вялотекущей шизофренией. Это выяснилось перед самым венчанием. И Олейникова не рискнула. Побоялась.

Рим с треском накрылся. Юлии так хотелось верить, что не навсегда. С Владленом Ермолаевичем Авдюковым она сошлась в большей степени оттого, что он клятвенно обещал ей беззаботное многомесячное путешествие за границу.

О том, что Авдюков убит, ей сказал Усольский. Он же сообщил, что убийством занимается милиция.

Юлия Олейникова ждала, что ее вызовут туда. Но ее не вызывали. Медлили. Так прошло больше недели. На похороны Авдюкова она не пошла. В основном из-за его жены Светланы Петровны. И из-за Нателлы Георгиевны Усольской, с которой ей в последние месяцы было неприятно, трудно встречаться.

Ночью после похорон Юлии приснился кошмар – будто бы Авдюков, потный, багровый от выпитого в баре коньяка, наваливается на нее всей своей грузной тушей, переворачивает, вминая ее лицо в душную подушку, и пытается снова…

Юлия проснулась от собственного немого крика – кошмар, слава богу, оборвался, как лента в старом кинопроекторе.

После похорон по «Стройинвесту» поползли слухи о том, что Авдюков был отравлен. Юлия ощущала на себе настороженно-любопытные взгляды сотрудников. О том, что она жила с Авдюковым, знали все. То, что она уезжала вместе с ним в «Парус», соответственно тоже не было тайной. В воздухе, казалось, так и витал никем пока еще не высказанный вслух, но мучивший всех любопытных вопрос: «Как же вышло, что он умер, а ты осталась жива?» Олейникова ждала, кто же озвучит этот вопрос первым. По целому ряду причин ей казалось, что спросит ее об этом именно Орест Григорьевич Усольский.

* * *

Офис «Стройинвеста» размещался на четвертом этаже обветшалой высотки из стекла и бетона эпохи семидесятых, фасадом своим выходившей прямо на Окружную железную дорогу. В прошлом в высотке располагался «почтовый ящик», ныне же помещения сдавались в аренду. Арендаторов расположение здания устраивало – в высотке гнездились в основном офисы областных фирм, предпочитавшие окраину столицы родной районной глубинке.

«Стройинвест» сделал на своем этаже ремонт. Помещение офиса мало чем отличалось от принятого повсеместно делового стиля – чистота, порядок, неброские цвета, много света и пустого пространства.

Марьяна отправилась в «Стройинвест» на дежурной отделовской машине, с водителем. По дороге забрала Катю у метро. Пока ехали, рассказывала, что ей удалось выяснить по поводу самой фирмы. Выясняла Марьяна не с помощью уголовного розыска, а напрямую через районную администрацию, где, оказывается, у нее работали приятельницы. В результате очень быстро и без всяких бюрократических проволочек Марьяна получила доступ к регистрационным файлам, а также к информации о налоговых сборах. «Стройинвест» числился по всем параметрам успешно развивающейся, прибыльной, однако пока еще весьма скромной компанией. Получила она сведения и о выигранном «Стройинвестом» тендере на разработку карьеров.

– Помимо «Стройинвеста», в конкурсе участвовало еще пятнадцать строительных фирм, – сообщила она Кате. – У меня есть их список. Там ни одной нашей, местной, фирмы нет. Почти все московские, а также одна голландская и одна польская. Формально Авдюков с Усольским выиграли тендер вполне законно. Но ты ведь знаешь, как бывает – это на бумаге комар носа не подточит. А слухи, мне мои девчонки сказали, в администрации ходят иные: мол, Авдюков и Усольский обстряпали дело при помощи связей, причем явно обещали взять кого-то в долю. За бесплатно выгодные контракты никто не получает.

– Значит, если досконально проверять версию «конкуренция и коммерческая деятельность» – потребуется разбираться со всеми этими проигравшими пятнадцатью фирмами? – спросила Катя.

