Текст книги "Отойти в сторону и посмотреть"

Автор книги: Татьяна Соломатина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Но кто-то же должен что-то делать для этого. А не просто сидеть и ждать, пока таблица Менделеева приснится! Или, по-твоему, это случайность – что таблица Менделеева приснилась именно химику? Почему не рыбаку или плотнику?

– Может, и снилась. Только, проснувшись, плотник примерил странный сон на своё плотницкое дело и понял, что для него от этой белиберды толку никакого не будет, и выбросил из головы.

Все замолчали. Отец разливал чай по пиалам.

– Всё равно! – хоть я и не могла так умело плести кружева софистики, но кое-какие мысли по поводу неявно роились в голове. – Можно просто принять гипотезу о веществе времени как исходную. Пусть и на веру! И действовать, исходя из этого.

– И как бы ты действовала?

– Не знаю… Пока не знаю. Но я подумаю. Или…

– Или?..

– Да нет, ничего… Спасибо за чай. И спокойной ночи всем. А то я уже чувствую, как с потревоженной паутины времени на меня сыплются странные комочки вещества, очень похожие на засушенных мух…

Ушла.

Ладно. Чёрт с ним! Посмотрим, что это значит: шар там забрал это

время

Я закрываю за собой дверь в комнату на шпингалет и прикрываю окно. Что так духота, что эдак. Зато голоса с террасы становятся совсем неразборчивыми, и можно не прислушиваться. И так понятно, что ближайшие минут десять будет обсуждаться «что это на неё нашло?».

Достаю из-под подушки две половинки прежнего шара, маленький целый шар и письмо. Думаю, может, перечитать, но… зачем? Всё понятно. Как всегда. Объяснения пространные – указание точное.

Прячу половинки и письмо обратно под подушку. Беру в руку маленький шар. Встаю и выключаю свет. Возвращаюсь к кровати. Сажусь поближе к окну. Из-за неплотно прикрытой рамы – стрекот, далёкие крики чаек, какие-то попискивания, лёгкий шелест и слабое тление южной ночи. Верчу шар перед носом. Кажется или он на самом деле испускает чуть заметное голубое сияние?.. Нащупываю пальцем небольшое отверстие. «Это не опасно…» Да уж. Письмо-то написала я. Вне всяких сомнений! Наверняка бы не стала саму себя подвергать опасности… что я, сумасшедшая, что ли?! «Вспомни птиц …» Понятно, о чём это она. В смысле… я. Ну, не помню, как оказалась дома тогда… Не помню!.. А может, узнаю наконец? И с крестиком тогда в пустыне… Почему именно эти истории? Мало ли со мной чудно́го происходило… А что будет, если взять и как долбануть по шару молотком?! Чушь!

Всё это что-то напоминает… Типа «съешь меня», «выпей меня»… Ага. И ещё «посмотри в меня»!

Ладно. Посмотрим…

Две половинки маленького шара и ещё один свиток с лёгким стуком падают на половицу под ногами. И в тот же миг крупная ночная бабочка глухо бьётся снаружи о стекло… Как будто

в отчаянии

…сгусток чего-то мутного, шокирующего, страшного метнулся перед внутренним взором. Боль? Память о ней? Ожидание её? Доля секунды. Как тень.

И всё…

Море. Солнечное, слепящее. Ветер, как новорождённый, играется с мелкой искрящейся рябью. И небеса. И берег. Там отец. Простыня, натянутая на каких-то палках ярко-белым пятном среди седых валунов и гальки.

Ты видишь.

Или знаешь?..

А может быть так, что ты видишь то, что знаешь? И поэтому оно есть?.. Но оно же есть! Вот оно, море… Странно. Ты как бы зависаешь над ним. Метрах в двух. Может, в трёх. Всё это так забавно… в метрах. Ты просто «над». И видишь берег.

Но – да! Море, ветер, солнце… Ты видишь. Ты вместе с ними. Радуешься. Это так здорово! От солнца нет жара. Но оно здесь. Яркое, слепящее. Море. Без плеска и солоноватого привкуса брызг на губах. Но и оно здесь. Игривое, ласковое. Самое любимое! И ветер… Он не касается тебя, но он здесь. Они все здесь.

Вот они. И это здорово. Здорово видеть собственное знание!

