Текст книги "Когда боги закрывают глаза"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Они копошились там, внутри, и стекло позволяло видеть, как они ползают по туннелям – быстро, извиваясь, как черви, иногда обычным способом, а порой очень странно винтообразно хвостом вперед. Словно взял кто-то и срезал половину земляного холма и вставил в витрину, и теперь вся жизнь этих существ – вот она, как на ладони.

– У нас колония, конечно, средних размеров, всего триста особей, не то что в Техасском институте, где их несколько тысяч, – сказала Ева Ершова, регулируя на панели освещение. – Они совершенно безвредны, наши маленькие друзья, и полны тайн.

Катя застыла на месте. Вот они какие в жизни, эти голые землекопы… Ну да, ну да, теперь она вспомнила, в Интернете писали о них, модная тема современной науки эти вот слепые зубастые уродцы.

В шахте-лаборатории появилось двое сотрудников-лаборантов, они вежливо поздоровались с Евой Ершовой, но не стали задавать никаких вопросов: кто это пришел с вами, зачем. Они словно делали вид, что ничего не происходит. Как и те сотрудники в компьютерном терминале операционного зала.

У Кати на секунду возникло странное ощущение – что-то тут не так во всем этом. Что-то странное, над чем стоит поразмышлять.

Но думать о чем-то ином, кроме того, что она видела сейчас, Катя была просто не способна – это же чудо перед вами, настоящее чудо в разрезе – вскрытый холм, вскрытая нора, а в ней создания, которые могут привидеться вам лишь в кошмарах.

– Я вспомнила, – сказала она. – Я в Интернете мельком читала, их ведь сейчас активно изучают, что-то по поводу проблемы старения или увеличения срока жизни.

– Настоящий бум начался с этими созданиями, когда американцы опубликовали исследования, где вроде бы пытались доказать, что продолжительность жизни у голых землекопов так велика по сравнению с другими грызунами семейства землекоповых потому, что у них высокое содержание белка NRG-1, – Ева встала у самой витрины. – Проблема синтеза белка всех заинтересовала.

– Лекарство от старости?

– Но здесь их давно изучают и в связи с другими их особенностями. Они ведь холоднокровные.

– Холоднокровные? Как змеи, как… земноводные?

– Они терпимы к смертельным для других созданий дозам углекислого газа, они не чувствительны к термическим и химическим ожогам. У них двойной защитный механизм, контролирующий рост клеток, благодаря чему они практически не подвержены опухолям. Наконец, 96 генов у них просто уникальны, их нет ни у кого – ни у мышей, ни у семейства землекоповых, ни у человека, при том что 93 процента генов у нас с ними совпадает. Все это наводит на любопытные мысли об эволюционном процессе. О том, как все это шло, развивалось и как оно может развиваться в будущем.

За стеклом в свете неяркого «вечернего» освещения кипела жизнь. Голыши, слепыши, зубастики двигались хаотично и вместе с тем удивительно целеустремленно. Щупая крохотными лапками комки глины, то сплетаясь в клубки, то расплетаясь и расползаясь по бесчисленным ходам, землекопы поддерживали жизнь своего подземного города, выставленного на обозрение.

В центре Катя увидела просторную камеру, где извивалось крупное бело-розовое существо – раза в три больше всех остальных землекопов. Раскрыв в беззвучном вопле, писке, рычании, реве розовую пасть с устрашающими резцами, существо содрогалось от конвульсий и судорог.

Катя внезапно поняла, что она видит царицу колонии, матку-производительницу, как у муравьев или термитов.

Кровь брызнула на стекло, могучая подземная жизнь не хотела, чтобы ее держали вот так взаперти – за стеклом, для опытов.

Все поплыло у Кати перед глазами. Она видела процесс родов. Родовая судорога сотрясла тело царицы землекопов, буквально свивая его в тугой узел. Под кожей, лишенной шерсти, пульсировали вздутые вены.

Новая жизнь царапала стекло крохотными острыми когтями.

Новая жизнь не желала сидеть взаперти, пытаясь выбраться из этого стеклянного ящика, из этой лабораторной тюрьмы.

Брызгая кровью, не считаясь с болью, потерями, новая жизнь выбиралась, выпрастывалась из утробы.

Внезапно Кате стало страшно.