– Потребуется – разберемся, – не совсем уверенно ответила Марьяна. – Ну вот мы и приехали, вылезай.

Стеклянный фасад высотки отражал прямые солнечные лучи. Большие окна казались слепыми. Высаживаясь из машины, Катя не знала, что с четвертого этажа за ними уже пристально и тревожно наблюдают.

* * *

Юлия Олейникова, стоя у окна приемной, курила, смотрела вниз. Было десять часов утра – обычно в это время в кабинете Владлена Ермолаевича Авдюкова шло совещание. Но сейчас дверь кабинета была заперта на ключ. В приемную никто не заглядывал.

– Юлия Борисовна, приехали из милиции – говорят, следователи, – раздался за спиной Олейниковой по громкоговорящей связи голос охранника. – Хотят вас видеть.

– Пропустите, я у себя. Поставьте в известность Ореста Григорьевича.

– А он в курсе. Он тут внизу, в вестибюле. Кого-то ждет и сказал, чтобы с милицией беседовали сначала вы. – Голос охранника звучал издалека – и вполне равнодушно.

Юлия резко смяла окурок в пепельнице. Скосив глаза, оглядела – не осталось ли соринок пепла на блузке. Достала из верхнего ящика стола помаду и быстро подкрасила губы. Следователи представлялись ей такими, какими она видела их в новостях по телевизору – скучнейшими, зауряднейшими с виду мужиками, с цепкими, холодными, все и всех подозревающими глазами. Она почувствовала приступ тошноты. Что они будут спрашивать? Что она станет отвечать?

И вдруг словно яркая вспышка озарила ее мозг – вот она спускается по лестнице, выходит на улицу, залитую ярким утренним солнцем. И улица эта нездешняя, а та самая Виа Кватро Фонтане, на которой она жила в Риме. Она идет по ней мимо домов и витрин, чувствуя во всем теле необычайную легкость. За ажурной решеткой сада, окружающего дворец Барберини, цветут олеандры и магнолии. Мимо едут школьники на мопедах, весело перекликаясь звонкими голосами. Соседка со второго этажа в доме напротив – молодая, приветливая синьора Бьянка окликает ее с балкона: «Джулия!» – улыбается, машет рукой.

Юлия закрыла глаза – никогда прежде она не ощущала себя такой одинокой, потерянной, заброшенной, чужой – здесь, в этом здании, в этом городе, среди всех этих посторонних, враждебных людей. «Кончится весь этот ужас, уеду, – она стиснула зубы, так нестерпимо было вспоминать прошлое, свою прежнюю беспечальную итальянскую жизнь. – Уеду, брошу, добьюсь визы, добьюсь вида на жительство. Напишу снова Марко, он меня любит, простит. Ну и что, что он болен. Шизофрения это не СПИД. Сейчас есть хорошие лекарства, клиники. Его семья даст денег на лечение. Лишь бы вырваться отсюда. Лучше выйти замуж за шизу, чем…»

Она выпрямилась – в дверь приемной вежливо постучали. Юлия увидела перед собой следователей.

* * *

Войдя в вестибюль, Марьяна, опередив Катю, направилась к столу, за которым сидел охранник. Но тут приехал лифт. Из него быстро вышел высокий мужчина в белом костюме. Окинул взглядом вестибюль, явно кого-то отыскивая, и…

– Здравствуйте, Орест Григорьевич, – окликнула его Марьяна.

Усольский (а это был действительно он) приблизился. Так Катя впервые увидела компаньона Авдюкова. И он произвел на нее впечатление. Он был из породы тех видных, отлично скроенных брюнетов, которым зрелые годы, легкая седина и неторопливая уверенность движений только добавляют мужского обаяния.