А вот отец… Это другое. Он там. Правда, там. Ты видишь знание о его фигуре, что выходит к полосе прибоя и смотрит вдаль. Но и он сам там. Он не просто то, что ты видишь. Он как бы с тобой. В тебе. Но там. Не здесь. И знание того, что там– это берег. Как место. Простыня, валуны – там. И здесь. А отец там, но не здесь, но в тебе…

Что-то не так. Это видно в знании. Фигура отца вновь у кромки прибоя. Она нервная. Ходит туда-сюда… Но это там. А в тебе что-то надрывается от того, что это не здесь.

Там, в знании, прошло уже два часа. Два часа, как тебя нет. Но это ещё не здесь. Это есть в твоём знании про то, что там. А здесь, но из там, за твоим знанием, поднимается волна. Этот сгусток… Маленькая тень чего-то огромного, страшного. Там… У него в сердце. В сердце отца. Твоё знание о его сердце – это твоё сердце… Он должен знать, что ты здесь! Так высоко паришь над волнами. Ведь совсем не далеко… Должно быть видно…

Но это твоё знание о его сердце! А тамего сердце накрывает волна!

Но твоё знание о его сердце – это твоё сердце. И ты знаешь волну. Не маленький сгусток. А мутную мощь ужаса и скорби. Отчаяние. Твоё знание не видит страха. Оно видит скорбь. И оно видит волну. Волна – это и есть муть скорби. Она заполоняет лёгкие, она взрывает сердце, скручивает жилы и мышцы в тугие жгуты, и они лопаются… Там… Но в тебе.

Вдруг обуревает желание обернуться. Туда – откуда приходят море, и ветер, и солнце… Но знание не хочет поворачиваться. Лоскутом ярко-белого полотна где-то в стороне проносится простыня. И уносит с собой знание о мутной волне скорби, разорвавшей знание о сердце…

Ты хочешь повернуть эту боль вспять. Вновь ощутить эту волну и победить её… Но вместо этого узнаёшь лики скорби. Сгусток безразличия, как мешок с мёртвой рыбой. И вот уже сердце матери взрывается, и его ошмётки добавляют розового в орнамент моющихся обоев на кухне вашей московской квартиры.

Дед наливает рюмку и кладёт сверху маленькую горбушку чёрного. И его сердце, отравленное пакостями войны, болью и состраданием, – взрывается. И уносится через открытую балконную дверь третьего этажа куда-то туда, в цветущие шумные тополя.

И бабушкино сердце плачет слезами, и влажный тополиный пух облепляет её милое лицо…

Белая простыня сереет, уменьшается и сливается с низкими облаками, окутавшими вершину Кара-Дага. Сереет и море. Сереют ветер и солнце… Исчезают контуры, цвета, формы…

место

Знание говорит, что местоважно. Для чего? Ни для чего. Но оно быловажно три дня. Поэтому ни для чего.

Теперь только – когда. Но и само когдане важно для чего-то. Оно будет важно от трёх дней до девяти. Ничего важнее когда.

Местабольше нет. В никакой серости есть только

когда

Бесконечные слоящиеся тени воздуха над безликой равниной серого моря, скатывающегося с обрыва невидимого горизонта бесшумным водопадом.

И вот уже нити воды и воздуха сплетаются. Их не различить. Как необратимый поток, они тянут с собой что-то похожее на память – туда, в бесшумное ничто. Бесконечный серый струящийся дождь. В безымянном пространстве. В каждой капле которого живёт чешущееся от укуса комара предплечье и огрызок карандаша, собака, спящая на ступенях у подъезда, и тихий плеск воды на ночной рыбалке, холодок уксуса на пылающих от жара пятках и красная клякса крови на белой блузке, свисток из стручка акации и… И… И… И….

Иссякнет ли? Не важно. Или важно?.. Ты – дождь. Безликое безымянное ничто. Существующее ни для чего…

Сто девятнадцать миллионов восемьсот тридцать шесть тысяч четыреста две капли. Каждая как один вдох. И каждая теперь должна сделать свой выдох…

С последней каплей исчезает когда.