Но вместо того чтобы отпрянуть, отшатнуться, она приблизилась к самому стеклу.

Чтобы дотронуться до новой жизни рукой.

Глава 20

Диспут на латыни

В общем, все это как-то было и прошло. Рассеялось, как морок.

Осталось лишь чувство неудовлетворенности.

И мимолетное ощущение некой фальши. Что-то не так…

Но что?

В Москву Катя возвращалась на автобусе сквозь пробку, растянувшуюся на Калужском шоссе. У станции метро «Теплый Стан» поймала такси и поехала не в главк, а в редакцию «Вестника Подмосковья».

Для начала она обсудила с редактором газеты текущие дела криминальной полосы – какие материалы газета хотела бы получить в ближайшем будущем, какие темы работы полиции интересны. Затем как бы между прочим она спросила – нет ли какой информации у газетчиков о фармацевтическом концерне, расположенном на Калужском шоссе у строительного рынка и Хованского кладбища. Редактор «Вестника» полез в компьютерные файлы.

– Там стройка грандиозная, но никто из местных жителей жалоб не подавал, потому что там, по сути, нет жилых микрорайонов поблизости.

«Уже давно все построено там, – подумала Катя. – Информация даже у газетчиков катастрофически стареет».

– Ты вот лучше мне скажи, что за чудеса такие в подмосковных лесах? – спросил редактор.

– Какие чудеса?

– Район возле учебного аэродрома, вот тут, – редактор сменил картинку в компьютере и показал на карте аэродром «Райки». – Военных полно, какое-то оцепление, мы корреспондента послали туда, так они его взашей и съемочную группу с телевидения тоже.

– А это учения у них, у военных, – Катя внезапно ощутила, как сильно забилось сердце.

– А накануне ночью местные жители слышали взрывы и стрельбу.

– Это же учения.

– Это никакие не учения, там ваша машина полицейская взорвалась, и мост рухнул, – редактор сверлил Катю взглядом. – Не хочешь говорить, не надо. Мы, журналисты, сами до всего докопаемся.

Катя горько пожалела, что приехала в «Вестник Подмосковья».

Достигнув опять же по пробкам главка в Никитском переулке, она сразу пошла в управление розыска, чтобы передать полковнику Гущину распечатку и флеш-карту с данными анализов.

Спецагент Август Долгов сидел в кабинете у Гущина и пил черный, как деготь, кофе. И вид имел – настоящий, спецагентский, точно только что вышел из схватки с бандой террористов: щегольские брюки и ботинки в засохшей глине, на белоснежной сорочке пятна грязи и копоти, лицо закопченное (видно, что наскоро умылся, но это помогло мало) и светлые волосы – дыбом, как у ежа колючки.

Полковник Гущин тоже пил кофе из крохотной чашечки дрезденского фарфора, которая чудно́ смотрелась в его толстых как сосиски пальцах, и расхаживал по ковровой дорожке у окна, поглядывая то в окно, то на Долгова.

– Вы могли там сегодня серьезно пострадать, – донесся до Кати его ворчливый голос. – Зачем так рисковать необдуманно?

– Я должен был убедиться, что этот грузовик – по сути, кран, погрузчик.

– Эта старая рухлядь, которую сдавали в аренду гастарбайтерам.

– Погрузчик на скорости загнали в карьер, машина была без шофера, кто-то прячет концы в воду.

– Неужели вы всерьез подумали, что, подготовив такую операцию с засадой, с камерами, с прослушкой по периметру, со взрывчаткой, организованная группа решила воспользоваться для выгрузки контейнера вот этой ржавой развалиной? Вы ведь думаете, погрузчик для этого угнали?

– Да, я так считаю, поэтому и в карьер полез. Думал, может, соберу улики.

– Вот тут фотографии с осмотра расстрелянных машин, – Гущин взял с маленького приставного стола папку. – Обратите внимание на пикап, хоть там все и разворочено выстрелом из гранатомета спереди, но кузов целехонек, видите механизм на полу? Это автомат для выгрузки, как в немецких реанимобилях «Скорой».

Долгов схватил фотографии.

– Вот черт, а это я там на месте пропустил, не заметил.