В двадцать лет такие брюнеты выглядят типичными маменькиными сынками из хороших семей. В тридцать они все еще считают себя золотой молодежью и не торопятся остепеняться. В сорок – словно рождаются заново, расцветая, раздаваясь в плечах, матерея и укрупняясь. В сорок два они обретают тот самый знаменитый «медальный профиль», которым так гордился сын турецкоподданного. В сорок пять начинают регулярно посещать спортзал, где все свое усердие направляют на силовые тренажеры. В сорок семь постоянно, но тщетно пытаются бросить курить. Они с небрежным шиком водят машины – тяжелые, сияющие дорогим глянцем внедорожники. Взгляд их приобретает мудрость и мягкость. На улице они начинают пристально всматриваться в глаза молодых привлекательных женщин. Позволяют себе покупать самый дорогой коньяк. Замечают с досадой и тайным злорадством каждую новую морщинку на лицах своих стареющих жен. Активно приобретают недвижимость. По утрам комплексуют из-за дурного запаха изо рта и поэтому тщательно скупают в аптеках все новинки среди спреев – освежителей дыхания. Они заставляют себя прислушиваться к самым вздорным советам врачей. Очень боятся заболеть раком и стараются убедить себя, что сорок девять и пятьдесят – это еще не возраст, а лишь лучший его временной отрезок.

Глядя на Ореста Григорьевича, Катя вспомнила его жену Нателлу Георгиевну. Они выглядели как старшая сестра и младший брат.

– Вы сами нас встречаете. Мило, – холодно сказала Марьяна.

– Это вы? Здесь? – Усольский, казалось, был удивлен, причем удивлен неприятно. – Да, ведь вы же мне звонили… Боже, из головы совсем вылетело со всеми нашими передрягами. К сожалению, у меня изменились обстоятельства. Сегодня мы никак не сможем с вами побеседовать, уважаемая…

– Марианна Ивановна, – подсказала Марьяна.

– Да, я запамятовал. Я срочно должен уехать. Дела, извините. – Усольский как-то заторопился, заволновался. Взгляд его скользил по Марьяне, по Кате, а затем снова обращался к стеклянным дверям.

– Мы вообще-то приехали побеседовать с Юлией Олейниковой, – сказала Катя.

– Ах, с Олейниковой? Но это меняет все дело. Пожалуйста. Она на своем рабочем месте. Слава, – Усольский кивнул охраннику за столом, – свяжитесь с приемной. А меня, ради бога, извините. Между прочим, я все ждал повестки, думал, вызовете меня к себе, то есть я хотел сказать – пригласите на допрос.

– А я вот решила сама вас навестить, – Марьяна улыбнулась. – Посчитала, что здесь нам с вами будет гораздо проще и удобнее беседовать. А вы, оказывается, как назло, заняты.

Усольский натянуто улыбнулся, хотел что-то ответить, но тут у него зазвонил мобильный.

– Да, я, – он сделал жест рукой: одну минуту, подождите. – Кто? А, добрый день. А что такое? Не понял – что? Почему вдруг такая срочность?

Катя видела – разговор по телефону явно не доставляет Усольскому удовольствия. Лицо его приобрело жесткое, неприятное выражение.

– И все же почему такая срочность? – повторил он отрывисто. – Что? Ну?

Тут произошло еще одно событие. На улице у входа остановилось желтое такси, и Катя увидела, как из него вышла девушка в розовых брюках карго и розовой шелковой куртке. Она как-то боязливо, воровато оглянулась по сторонам и прошмыгнула в вестибюль. На вид ей было не больше девятнадцати. У нее был нежный, полудетский овал лица, обильные, заметные веснушки и пухлые губы. Волосы – длинные, пепельные и густые – были распущены по плечам. Заметив Усольского, она заторопилась к нему.

Он тоже увидел девушку. Резко бросил своему невидимому собеседнику:

– Ну ладно. Обговорим это при встрече. Я сам позвоню, – резко отключил мобильный и, кивнув охраннику на Марьяну и Катю, смущенно пробормотав «простите», пулей ринулся навстречу розовой незнакомке.