Теперь важно только

здесь

После девяти дней до сорока важно только здесь. Не место. А то, что внутри. Что может сделать «здешним» всё, что угодно. Или что нужно. То, что делает правым только твоё. То, что делает правым… Это не местои не когда. Это только здесь. Как сердце отца было не там, но было внутри…

Ты – жемчужина в раковине. Слой за слоем. В темноте и надежде. Слой за слоем…

Перед правотой не устоять. Только принимать. Тебя нет. Только принимать.

Пока я не я… Покаяние.

Слой за слоем. Слой за слоем…

А после…

Правота знания, как узкая полоска света, как струна. Серебряная струна, которая вот-вот лопнет…

…две половинки маленького шара и ещё один свиток с лёгким стуком падают на половицу под ногами.

И в тот же миг крупная ночная бабочка глухо бьётся снаружи о стекло…

Фу! Противная какая!

Я нагибаюсь и, пошарив руками по полу, нахожу свиток.

Надо бы встать, включить свет… Но вдруг замечаю, что буквы слегка фосфорицируют. Ай да молодец! Всё предусмотрела. А то, конечно. Если свет – отец обязательно заглянет…

Ну что ж, почитаем:

«… а теперь слушай внимательно… »

Вот так вот! Ни «здрасьте», ни «как дела?». Хотя понятно, уже здоровались. Чего теперь церемониться…

«… Я – это ты. И ты это уже знаешь.

«Что», «почему» и «как»?

Будь терпелива.

Хотя я уже слышу твои мысли: «Наверное, я прожила чёртову уйму времени. И там, в далёком будущем, наконец-то изобрели способ «пронзать» время, и я решила пообщаться с собой, той, что ещё юна, как ландыш…» Бла-бла-бла и всё такое.

Следующей твоей мыслью наверняка будет: «А как же парадоксы времени? Вмешавшись в своё прошлое, я повлияла и на ту себя, что решила так поступить…»

Но ты же умная, Принцесса. Поэтому тут же найдёшь ответ: «Наверное, в этом и состоял мой план. Там, в будущем. Повлиять. Но повлиять не просто так. А повлиять намеренно. Строго определённым образом…»

Тпру! Остановись. Дальше останется только выдумать детективный сюжет. Про плутоний, террористов и письма самой себе с предупреждением об опасности.

Всё не так. Совсем не так!

Но будем последовательны. Начнём с условий задачи. Ты должна знать то, в чём не приходится сомневаться.

Да. Я – это ты.

И это стало возможным благодаря вмешательству. Которое – в свою очередь – стало возможным благодаря открытию. Если так можно сказать, конечно… Ибо открытие – явление самодостаточное. Когда что-то просто открывается, и ты понимаешь, что это было всегда. И всякие там фантазии про путешествия «сквозь время», да ещё с использованием каких-то непонятных механизмов… Всё чушь! Открытие – это как кровь. Ты можешь читать про неё и её свойства, знать физику и химию, но только когда ты впервые порежешь палец – ты узнаёшь, что она действительно есть и течёт в тебе!

К чему привело вмешательство?..

К тому, что ты… Я! НИКОГДА не была на вершине тойскалы.

Так, знаешь ли, и не решилась выйти на «полку»…

И мне НИКОГДА не возвращало потерянный крестик весёлое существо пустыни.

Промотавшись до вечера в песках, я обозлилась, скисла и вернулась ни с чем. Однако моя шурпа очень понравилась Максу…

Я НИКОГДА не созерцала блики времени, перед тем как провалиться в них вместе с песчаной бурей.

Ты к тому моменту уже изменилась. И я уже не была тобой. Но сама ещё не знала этого. В тебе поселился покой, подаренный пустыней. А я всё так же предпочитала злиться на «бездельного» Лёху и страстно желать половить на спиннинг. Только с Максом. И чтобы за тысячу километров от остальных…

И я не полезла в эту расщелину за крабом.

Потому что… просто побоялась. И провела день, злясь и скучая, потому что…

Потому что я НИКОГДА так и не призналась себе в своих чувствах. Ни себе, ни тем более ему. И это «никогда» случилось всего пять дней спустя. Когда мы с отцом получили телеграмму, в которой сообщалось, что Макс погиб.

Вот такие вот подобные переменные у этого уравнения… »

Руки опускаются сами собой. Лицо горит.

Я ничего не понимаю, кроме того, что через пять дней Макса не станет.

Распахиваю окно.