– Бывает, коллега, – Гущин выглядел донельзя довольным. Катя поняла: радуется старик, что вот так «уел» спеца. Замышлялось ведь, наверное, как сотрудничество, координация ведомств, а получилось прямое неприкрытое соперничество. Август Долгов камеры нашел на месте происшествия и труп неопознанный, а Гущина это за живое задело, и вот так он теперь квитается.

О, мужчины! Однако в результате такого выкаблучивания друг перед другом сколько улик уже найдено!

И Катя решила – пора выкладывать результаты анализов, сделанных Евой Ершовой, и вообще рассказать им, где она побывала и что увидела там.

Когда она, постучав, вошла в кабинет (а до этого ведь просто приоткрыла дверь и подслушивала, что они там говорят), Август Долгов встал, вырвавшись из объятий мягкого кресла. Вежливый товарищ.

Они слушали ее внимательно, не прерывая, затем Август Долгов вставил флеш-карту в ноутбук. На экране появились сложные схемы и химические формулы. Он пролистал распечатку. Полковник Гущин взирал на все молча. Даже на «загрязнение органикой» и «следы ДНК земноводного» вроде никак не реагировал.

А как на это реагировать?

– Ну что же, наука в лице этой молодой профессорши биологии сделала пока все, что могла, – сказал Август Долгов. – Satis superque – достаточно и более чем достаточно.

Он заметил жалостливый взгляд Кати, которым она одарила его грязные брюки, заляпанную сажей сорочку и покрытый копотью когда-то моднющий галстук.

– Все-все, понял. Отсюда еду прямо в химчистку. Достаточно и более чем достаточно… это из Катулла. «Ты спрашиваешь, Лесбия, сколько поцелуев было бы достаточно и более чем…»

– Это буквальный перевод, у Катулла звучит иначе: «Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев хватит мне и вполне, что за вопросы?» – сказала Катя, смотря в его светлые серые глаза.

– О, знаете Катулла!

– Scientia et potentia: знание – сила.

– Scire nefas: знать грешно, – Август Долгов улыбался.

– Scio me nihil scire: я знаю, что я ничего не знаю, – Катя напрягала свою университетскую память. А, была не была!

– Sapienti sat: мудрому достаточно. – Август Долгов поднял вверх ладони. – Все, латинский диспут за вами, сдаюсь.

Он юлил, этот «профи», последнее слово латыни осталось за ним. Но полковник Гущин, кажется, этого не заметил. За диспутом он следил, как следят за соревнованиями по кикбоксингу – когда боец нанесет решающий хук в челюсть противнику пяткой!

– Эти данные необычные, – подытожил Август Долгов. – Но вы молодец, что съездили туда, мы теперь имеем представление о месте, из которого нам прислали научного консультанта. И место это, судя по вашим рассказам, весьма продвинутых технологий.

Он смотрел на Катю, отчего-то ей тут в кабинете померещилось, что он вновь процитирует своего Катулла: «Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев…»

Но Август Долгов сказал другое:

– Дайте мне, пожалуйста, телефон Ершовой, я сам с ней переговорю по поводу данных экспертизы. Вчера в морге я как-то забыл, что нужен телефон для постоянной связи. Вы не находите, что она очень симпатичная особа? И очки ей к лицу. Сейчас так мало интеллигентных женщин, неплохо бы как-нибудь встретиться в неформальной обстановке, выпить в баре – ей и мне, нам с ней.

Катя поняла: это такая особая спецагентская месть за то, что она еще помнит университетскую латынь.

Глава 21

Амбрелла: ночная смена

Никто из экскурсантов не опоздал на стрелку на улице Клинской. Ни единая душа! И Даня-Душечка – сталкер и следопыт – отметил это как особый жирный плюс в своей сталкерской работе.

Добрый Смайлик Герштейн вместе с Верой Холодной приехали на такси, и хотя шофер высадил их за квартал от назначенного места встречи, получая мзду, двусмысленно хмыкнул:

– Не ходите, дети, в Ховринку гулять.

Девицы по прозванию Пастушки и бойфренд одной из них явились в черных худи с черепами вместо орнамента, в надвинутых по самые брови капюшонах и дорогих горных ботинках. У каждой Пастушки – рюкзачок за плечами, у бойфренда – рельефная мускулатура под худи и отличный полевой бинокль на ремешке на шее болтается.