Они буквально наткнулись друг на друга и на мгновение замерли. В вестибюле было полно народа: сновали клерки, приезжал-уезжал лифт. Катя видела, как Усольский наклонился к девушке, что-то шепча, бережно взял ее за локоть. Она тряхнула волосами, закинула голову и вдруг, никого не стесняясь, ни на кого более не обращая внимания, обвила его шею руками. Он залился коричневым румянцем. Он был одновременно смущен и сильно обрадован. И смотрел на девушку так, что и слепому было ясно: эта нимфетка никакая ему не дочка и не любимая племянница из Киева.

А она чуть отстранилась, что-то тихо сказала, взяла его за руку и повлекла к выходу, где все еще ждало желтое такси. И он покорно пошел за ней. Они сели в машину и уехали.

– Ничего себе, – хмыкнула Катя. – Глава фирмы в разгар рабочего дня линяет на свидание. Ну и порядки в этом «Стройинвесте».

– А знаешь, кто это? – шепнула Марьяна. – Кажется, это была… Алина Авдюкова.

– Ты не ошибаешься? Это точно она?

– Я оперативную видеосъемку похорон вчера смотрела. Наши сделали на всякий пожарный. Без сомнений, это она, Алина. Но что же тогда у нас получается, а?

– Любопытно. – Катя смотрела сквозь стеклянные двери, где уже не было желтого такси. – Не хочу показаться нескромной, но у меня такое ощущение, что они не просто хорошие знакомые – они любовники.

– Кажется, да, – хмыкнула Марьяна. – Поворотик в деле, а? Признаться, такого я не ожидала.

В результате порог приемной, где ждала их Юлия Олейникова, они перешагнули в некоторой растерянности. Так всегда бывает, когда в ваши планы извне вторгается нечто непредвиденное, к которому не знаешь, как относиться.

Только усилием воли Катя заставила себя сосредоточиться. Допрос Олейниковой слишком много значил для дела, чтобы относиться к нему спустя рукава, думая о посторонних вещах.

Честно говоря, любовницу покойника она представляла себе совершенно иначе. Этакой вкрадчивой хищницей (судя по портрету, нарисованному Светланой Петровной и ее приятельницами). Этакой ведьмочкой на метле (судя по недвусмысленному подозрению в совершении убийства). Роковой и сногсшибательной.

А перед ними сидела за обычным офисным компьютером отнюдь не роковая и не сногсшибательная женщина, их, наверное, сверстница – миниатюрная, смуглая от автозагара, с черной атласной челкой до самых бровей, которую она то и дело нервно теребила рукой. Что было у Юлии Олейниковой первоклассным, достойным восхищения и зависти, – так это фигура, точеная и стройная, очень даже аппетитная. В приемной витал аромат «Кристиан Лакруа» пополам с сигаретным дымом. Любовница покойника, как отметила Катя, смолила как хороший мужик – по полторы пачки в день. Она совсем не берегла свои бедные легкие.

Допрос начался после выполнения обычных формальностей: Марьяна заполнила первый лист протокола – «имя, фамилия, отчество, адрес», попросила у Олейниковой паспорт.

– Предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу ложных показаний или отказ от дачи правдивых показаний. – В уголовно-процессуальный штамп Марьяна внесла тонкий нюанс новизны, который, впрочем, Олейникова не поняла и не оценила. – Вы, Юля, конечно, догадываетесь, в связи с чем вас допрашивают?

– Догадываюсь. Владлен Ермолаевич умер, – Олейникова потупилась.

Марьяна отодвинула бланк и положила ручку.

– Так что делать-то будем, а? – спросила она так, словно речь шла о тайне, известной только им двоим.

Олейникова молчала. – Что будем делать, Юля? – повторила Марьяна. – Штука-то вся в том, что он не просто умер, а был убит. И как раз тогда, когда вы были с ним.

Олейникова молча покачала головой – нет.

– Я не хочу пока ни в чем вас обвинять. И я не враг вам, – Марьяна положила Олейниковой руку на плечо. – Я знаю, обстоятельства складываются по-разному. Все бывает в жизни – самые странные совпадения случаются. Я хочу, чтобы вы поняли – у меня, точнее у нас, – она оглянулась на Катю, – нет никакого предубеждения по отношению к вам. Я хочу, чтобы вы это поняли и доверились нам. И все нам рассказали. Всю правду о том, что произошло в «Парусе».