Звуки ночи – как и вовремя включённые соседом за стенкой Битлы – возвращают немного трезвости мыслям. Я продолжаю:

«… 21-го он уехал в экспедицию. Куда-то в горы. До места добирались на машине. В ущелье на дороге к перевалу случился небольшой затор. Оползень. Вроде было небольшое землетрясение. Все стояли и не знали, что делать. И ещё они не знали, что выше по ущелью землетрясением повредило плотину.

Время было к вечеру. Когда уже решили устраиваться на ночлег, там, наверху, запертое в тисках гор и бетона небольшое красивое водохранилище вырвалось на свободу. У Макса ушки на макушке – ты же знаешь. В одной из машин ехали альпинисты – тренироваться в базовый лагерь. И ещё семья с тремя детьми – возвращались домой. Надо было подняться по стене хотя бы выше уровня осыпи от обвала – тогда ещё оставался шанс. Альпинисты поднялись быстро. Остальные в это время вязали люльки внизу. Успели поднять детей, их мать и ещё одну девушку-студентку из группы Макса…

Сель унёс с собой всё. И осыпь, и машины, и дорогу, и всех, кто оставался внизу. Тела́ даже не искали…

И я решила.

Мужчина-Король и его Принцесса. Вам так не хватает этого обоим. Предрассудки, ужимки… Кара эпохи лжи! Я подумала – ну, пусть хотя бы лет… двадцать, например. Почему нет? Хорошая цифра.

Счастье-то не в том, чтобы знать, какой мир на самом деле. А в том – с кем ты в этом мире. Мир-то всё равно такой, какой он есть. Вне зависимости от того, чем он представляется лично тебе.

Доживёте вы или нет – я не знаю. Тобудущее мне неизвестно. То есть, оно могло бы быть мне известно, и сейчас всё ещё может. Но с того момента, как я изменила то, что изменила, прямой путь к причине превратился для меня во вселенную возможных сочетаний. Попасть можно. Но разве что случайно буду проходить мимо. Да и то не факт, что пойму – вот оно. Слишком невероятно, чтобы полагаться на такой вариант. Но на тот случай, если доживёте – там, в конце письма, найдёшь запечатанную в пластик «таблетку». Она открывается просто. Нужно повернуть верхнюю часть – с инициалами – относительно нижней против часовой стрелки на четверть оборота. Выбери любое безлюдное место. Но помни, ты не должна открывать её. Это должен сделать Макс. А ты будь не ближе двадцати шагов от него. И главное – механизм откроется не раньше, чем через двадцать лет ».

Что значит: Макс?! А разве он… ну да, ведь он же ещё не… Господи, я даже не успела подумать, что ведь ещё можно что-то сделать!

«Останови свои сумбурные мысли! Я просто кожей чувствую их. Ведь объединяет нас всё равно нечто большее, чем то, что разделяет.

Макс уедет в экспедицию 21-го июня. Сейчас 18-е, если ты решилась заглянуть в шар сразу – а я в этом нисколько не сомневаюсь, зная… нас, то у тебя два дня.

Предвидя логический ход твоих рассуждений, я сразу хочу сказать: за тех людей, что спаслись, – не беспокойся. Я всё выяснила. Там вообще никакого землетрясения не было. Просто кое-кто изрядно крупный прогулялся по ущелью в полубессознательном состоянии. Брёл там сквозь всё подряд, цепляя то время от времени, то время от места, то… В общем, этот дурак с работы возвращался, ну и… Кто он – лучше не спрашивай. Это описать даже мне не под силу. Да и не важно. Мало ли где, что, с кем, когда приключается. Бесконечность – это ведь всего лишь способ, с помощью которого мир хранит информацию о самом себе… Короче! Он там сначала скалу коленом зацепил, а потом попить остановился. Отвлёкся. А там плотина эта…

Не знаю, как объяснить. Но вкратце – то, что я поставила тебя в известность, нарушило известный мне путь. Я как бы лишила себя возможности найти прямую дорогу к причине. Чтобы воздействовать – нужно попасть. По крохам собрать вещество. С тобой – другое дело! Мы же – одно… В некотором смысле. Это как коридор в знании. А с прочим, если схема нарушена, проще пересчитать пылинки на полках в музее. Вероятность, что попадёшь, есть. Это утешает. Но одна из бесконечности. И как понять, что заглянула в нужный кинотеатр? И кино то же, и зрители. Но пока не разберёшься, что при строительстве фундамента под угол бросили серебряный полтинник, а не никелированный гривенник, так и не поймёшь, что не то, не то, не то… От этого с ума можно сойти! Поэтому я не могу найти… этого – что бед натворил. Но тех людей я видела живыми и сейчас вижу.