– Классная вещь, – похвалил Даня-Душечка бинокль.

– Я подумал, к чему мы близко подобраться не сможем, увидим на расстоянии, – бойфренд Пастушек строил из себя бывалого экстремала.

– А к чему, например, мы не сможем близко подобраться? – спросил с любопытством Смайлик Герштейн.

У него тоже горбатился рюкзак за плечами (Вера Холодная в джинсах в облипочку и ветровке шла налегке, пустой). И все происходящее Смайлик воспринимал рассеянно, как веселую игру для детей, правила которой он, увы, позабыл.

– Ну, мало ли, – Даня-Душечка пожал плечами. – На сафари люди тоже иногда к хищникам подобраться близко не могут. Особенно когда стая кого-то завалила на охоте и рвет, делит добычу.

– А при чем тут сафари, хищники и добыча? – спросила Вера.

Даня лишь поднял брови домиком. Вообще-то правильно, при чем это все? Он то и дело поглядывал на часы. Что там Васька Азаров в своем гараже совсем, что ли, закопался с ремонтом?

– Кого ждешь? – спросила Вера Холодная.

– Да Ваську.

– А что, без него в Ховринку идти нельзя?

– Договаривались же, он тоже собирался сегодня с нами.

С платформы «Ховрино» подошли еще трое – все с форума, девчонка совсем молоденькая, лет шестнадцати, и два парня постарше. Все экипированы как бывалые.

– У меня фонарь десантный, и веревок я прихватил несколько мотков.

Толстяка Рудакова не взяли в поход, как он ни канючил. Последними подкатили на частнике рязанские ребята. Даня разглядывал их – вот ведь сразу представились они ему и геями, и молодоженами, которые хотят свадьбу отметить крутым экстримом. А ведь не скажешь по виду. Парни как парни. Здоровые, кровь с молоком. У одного, правда, темные волосы, неровно выкрашенные в блонд, выглядят как солома. Но в остальном просто гренадеры. Даня глянул на них, на Верку Холодную, которая, увидев рязанских, вся так и заулыбалась, заколыхалась.

Нет, девушка, это не для тебя парнишки.

Если что в Амбрелле случится, я твой герой и защитник. Добрый Смайлик Герштейн не в счет.

Даня-Душечка дал приятелю и компаньону Васе Азарову контрольные десять минут, но тот так и не появился на улице Клинской. И маленький отряд двинулся на экскурсию без него.

До коллектора и тайного прохода на территорию Ховринки – рукой подать. Но Даня-Душечка для начала повел свой отряд в обход.

Помните, как в песне?

Нормальные герои всегда идут в обход.

Они вошли в сумрачный, уже полный вечерних теней парк Грачевку. Для начала Даня показал Упавший Дуб. Огромное дерево рухнуло и перегородило аллею. Коммунальщики уже начали пилить его, отметины бензопил на толстом стволе – точно следы… чьи следы?

– Я тут как раз парком проходил, когда утром народ обнаружил, что дуб упал. Ну и разговоры разные среди местных.

– Какие разговоры? – спросили девицы Пастушки.

– Ну, мол, чудно как-то. Ни грозы, ни бури, ничего. И молния в него не шарахала. Стоял себе такой здоровый и вдруг ни с того ни с сего ночью упал, – Даня с разбегу вскочил на ствол.

– Сгнил, – рязанский молодожен пнул рухнувшего великана.

– Где ты тут видишь гниль? – спросила одна из Пастушек.

– А что, зомби из Ховринки его ночью подгрызли, что ли?

– Пойдемте дальше, – сказал Даня-Душечка.

И они двинулись через темный парк к забору, огораживавшему Ховринку.

Тут Даня проявил свои сталкерские способности в полной мере. Через каждые три шага он оборачивался, прикладывал палец к губам – шшшшш! Порой замирал на месте, поднимая по-дурацки руку вверх, как это показывают в боевиках про спецназ.

Они прошли вдоль забора метров пятьсот. Темный гигант – царица Амбрелла – там, за забором, как неприступная крепость.

– Прямо Мордор натуральный, – один из рязанских пристально вглядывался в корпуса Ховринки. – Можно сначала отсюда поснимать?

И он достал камеру.