– А я не знаю, что там произошло, – Олейникова резко дернулась, высвобождая плечо. – Тут у нас бог знает что про его смерть болтают. Что… что он был отравлен! Но я оставила его живого. Он был жив, когда я ушла. Слышите, жив, цел и невредим!

Катя видела: она явно и очень быстро теряет самообладание. А ведь допрос только-только начался. И Марьяна произнесла лишь самые первые, чисто ритуальные фразы. Да, она действительно не хотела начинать этот допрос с конфликта, с вражды и нажима. Она пыталась установить с главной свидетельницей (а быть может, и главной подозреваемой) контакт. Причина таких благих устремлений, возможно, была самой банальной – прямых доказательств того, что бутылку с уксусной кислотой оставила в номере именно Олейникова, не было. Но возможно, все дело было совсем в другом: Марьяна в глубине души не верила в причастность любовницы к отравлению и жаждала от нее любых правдоподобных, исчерпывающих объяснений в подтверждении своего неверия.

А вот Олейникова на открытый контакт, судя по ее тону и виду, идти явно не собиралась. И Кате крайне любопытно и важно было понять – почему она вот так с ходу отторгает самый простой выход из сложившейся ситуации. И отчего так психует?

– Когда вы познакомились с Авдюковым? – спросила Марьяна. Видимо, она решила не спешить.

– Примерно полгода назад, – ответила Олейникова.

– Как же это произошло?

– Очень просто. Я искала работу здесь, в России. Пришла на собеседование сюда, в офис. Меня принял сам Владлен Ермолаевич.

– Вас кто-то порекомендовал ему, да? – спросила Катя.

Олейникова посмотрела на Катю – косо, вбок. Перевела взгляд на Марьяну, снова вооружившуюся ручкой.

– Конечно. Кого же сейчас примут с улицы, без рекомендации? Меня порекомендовал Орест Григорьевич.

– Усольский, да? – Марьяна записывала. – А с ним вы как познакомились?

– Мы познакомились через его жену – Нателлу Георгиевну. Я встретилась с ними в Риме. Они там отдыхали, а я работала. Я несколько лет проработала в Италии, в совместной туристической фирме. Так вышло, что как раз тогда у меня возникли сложности с местом. Я должна была вернуться домой. – Олейникова отвела взгляд от ручки, скользящей по бланку протокола. – Нателла Георгиевна сказала, что нельзя возвращаться к разбитому корыту. И предложила мне место здесь, в фирме своего мужа и Авдюкова.

– А вы что же, сопровождали Усольских в Риме, были их гидом? – спросила Катя. – Раз так близко сошлись с Нателлой Георгиевной?

– Я их гидом не была. Они вообще к нашей турфирме никакого отношения не имели, просто они жили в отеле «Савой» на Виа Людовизи, где был наш офис-бюро по обслуживанию клиентов. Если хотите знать, мы познакомились совершенно случайно.

– Усольская в беседе с нами обмолвилась, что вы, Юля, оказали ей какую-то услугу – ей, кажется, стало плохо, а вы…

Катя осеклась и не договорила. На смуглом лице Олейниковой появилась кривая, недобрая улыбка.

– Это она вам так сказала? М-да… А как именно ей поплохело, она не уточнила?

– Нет.

– До того, как все это случилось, я их видела в отеле только мельком. Она, Нателла Георгиевна, всюду за своим благоверным таскалась, как нитка за иголкой – куда он, туда и она. А потом был этот самый вечер – я подругу-итальянку ждала на верхней террасе отеля, в кафе. И вдруг крики, шум, все из-за своих столиков повыскакивали, заметались возле ограждения. Я подошла и увидела ее, Усольскую, белую как мел, рядом с ней были официанты, ее окружила целая толпа. Они все ужасно кричали – итальянцы тихо разговаривать не умеют, тем более в такой ситуации. Я пыталась успокоить ее как могла. Толпу этих доброхотов тоже пыталась успокоить, перекричать – они все были точно сумасшедшие…

– У нее что, сердечный припадок случился? – спросила Марьяна.