Ты спросишь, почему я не предупредила Макса? По той же причине. Раньше – до той скалы, когда я первый раз вмешалась, – могла бы. После – нет. Схема была нарушена, и путь растворился в бездне вероятностей. Но подумай… Предупреди я Макса, я потеряла бы возможность найти… себя. Прости, тебя. Он бы спасся, но что бы тогда изменилось? Он просто остался бы жив… А это не так важно, как принято считать. После того, как шар вернул тебе утраченное время, ты уже должна кое-что чувствовать, правда? Я верю, что ты… поверишь.

Целую тебя ».

Всё.

Я откладываю письмо. Голова идёт кругом…

И вдруг я вспоминаю. Вспоминаю со всей ясностью неведения, со всей неожиданной готовностью. Вспоминаю. И Отчаяние,и Место,и Когда,и Здесь…

Ноги вдруг оказываются безумно далеки от привычных ощущений. Руки вытягиваются, неравномерно наливаясь весом. Метаморфоза сплетает тело и сознание во что-то одно. Неуклюжее, асимметричное. И оно вращается неравномерной массой на острие невидимой иглы Вселенной. Я знаю, что могла бы испытать ужас. Могла бы… – и моя Память [14]14
  Имеется в виду филогенетическая память. Которую, разумеется, никто не щупал. Как, впрочем, и время.


[Закрыть]показывает мне его пределы. Удивительные, нечеловечески безграничные просторы ужаса, очищенного от всего мне известного.

Я могла бы испытать удивление. Могла бы… – и Память показывает мне глубину своей жажды. Глубину, похожую на скорость без предела. Выдох покоя.

Я знала, что могла бы вернуться. Могла бы… И Память подсказывает мне…

Когда я возвращаюсь, за абрисом окна тихо струится ночь. На какой-то миг кажется, что я вижу сами струи, из которых соткана картина чернильной тьмы. А за ними странные очертания. Не то зданий, не то огромных деревьев непривычной формы. Только одно почему-то мне известно наверняка. Нет. Я не вижу этого. Но знаю – там, за плотно сплетёнными нитями ночи – день. И в этом дне высоко в небе парит голубое солнце. И… что-то во мне изменилось навсегда.

Глава третья: Макс

Если возможности твои ограниченны, всё равно действуй; ибо только через действие могут возрасти твои возможности.

Шри Ауробиндо

– Мне нужно вернуться!

– Что?

– Проснись!

– Что случилось?

– Мне нужно вернуться!

– Куда?

– В Москву!

– Ты что, сдурела?! – отец смотрит на часы. – Четыре утра! Какая шлея тебе под хвост попала?!

– Я не могу сейчас всего объяснить…

– Не понимаю… Только сидели вместе… Что успело произойти?

– Успело.

– Дурость какая-то!

– Мне срочно нужно в Москву! Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Понимаю, что только сидели за столом – и всё было нормально… А потом ты будишь меня посреди ночи…

– Уже рассвет.

– Ты можешь толком объяснить, что случилось? – в его тоне уже искрятся первые нотки раздражения.

– Пап! Клянусь, я всё объясню… потом. Ладно?

– Нет. Не ладно! – нотки на глазах сливаются в колокольчики раздражения, грозя перерасти в наковальню злости.

– Просто будь мне сейчас другом. Настоящим. Который может не знать, не понимать, но доверяет. Который боится – но верит. Обижается – но прощает. Который поможет в нужный момент не для того, чтобы поставить галочку, а согласен ждать вечность, чтобы просто узнать, что у тебя всё в порядке… Не знаю, что ещё сказать. Я должна быть в Москве сейчас, так или иначе. И я там буду. Ты можешь помочь мне, но не помешать. Разве что свяжешь по рукам и ногам. Правда, придётся ещё и кляп воткнуть. Потому что я буду кричать…

– Дикость какая-то! Я ещё раз спрашиваю, ты можешь объяснить, что случилось?

– Сейчас нет. Это только всё осложнит.