– Точно что-то колдовское, – девицы Пастушки тянули шеи. – А мы правда туда пойдем? Прямо внутрь?

Они начали снимать, фотографироваться, и тут Даня исполнил свой коронный номер: положил отряд на землю.

– Тихо! Тихо всем! Ложись, а то заметят!

Они пали на траву и заползли в кусты.

Все тихо.

– А что там? – шепотом спросила Вера Холодная. – Я ничего не вижу.

– Тут нам не пройти. Охрана. Ночная смена, – ответил Даня-Душечка и взглянул на свои дорогие новенькие фирменные часы. – Поищем иной путь.

Они полежали в укрытии минуты три, затем Даня решил, что с них хватит, шоу должно продолжаться. И повел свой отряд снова в обход по периметру забора к тому самому месту, откуда можно видеть Зловещий Рисунок на стене.

– Это здесь, вон в свете фонаря… Отсюда видно.

– Ой, я вижу. Только непонятно, что это, – воскликнула одна из Пастушек. – И как высоко надо было забраться по стене, чтобы это там намалевать.

– Или из окна спуститься по веревке, – сказал рязанский молодожен.

– Где ты видишь тут окно, брат? – спросил Даня-Душечка.

– А я вот на форуме читала, что этот рисунок непостоянный, – заявила умная шестнадцатилетка с форума. – Жители окрестных домов иногда его видят отчетливо, а порой он пропадает совсем.

– Ну, правильно, дождик намочит и смоет, – бойфренд Пастушки уже крутил свой крутой бинокль. – Там знаки какие-то, символы. Краска черная.

– Кровь тоже черной кажется в электрическом свете, – изрек многозначительно Даня-Душечка. – И вы абсолютно правы, это какие-то символы. И окон там нет, чтобы спуститься. А вот чтобы вскарабкаться туда по стене… Я бы сказал, надо очень постараться.

– Ну, с альпинистским снаряжением это несложно.

– Некоторым… тем, про кого тут возле Амбреллы особо не говорят вслух, никакое снаряжение не нужно.

– Некоторым – это кому же? – осведомился Смайлик Герштейн.

Но Даня-Душечка нацепил на себя этакую маску непроницаемую. И коротко бросил:

– Нечего тут долго торчать, идем дальше.

По пути он шепотом развивал свои прежние идеи, которые уже слышали Вера Холодная и Смайлик Герштейн, о том, что «там внутри главное уметь быстро бегать и прятаться, если что».

– Если что? – шепотом осведомлялся отряд.

После экскурсии к Упавшему Дубу и Зловещему Рисунку эти вопросы звучали как-то особо.

Да и тьма сгущалась.

Тьма сгущалась над Амбреллой – царицей ночи.

К платформе «Ховрино» подходили уже полупустые электрички. Грохотали товарняки и пассажирские поезда.

На окрестных улицах рассосались все пробки, в окнах многоэтажек зажигался и гас свет.

Давно уже тускло сияли фонари на улице Клинской. Манили, звали, туманили разум.

И внезапно поднялся сильный ветер – налетел с севера, явно давая понять, что тепло летнее не вечно, близятся холода.

Они то шли вплотную к забору, то уклонялись от него, снова вернулись в темный парк Грачевка и затем опять очутились на улице Клинской. И когда все уже устали и второе дыхание еще не открылось, Даня объявил короткий привал.

– Верхом не пройти, везде охрана, – сказал он.

– А мы вообще никого не видели, – загалдели шепотом экскурсанты.

– Так охрана на то и охрана, чтобы глаза таким, как мы, не мозолить. Но от меня им не скрыться. Решено, идем низом – через коллектор.

– Под землей? – тревожно спросила Вера Холодная.

– Я же сказал, через коллектор по трубе.

– А там что, канализация? Говно плавает? – Вера Холодная, дочка вице-губернатора Подмосковья, не стесняясь высказала общие опасения. – Мы что, пойдем через говно?

– Может, кто-то уже струсил? Отказывается от ходки в Амбреллу? – Даня оглядел экстремалов.