Юлия достала сигарету:

– Какой там припадок! Она пыталась броситься вниз с террасы, с шестого этажа. Пыталась покончить с собой, еле ее поймали, удержали. По крайней мере, тогда это выглядело именно так – попытка самоубийства. Вы бы видели всех этих итальянцев! Они с испуга хотели тут же вызвать карабинеров, врача-психиатра. Я упросила метрдотеля этого не делать, закончить все тихо, миром. Отвела Нателлу в номер. Она была совершенно невменяемой. Рыдала как истеричка. Муж ее был в шоке от всего происшедшего. Вот так и состоялось наше знакомство. Усольский на следующий день поменял билеты, и они улетели в Москву. Перед отъездом мы виделись с Нателлой. Она благодарила меня за… ну, в общем, за то, что я оказалась там, на этой террасе с ней рядом. Дала свой московский телефон. Когда спустя полтора месяца я приехала из Рима, я ей позвонила.

– А с чего же это она вдруг решила с жизнью распроститься? – недоверчиво спросила Катя.

Олейникова не ответила. Они ждали, выдерживали паузу. Она хмыкнула, пожала плечами.

– Ну, а ваш босс Авдюков, как скоро он предложил вам сожительствовать с ним? – спросила Марьяна. – Ведь он сам вам это предложил? Не на том ли первом собеседовании?

– На следующий день после того, как я вышла на работу, – ответила Олейникова и выпрямилась.

– И вы согласились?

– И я согласилась.

– Сразу.

– Ну, не сразу. Помучила слегка патрона, – Олейникова прищурилась. – Поломалась, как пай-девочка.

– Чувства вы хоть какие-нибудь к нему испытывали? – спросила Марьяна.

– Испытывала. Самые разные.

– Он обещал бросить семью, жениться, да?

– Иногда. Но мне как раз этого от него было не нужно.

– Он вам делал подарки?

– Конечно, а как же? Не стесняйтесь, спрашивайте, я вам, – тут Олейникова снова криво, насмешливо улыбнулась, – все их по порядку перечислю. Их что же, теперь придется отдать его законной семье?

– Нет, почему? С чего вы взяли?

– Ну, вы же подозреваете меня в его убийстве, – сказала Олейникова. – Вы же считаете, это я его прикончила.

– Мы разве это сказали? – Марьяна посмотрела на Катю. – А вы что, были его врагом?

– Нет, я его врагом не была.

– А другом?

– Мы вместе спали. Я жила с ним. Меня он устраивал.

– Вы были его личным секретарем. Вы наверняка были в курсе его взаимоотношений с компаньоном Усольским, с другими.

– С Усольским они были хорошие приятели. У них была полнейшая гармония в личном и деловом плане.

– Это было действительно так? – спросила Марьяна.

– Да.

– Или так вам казалось?

– Не знаю, может быть.

– Авдюков вам не жаловался, что его что-то беспокоит, тревожит? Что он кого-то или чего-то боится?

– Он мне жаловался только на радикулит.

– А про жену свою что-нибудь рассказывал?

– Нет. Я ему этого не позволяла. Я терпеть этого не могу.

– Правильно, – Марьяна кивнула. – И я, и я того же мнения. Ну, тогда давайте рассказывайте, как…

– Как я его убила? – резко спросила Олейникова.

– Как дела обстояли у вас с Авдюковым там, в «Парусе», – Марьяна прервала свои записи. – По всему выходит, вы последняя, кто видел его живым.

– Последним был его убийца.

– Угу, это самое я и говорю, – Марьяна подперла подбородок ладонью.

Олейникова молчала. Они терпеливо ждали.

– Я не знаю, что вам нужно, – ее голос звучал глухо. – Что конкретно вас интересует?