– Ну, нет – значит, нет!

– Нет?! Значит, то, что я только что говорила, для тебя ничего не стоит? Ты не можешь быть мне даже другом?

– Я твой отец!

– И что это значит, по-твоему? Делайте что хотите, только меня не трогайте? А тут матери нет, и вся ответственность на тебе?

– Да она меня убьёт!

– Это всё, что тебя волнует? А я думала, быть отцом – это не только уметь принимать решения, но и принимать их. Единолично, властно. Может, и ошибаться. Но уж точно никогда не бояться. Время рассудит… Да уж… Но оно судит только сильных.

– Всё, хватит. Это слишком, – он вдруг смягчается. Ага, меняет тактику. – Так радовалась, что получилось поехать… И мать осталась… Я думал…

– Ты не будешь меня связывать по рукам и ногам?

– Я надеюсь на твоё здравомыслие, – по тону понятно, что всё безнадежно. – Отпустить тебя одну через полстраны, неизвестно почему и зачем, я не могу. Можешь думать что хочешь. И время действительно рассудит, тут ты права. И я знаю как.

– Ты не знаешь.

Вернувшись в свою комнату, я сильно хлопаю дверью. Не потому, что зла. А потому что он ждёт, что я буду зла. Значит, всё как обычно. Так он будет думать. Покараулит, конечно, часок. Для порядка и совести. Но ничто так охотно не заполняет предрассветные часы, как

сон

… – Хиппуешь?

– Сублимирую.

– Чего?..

– Подбросите?

– А тебе куда?

– В Москву.

– Эка дала!

– Беда у меня дома. Срочно надо вернуться.

– А-а… Ну ладно, садись. Я до Симферополя. Всё ближе. Что стряслось-то?

– Человек при смерти.

– Родня?

– Да.

– Понятно. Бывает. У меня, вон, тоже в позапрошлом годе, тёща… Золото, а не тёща! С Питера возвращалась – сестра у неё там, – так представляешь…

Представляю, представляю, представляю…

Я и не голосовала. Зелёный запылённый «Зилок», охнув и взвыв тормозами, остановился на обочине чуть впереди. К этому моменту я успела отойти от посёлка километра на два. «Пик Ленина» уже остался за спиной.

– …ты не горюй. В город приедем, позвоню. Сват в Москву собирался за запчастями. Может, ещё не уехали. Попрошу – захватят с собой. Билеты щас хрен достанешь, а они на машине. В смысле, с Нинкой. Ох уж она у него язва. Всю плешь проела с этой вашей Москвой. Хочу, говорит, не могу. Но ясно ж – одного пущать боится! Что ж… Правильно делает, с одной стороны, с такой язвой хошь не хошь, а при случае и запчасти подождут. Эх, жизнь наша бе́кова…

«Зилок» так топорщится в пространство ветхостью своих механизмов и издаваемыми ими звуками, что, кажется, и десяти минут не выдержать. А сколько добираться до Симферополя?..

– Слава, – вдруг ни с того ни с сего представляется мужик.

– Лика.

– Красивое имя… А что значит?

– Не знаю.

– Всё равно красивое…

Что дальше?

Деньги бы нужно экономить. Хотя… было бы что экономить – два рубля с мелочью…

Короткий отрезок серпантина сменяется холмистой местностью. А минут через сорок – спуски и подъёмы остаются далеко позади. Грузовичок идёт ровнее и меньше кряхтит и стонет.

Напряжение от первого броска в неизвестное спадает. Слава что-то рассказывает без конца. То про сестру, что никак не могла забеременеть, пока они всей роднёй не махнули на источник к монастырю, поворот к которому, кстати, проехали минут десять назад, не перепились там на радостях и не попрыгали все в ледяную купель. Все, кроме, собственно, сестры. Месяца не прошло – та на сносях. Чудо, да и только! То про начсклада гэсээм их автопарка, с портретом Сталина метр на два, руки неизвестного мазилы, в каптёрке. То про жену, с которой ему повезло. «Всё хозяйство тянет». И чуть ли не сады Семирамиды на десяти сотках взрастила, вперемешку с курями, козами и коровой… Я слушаю вполуха, изредка подыгрывая междометьями и жестами рук, и постепенно погружаюсь в монотонное течение пейзажа за приоткрытым пыльным окном грузовичка, уворачиваясь от редких встречных вопросов.