– Да нет, просто мы немного устали, дай передохнем, – сказал рязанский молодожен. – Мы лично точно идем, мы с Рязани специально приехали. И потом, это такое место, такая аура, «Обитель зла» – это про Ховринку снимали. Если сверху на больничные корпуса смотреть, то там знак такой предупреждающий Биохазард – типа опасности. И кто, интересно, все это спроектировал так? А потом все взяли и бросили, потому что место сильно нечисто.

– Вы слышите? – Даня настороженно прислушался.

– Нет, а что?

– Отдыха не будет. Скорее, все за мной, вниз.

Они почти бегом устремились за ним – он вел их как овец, как милых славных овечек, которые бе-ееееее!

Пригнулись, нырнули в трубу.

– Ой, как тут воняет! – запищала Вера Холодная.

Но почти сразу же вышли наружу – уже на той стороне за забором на территории Ховринской больницы.

Ветер ударил им прямо в лицо.

Свежий холодный ночной ветер.

– Ну вот, мы здесь, – Даня указал на корпуса, на мрачный двор-колодец – один из трех, ближайший к коллектору. – А теперь быстро двор пересекаем, стараемся держаться у самой стены и избегать не освещенного прожектором участка.

– Почему? Зачем ты хочешь, чтобы мы держались на свету? – спросил Смайлик Герштейн. – Сам же говорил – тут охрана.

– Охрана сюда не заходит. И не поможет нам.

– Почему?

– Потому что это Двор Крикуна. Всё, бегом!

Вбежали внутрь в бетонный короб вестибюля больничного корпуса. Сюда, в разбитый вестибюль, еще проникал свет прожектора, освещавшего ограду, но когда вошли в левый коридор, ведущий к следующему корпусу, пришлось включить фонарики.

Пятна света ползали по бетонным стенам, испещренным граффити.

– Да тут до нас целый табун успел побывать, – присвистнул один из рязанских молодоженов. – Натоптанное место.

– Это только начало. И шшшшш! Не шумите тут, – Даня-Душечка оглянулся.

– Почему?

– Потому что Двор Крикуна все еще близко, а это его территория. Угодья.

– Какие еще угодья?

– Люди рассказывают, что охотничьи, – и Даня махнул рукой: айда, углубляемся в брюхо Амбреллы.

И они углубились. Мрачные темные коридоры, глухие бетонные боксы, стены кирпичные.

Вот добрались до относительно сносно сохранившейся лестницы на верхние этажи. Начали карабкаться, чтобы посмотреть на все три двора Ховринки сверху. Дошли аж до восьмого этажа. Даня следил, чтобы все держались у стен, ни в коем случае не приближаясь к темной глубокой шахте для лифта.

– Вот то самое место, откуда бросился один мужик, теперь двор внизу называют Двор Разбившегося Насмерть.

Все сгрудились у темного проема. Странный вид открывался отсюда, с восьмого этажа Амбреллы: море огней огромного города, но все это не здесь, а там, за периметром ограды.

А тут лишь тьма, высокие, как утесы, пустые корпуса, тени – там во дворе внизу, шорохи, шорохи…

– Вот, слышите? – внезапно спросила Вера Холодная, обернув к двери, в которую они только что вошли, настороженное, раскрасневшееся от крутого подъема личико. – Вот снова, слышите?

– Я ничего не слышу, – сказал Смайлик Герштейн.

– Звуки… Пока мы по лестнице поднимались, мне все казалось, что за нами идет кто-то.

– Тут такое бывает, – сказал Даня-Душечка.

– Что, преследователи незримые? – бойфренд одной из Пастушек скривил мину.

– Нет, просто чудится иногда, тут ведь кругом сквозняки, ветер.

Бойфренд одной из Пастушек наклонился, поднял с пола осколок кирпича и запустил его в окно.

Спустя несколько секунд они услышали глухой стук – кирпич ударился о плиты Двора Разбившегося Насмерть.

А потом сразу откуда-то снизу донесся еще один звук. Словно что-то прошелестело, проползло, царапая шероховатые стены.

– Вот! Это что? – прошептала Вера Холодная.

– И мы тоже слышали, – Пастушки прижались друг к другу.

– Это не ветер, на ветер не похоже, – сказал Смайлик Герштейн.

– Давайте-ка спускаться, там еще одна лестница есть целая, только надо пройти весь этаж, – Даня указал в направлении темного провала.