– Авдюков сам предложил вам поехать в «Парус»? – спросила Катя.

– Сам. Майские праздники он провел с семьей и, видимо, устал от всей этой домашней канители. Мы собирались всего на три дня.

– Вы обрадовались этой поездке?

Олейникова пожала плечами:

– Место неплохое. Парк, бассейн.

– Вечером десятого мая вы приехали в отель вместе?

– Я приехала на своей машине. Мы встретились уже в холле.

– Вы хорошо водите машину?

– Я не представляю себе жизнь без нее.

– Встретившись, вы сразу поднялись в номер? – спросила Катя.

– Да.

– Как же вы проводили время?

– Мы активно отдыхали, – Олейникова криво усмехнулась. – Сидели в баре допоздна, утром были в сауне, потом катались на катерах, обедали, ужинали, танцевали, потом снова шли в бар. Авдюков не скупился…

– Вам было весело, Юля? – спросила Марьяна.

– Я старалась развлекаться, раз уж представилась такая халява.

– Поподробнее опишите день – двенадцатое мая.

– Мы проснулись поздно, потому что легли поздно. Авдюков заказал завтрак в номер. У меня сильно болела голова – от шампанского и потом дождь еще собирался, а я погоду чувствую. Я хотела после завтрака лечь, но он сказал, что дождь – пустяки, ему хочется снова на озеро. Он нанял моторный катер, мы опять катались. Потом он сам встал за штурвал, – Олейникова провела по лбу рукой, словно припоминая все подробности. – Потом… потом мы ужинали в ресторане. Он заказал бутылку «Мутон-Ротшильд». Я такого вина никогда не пила, не могла себе позволить, даже когда работала в Италии и зарабатывала… Потом мы пошли в бар и пили уже там. Я слишком много выпила в тот вечер.

– А Авдюков?

– Он тоже был пьян.

– В котором часу вы вернулись в свой номер?

– Не помню точно. Поздно. Уже, наверное, после двенадцати.

– В номере все было как обычно?

– Не понимаю.

– Ну, может быть, вам показалось – кто-то заходил в ваше отсутствие?

– Горничная наверняка заходила – убрала постели, сменила полотенца в ванной.

– Вы пользовались фригобаром? – спросила Катя.

– Естественно.

– Что вы пили из фригобара?

– Все, что там было, – соки, пиво, воду… Я не помню.

– Вы пьете минералку?

– Иногда.

– Вспомните, что пил Авдюков?

– Он пил коньяк, вино, шампанское, – Олейникова нахмурилась. – Потом еще нарзан – это утром, натощак. Ему врач прописал.

– Бутылку нарзана он брал из фригобара?

– Нет, он не любил со льда. Ему горничная ставила на тумбочку рядом с кроватью.

– Когда вы вернулись в номер, бутылка с нарзаном стояла на тумбочке?

– Я не помню, не обратила внимания.

– Вспомните, пожалуйста, это важно.

– Почему? – Олейникова посмотрела на Катю. В ее темных глазах, казалось, не было ничего, кроме удивления.

– Потому что это существенная деталь, – сказала Марьяна.

– Я не видела. Извините.

– А вы с собой в отель какие-нибудь напитки привозили?

– Нет. Для чего? Там же все есть. Можно заказать.

– Вы раньше бывали в «Парусе»?

– Нет.

– Неужели? – в свою очередь удивилась Катя. – Даже на юбилее Авдюкова? Он ведь отмечал его, как я слышала, в ресторане отеля.

– Я на его юбилей не пошла.

– Почему? Неужели он вас не пригласил?

– Мы посчитали, что…. В общем, там ведь была его жена.

– Значит, она знала о ваших отношениях?

– Когда мы сошлись, здесь, – Олейникова окинула взглядом стены приемной, – все узнали об этом на следующий же день. Так и пошло – узнал Усольский, проболтался жене, а та доложила дражайшей Светлане Петровне. Они же подруги.