Возделанные поля с «пауками» оросительных систем. Ровные аллеи пирамидальных тополей вдоль ответвляющихся от основной трассы дорог. Какие-то террасы на сопках в стороне. Карьеры. Персиковые сады за живыми изгородями акаций со стороны дороги и ветхими сарайчиками сторожей, а то и просто выгоревшими армейскими палатками. Кругом солнце и пыль. Чистая, не вызывающая брезгливости пыль. Как вода из родника отличается от прозрачной жидкости в стакане из автомата с газировкой на Курском вокзале, так пыль степных дорог отличается от взвеси, что накапливается за день в раскалённых коридорах улиц больших городов.

Нежный Дрёма своими мягкими пальцами прикрывает веки. Бессонная ночь даёт о себе знать. Хочется пить. Но ещё больше хочется ни о чём не думать. «Поспи, поспи. Рано, поди, поднялась…» Славный он, этот Слава. И так вписывается во всё со своим кряхтящим грузовичком, с беременной сестрой, с женой, персиками, солнечной пылью, бегущими по равнине тенями небольших облаков…

…Тень огромного орла со всадницей на шее отражается на слепом полотне ночи. Замерший полёт. Как иллюстрация к действию. Я вижу, точнее – знаю, – что они несутся над бездной, на дне которой какое-то движение, мельтешение предметов. Но мельтешение гармоничное, строгое. Я чувствую это.

Вдруг что-то нарушается. Сумерки бездны освещает молния опасности. Иллюстрация перестаёт быть просто картинкой. Огромная птица, сомкнув крылья, одним росчерком пространства оказывается внизу. Ещё миг – и она взмывает обратно в вечную ночь. В когтях её огромных лап один из странных предметов, что копошились там, на дне…

С оглушающим скрежетом тормозов грузовик, юзом еле удержавшись в пределах обочины, встаёт, как вкопанный. Тело, прямиком – в обход спящего сознания – среагировало молниеносно. Выбросив вперёд руки, я только чуть прикладываюсь лбом о боковую стойку кабины.

– Господи! Ты это видела?!

– Что?! – конечно, видела. Но мужику лучше этого не знать.

– Нет, ты видела?!!

– Я заснула…

– Вот там! Там! Только что был колхозный «уазик»! Вылетел из-за кустов с грейдера! Нас не видел, а может, пьяный! Я только подумал: «Всё, капец! Деваться некуда…» По тормозам… Понесло… Аж зажмурился, прости Господи! А его нет! Как растворился!

– Вы уверены?

– Да какой там! Всю родню за секунду вспомнил!

У него лицо в испарине. Выскакивает из машины, бежит вперёд к повороту на просёлочную. Крутится там, поглядывая то по сторонам, то вверх. Возвращается, обходит грузовик, залезает обратно в кабину и закуривает. Пара минут проходит в молчании.

– Ну, что там?

– Следы.

– Чьи?

– «Уазика».

– И что?

– И прерываются… Назад не сдавал – видно… Не понимаю!

– Слава, вы уверены, что не заснули за рулём? Знаете, бывает так, на секундочку…

– За мной не водится! – он щелчком вышвыривает окурок в приоткрытое окно. – Ладно, поехали. Сто лет гадать можно… Всё равно не понимаю!

Это «не понимаю» отражается на его лице ещё около двух часов – до конца пути.

Мне всё равно хочется спать. На лбу вздулась небольшая шишка, и голова слегка побаливает. В полусне, иногда резко открывая глаза, когда грузовик подскакивает на особо крупной выбоине, мне кажется, что я вижу всадницу на шее огромной птицы, тенью на слепом полотне ночи…

Дом на окраине Симферополя, под кроной огромной шелковицы, небольшой, но очень уютный.

Дворик и терраса под навесом из винограда. Цветы вдоль выложенных старым кирпичом, как брусчаткой, дорожек. У гаража из неоштукатуренного ракушника – густой малинник. За домом сад – действительно ухоженный. Персики, черешня. Кроны аккуратно подрезаны, стволы побелены, земля у корней вскопана и прополота. За садом маленький скотный двор. Начисто вытоптанный, без единой травинки. Зверья не видно – жара. Только копошение и редкое кудахтанье из сараев. Всё просто, добротно. Как и должно, наверное, быть. Или, скорее, как и было испокон века.