Они медленно брели по усеянному битым кирпичом и щебнем полу. Стены тут тоже расписаны граффити, но уже никто не шутил, что это место «натоптанное».

Все так же медленно и осторожно начали спускаться по ступенькам. Тут сохранилось даже некое подобие перил в виде железных брусьев.

– Вот сейчас опять, вы слышали? – Вера Холодная, то ли самая «остроухая», то ли испуганная больше остальных, снова замерла на месте. – Кто-то идет за нами.

Все остановились на площадке между четвертым и третьим этажами.

Тихо все.

Бетонный свод над головой как крышка гигантского пенала.

– Давайте спустимся совсем вниз, – предложил один из рязанских молодоженов. – У меня что-то от этой лестницы чертовой голова кружится.

Спустились, но в другом месте – далеко от вестибюля.

– Я поведу вас в следующий корпус, – объявил Даня-Душечка.

Он оглянулся на свой маленький отряд. Все как-то сбились в кучу, и вид у всех уже не веселый, не бодрый. Но оно и понятно, такой марш-бросок вокруг периметра, потом коллектор, подъем на восьмой этаж, а затем спуск.

– Сейчас мы пройдем вдоль стены, на которой тот самый Зловещий Рисунок снаружи, – пояснил он. – Но на улицу нам лучше не показываться.

– А что, Крикун нас услышит? – хмыкнул бой-френд одной из Пастушек.

– Заткнись, – велела Пастушка.

А ее подруга спросила:

– А кто такой этот Крикун?

– Тот, кто кричит по ночам, – сказал Даня. – Люди говорили, кто тут ходил до нас. Но когда охотится, он молчит. Его не слышно. Вот как сейчас.

Все начали оглядываться по сторонам. Пятна фонарей ползали по стенам.

Какие огромные трещины в этих стенах…

Сколько тут дыр в полу…

Сколько непроглядных темных проемов, уводящих глубоко в недра Амбреллы.

Вдоль стены все уже буквально крались.

Даня свернул в один из коридоров, и они растянулись за ним цепочкой. А потом все снова как-то сгрудились, словно никто не желал замыкать шествие в темноте.

Внезапно потянуло сквозняком, а потом долетели еще запахи – паленого и нечистот.

– Там впереди свет, костер, ой, что это?! – Вера Холодная, отпрянув, наткнулась на Даню, прижалась плечом к его груди. В другое время он бы обнял ее крепко, и пошел куда подальше Смайлик Герштейн, зависший где-то там в арьергарде. Но сейчас было не до нежностей.

Даня отстранил Веру рукой, сделал знак, чтобы никто не шумел, и…

Они вышли в зал, усеянный мусором, картонками, ящиками, с огромной дырой в потолке, куда спиралью вился дым маленького костерка, разложенного в центре зала.

Возле костерка сидели трое, и они уже поднимались – грязные, лохматые бродяги. Двое одеты в замызганные куртки, а на одном что-то вроде старой черной рясы или халата и сивая борода клочьями.

– Вам что тут? Чего забыли? – хрипло спросил один из бродяг.

– Все, все, мы уже уходим, – Даня попятился.

– Так сразу и уходите?

– Отчего же так скоро? – осведомился бородач (не пойми кто, то ли ряженый, то ли уличный проповедник-хиппи, то ли поп-расстрига, этакий современный Варлаам). – Проходите, может, это Господь привел вас сюда, пути его неисповедимы…

Амбрелла, это твои пути неисповедимы…

Больница эта – край чудес…

Зашел в нее и там исчез…

– Мы уже уходим, это все ваше, нам ничего тут не надо. – Даня поднял руки.

– А я дарю вам и кров, – бородач повел рукой, – и стол, и очаг.

– Телку хоть одну нам оставьте! Бог и тот велел делиться.

– Моисей провел народ свой через пустыню и пришел сюда, в землю обетованную.

– Телку, я сказал, оставь нам, вот эту!

Корявый палец уперся в Веру Холодную. Щелкнуло лезвие выкидного ножа.

– Сиськи твои зацелую, откушу…

– Все, делаем ноги быстро! – скомандовал Даня.

Он схватил Веру за руку, и они помчались назад в темноту.

Топот…

Эхо…

Темные коридоры…

Кто-то из них споткнулся и упал, тут же поднялся на ноги и помчался, обгоняя остальных.

Топот…

Эхо…

Эхо…

Они влетели в зал без окон – такой огромный, что он походил на Белорусский вокзал. Свет фонарей уперся в арматуру железных балок наверху, на потолке, высоко над головой.

Все запаленно дышали. Никто отряд не преследовал.

– Оторвались, – сказал Даня и сел на корточки.

Остальные буквально повалились – кто сел, кто сполз по стене.

– Тут полно неадекватов, особенно ночью, – сказал Даня. – Прежде еще больше было, но охрана палит, остались самые наглые и самые опасные.

– Веня, – Вера Холодная обернулась к Смайлику Герштейну, – Веня, ты почему за меня там не заступился?

– Все же сразу побежали.

– Этот гад хотел меня… он хотел меня изнасиловать. Почему ты за меня не заступился?

– Малыш, я…

Даня слушал этот диалог, закрыв глаза. Повезло… это называется крупно повезло с этими долбаными бомжами. Пусть и дальше повезет, ведь их ночная экскурсия еще не кончена.

– Не смей ко мне прикасаться, – Вера ударила по протянутым к ней рукам Смайлика, – не смей меня трогать. Тот ублюдок хотел меня изнасиловать, а ты ничего не сделал, не защитил меня!

Рязанские молодожены достали сигареты. Сначала угостили всех, потом щелкнули зажигалкой. Пастушки и бойфренд закурили. Троица с форума – шестнадцатилетняя девица и два крепких парня – закурили тоже. Даня почуял сладкий запах марихуаны. Понятно все с этой троицей. Явились в Амбреллу ловить кайф.

– Их только трое, и они пьянь, на ногах еле стоят, а нас вон сколько, – сказал один из крепких парней, пуская дым колечками. – Девушка, я бы за вас заступился. Но командир приказал отступать.

Вера Холодная окинула его презрительным взглядом:

– Да пошел ты.

Она встала. Посмотрела вверх на потолок – железные ржавые балки.

– Все, хочу на воздух, давайте выйдем во двор.

Даня огляделся по сторонам – когда бежали… куда бежали… В Амбрелле лохам-новичкам заблудиться раз плюнуть, но он ведь опытный сталкер.

– Нам надо вернуться в тот коридор и пройти немного назад, – сказал он.

– Но я не хочу назад. Тут вот есть проход, и отсюда сквозняком тянет.

Вера сунула руки в карманы джинсов и пошла через зал к темной дыре на дальней стене.

И в этот момент они все услышали этот звук. Что-то проскребло, прошелестело, царапая шершавый бетон.

А потом послышалось низкое гортанное – то ли вой, то ли рычание.

Луч фонаря Веры, такой тонкий и жалкий, уперся в противоположную стену, на этот самый пугающий звук, и они увидели на фоне провала в стене… силуэт.

Кто-то пригнулся, словно изготовившись броситься на них из темноты.

Шорох…

Вера дико закричала, отпрянула, споткнулась, упала на спину.

Все разом вскочили. Свет их фонарей заметался по стенам, шаря, ловя, что же это было… где ОНО…

Звук повторился – громче, мощнее, – что-то совершенно непередаваемое: какой-то утробный клекот, вой, наполнивший сердца их ужасом. В нос ударил резкий отвратительный запах.

И в свете своих мятущихся фонариков они увидели на фоне бетонной стены нечто приземистое, припавшее к полу – лоснящееся то ли от жира, то ли от слизи, багровое, словно лишенное кожи, шкуры, которую с него содрали, покрытое сетью белесых вен и язв тошнотворного вида.

ОНО поднялось с четверенек на дыбы, и его выросшая тень достала до потолка, до самых железных стропил.

Пастушки, визжа, бросились прочь, не разбирая дороги, сбили с ног Даню-Душечку. Все смешалось разом – топот, вопли ужаса. К упавшей Вере Холодной бросились рязанские молодожены, схватили ее за ноги и волоком потащили из зала. Даня видел, как ошалевший Смайлик Герштейн помчался в боковой коридор следом за улепетывавшей шестнадцатилеткой с форума, которая на ходу отстегивала лямки рюкзака. Самого Даню рывком поставили на ноги сильные руки одного из «крепких парней» – любителей травки.