В доме прохладно, светло. Белёные стены. Дощатые, тоже выбеленные не то хлоркой, не то частым мытьём полы. Полки, рюшечки, занавески, циновки, подоконники, пара фотографий стариков…

Я сижу на кухне за столом. Передо мной молоко, хлеб, миска целой картошки в масле с укропом и нарезанное сало на видавшей виды разделочной доске. Я не голодна, но как-то само собой втягиваюсь и ем, ем. Так сладко, бездумно и спокойно здесь, что не хочется двигаться. Застыть среди этих солнечных теней, запахов и людей, которые родились миллионы лет назад вместе с этой землёй – и с тех пор не расстаются. Ни они с ней, ни она с ними.

Славина жена хлопочет у плиты. Заваривает чай.

Вскоре возвращается и сам Слава. Сообщает, что всё в порядке – мне везёт. Сват собирается выезжать сегодня в ночь. И не возражает против попутчицы. «Язва» его, мол, покобенилась. Но как узнала, что да как, так, вроде, и ничего. Так что кушай спокойно, а потом отдыхать – моя тебе уже постелила. В машине-то особо не выспишься. Рукомойник у крыльца. Удобства в саду, увидишь, там дорожка идёт. А мне машину ещё надо на базу отогнать, ну и там, то да сё…

От простыни чуть уловимый запах сена, цветов и дёгтя. На экране закрытых век, чуть подсвеченном белизной комнаты, чередуясь с плывущими пятнами, кругами и полосками, проявляются какие-то странные пейзажи, контуры лиц, и лишь однажды вспыхивает долина, залитая голубым светом незнакомого солнца. Усталость и покой, как родные сестра с братом, навоевавшись за день, затихают, обняв друг друга за плечи…

К вечеру приезжает сват – Николай – «со своей язвой». Нина оказывается вполне миролюбивой молодой женщиной. Задорной и неглупой, на первый взгляд. А вот Николай… Эх, мужская солидарность! Есть такие мужички – от них ощущение, как от кучи хлама в углу. Выбросить жалко – и приткнуть больше некуда.

Прощаюсь со Славой и его милой женой. Оставляю московский телефон, мол, если что – остановиться негде или город показать – всегда буду рада. Заставляют взять деревянный лоток черешни – жёлтой, моей любимой – и персиков кулёк «в дорогу». Сват, конечно, гундит, мол, места нет, но потом пристраивает «к своей». А «своего» у него набрано столько, что бедная «копейка» грозит прилечь пузом на асфальт.

В общем, отбываем.

Останавливаемся каждые вёрст триста – баллоны проверить, масло. И двигателю дать передохнуть-остынуть. По нужде. Да перекусить сухомяткой. Не́чего особенно рассказывать.

После ночи Нина всё больше глазеет по сторонам. Только «ох» да «ах», да «у нас не так». А ближе к Москве и вовсе замолкает. Устали все. Да и большие города у тех, кто мало с ними знаком или не знаком вовсе, вызывают реакции в виде тихого почтительного трепета или ярмарочного скоморошества, что в данном случае одно и то же. И призвано скрыть подсознательный страх путешественника, оказавшегося в мире иных правил и традиций. Иной культуры. Культуры, в которой вопрос, с какой стороны разбивать яйцо, остаётся актуальным со времён Гулливера и по сей день.

Черешню оставляю, под предлогом, что неудобно нести. Николай за дорогу все уши прожужжал, что в Москве черешня – валюта лучше водки. С ней он, мол, всё что хочет достанет.

С Ниной расцеловываемся, как старые подружки. Телефон тоже оставляю. Не очень хочется, но так правильно. Макс давно ещё рассказывал, что на карельских да мурманских дорогах, если у тебя что в пути приключилось, не надо, как у нас, скакать да руками махать-голосовать, пока какой-нибудь пенсионер от скуки к обочине не примет поинтересоваться. Первый же, кто бы ни ехал, остановится. Будь ты с машиной закипевшей или так – пешим ходом. Северяне знают толк в жизни. Может, и не добрался бы Ломоносов до столицы, коли не было бы такого понимания и взаимовыручки у северных людей. У них всегда есть нечто большее, что объединяет, кроме слов и правил, – голод и стужа…