Текст книги "Вишнёвая смола"

Автор книги: Татьяна Соломатина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Серёжка умер в то лето? – прерываю я поток.

– Да. Её сын от первого брака умер в то лето, – тётка Ольга сразу понимает, о каком лете я говорю, хотя у меня их ещё было, лет в этом доме. – Там же целая трагедия была…

– Разумеется. Как же ещё может быть, когда умирает ребёнок?

– Нет. Хотя да… Но не только. Ленкин первый муж эмигрировал в Америку. Не в то лето, раньше. Ну, они все должны были раньше эмигрировать в Америку. Но тут у Ленки случилась безумная любовь с Сашкой – и она не поехала. И Серёжка, разумеется, тоже не поехал. Остался с матерью. Да его бы и не выпустили. Какая мать отпустит? Ему тогда было всего одиннадцать, когда у неё половые страсти-мордасти случились. А потом у её сына от первого брака…

– У Серёжки.

– Ну да, у Серёжки. У сына от первого брака – лейкоз! И ты же понимаешь, как лечат у наси как лечат у них! – тётка многозначительно подчёркивает это «у нас» и «у них».

Разумеется, я понимаю. И не только понимаю, но знаю. И как лечат «у нас» и «у них». И – тем более – как лечили. Киваю.

– Ну и вот. Серёжкин отец, тот, что в Америке, требует, чтобы сына привезли к нему. А наши не выпускают. Падлы. Им-то всё равно, загнётся пацан или нет. Им лишь бы в их железном занавесе дыр не было, твари! Ленка все инстанции обходила. В ногах валялась. Сашка все связи подключил. А он, между прочим, в обкоме работал. Молодой, да ранний. Только сдаётся мне, что эта его работа в обкоме больше подгадила, чем помогла. Ленка с ума сходит. Из церкви – в ОВИР, из ОВИРа – в больницу, из больницы – к бабкам-знахаркам и снова в церковь… Отец лекарства современные какими-то невероятными каналами передавал. Никто не знает, спасли бы мальчика в Америке или не спасли, но… Даже попробовать не дали. В общем, трагедия – врагу не пожелаешь. А тут ещё Ленка забеременела. Сашка счастлив, а она – чёрная. Хотела аборт сделать, да Сашка в ноги кинулся, умолял… Оставила. Сын от первого брака в больнице, совсем доходной. А Ленке плохо стало – её в роддом Сашка отвёз. Прокесарили. Там какие-то осложнения были. Я не знаю. Мальчик здоровенький – и то слава богу! Самое ужасное, что Серёжка умер как раз в тот день, когда её кесарили. И хоронили без неё, потому что осложнения, а тут – лето. Без матери и без отца хоронили. Та – в больнице между небом и землёй, – вероятно, моя тётка имела в виду «между жизнью и смертью». – Тот в Америке, и наши не впускают. Те-то выпускают, пожалуйста. А наши не впускают. Похоронили без матери и без отца. Сашка похоронил. Ну а Ленка… Ленка, как из родильного дома выписали, – то вены вскрыть пыталась, то повеситься, то газом травануться. Не то что с ребёнком… С самой собой оставлять опасно. Так что ещё и в дурдоме полежала. А через год от Сашки ушла. Написала записку: «Не могу, прости!» – и ушла. Хотя он и сиделок нанимал. А уж Денису, понятно, и папой и мамой был. Любил Ленку очень, с ума сходил. Я-то про это всё узнала, когда он сюда приезжал, всех опрашивал, мало ли… Да и соседка наша напротив, что дачу сдавала, иногда ему звонила, интересовалась, оставлять ли за ним и как вообще дела? Сюда он больше не приезжал. Недавно по телевизору видела. В Киеве, большой человек. А что с Ленкой стало – неизвестно. Кстати! – Тётка внезапно сорвалась с неожиданной для её лет прытью и унеслась куда-то в комнаты. Скоро вернулась и протянула мне старый, выцветший, почти ветхий конверт. – Это твоё. Мы когда гараж делали, старые летний туалет и душ рушили, нашли. За одной из досок. Лёшка нашёл – мне отдал. Я не стала выбрасывать. Положила в большой комнате, в шкаф, в нижний ящик. Да потом и забыла. Вот только сейчас вспомнила.

Я узнала конверт. Не знаю, почему я не прочитала эту Серёжкину записку тогда? Почему спрятала в такое ненадёжное место? Почему не достала позже? Почему мой двоюродный брат-дурак, возводя на месте бабушкиных чайных роз и моей редиски (и, собственно, на моём участке, из-за которого мы и судимся) незаконный гараж, где устроил не менее незаконный автосервис, не выбросил этот старый конверт, а отдал моей тётке? Почему та, подверженная приступам бешенства и ярости не меньше моего старшего родного брата, не выбросила этот конверт, хотя разорвала и сожгла все мои фотографии и даже забытый мною тут навсегда старый кукольный домик? Почему сохранила и почему отдала сейчас?

– Я прочитала. Там…

Я жестом остановила её.

– Я сама прочитаю. Потом.

– Да это смешная детская записка!

– Потом!

Мы с тёткой Ольгой выпили ещё по рюмочке. И ещё по одной. И даже сходили к морю. Мы не обсуждали суды, взаимные обиды и мою мать с моим братом. Уже не было любви, но уже не было и ненависти. Любовь не вернётся никогда, а ненависть превратится в мелочную возню. Да и ту я передоверю своему родному старшему брату, который вовсе не такой умный, не такой смелый, не такой сильный и не такой благородный, каким казался в детстве. А самое печальное, что не такой уж он и родной. Он сочтёт меня дурой из-за того, что я не желаю бороться за квадратные метры «в престижном районе!». Да, я никогда не боролась за квадратные метры. Возможно, я боролась за что-то другое, менее осязаемое и наглядное, но более для меня значимое. За что-то или с чем-то? Я боролась – и я проиграла. Ясное осознание этого делает меня сильнее, мудрее и смиренней. Хотя, будь мне сейчас шесть, я бы лопнула от гордости! Ещё бы! Мне хватило мужества отдать игрушку другому… Пусть играются в снежинок. Призовой фонд велик. И каждому достанется, вне зависимости от актёрского мастерства. И им. И мне. Нам всем. Надеюсь только, что бога нет, и нам всем не будет стыдно смотреть друг другу в глаза. Ну, то есть в души. А если бог есть, то… «Здравствуй, дорогой товарищ Бог! Как твои дела? Дай, пожалуйста, мне на том свете компанию душ, в которой мне не будет стыдно! То есть буквально – раз, два…»

Интересно, что всё-таки стало с тётей Леной? Она умерла? Ушла в монастырь? Возможно, уехала в Америку… Или не интересно? У тётки Ольги куча версий. У меня – ни одной. Тётку Ольгу ужасно волновало даже тридцать лет спустя, как же так получилось?! И «онажемать!». И «каконамогла?!». Я не знаю ответы на эти вопросы. Искать их так же бессмысленно, как пытаться понять, почему Руслану Михайловичу был так по вкусу чифир. Наверное, чтобы понять – надо пройти. А вот от этого – спаси бог. Спасибо!

Я стою под старой вишней на Восьмой станции Черноморской дороги.

С Девятой изредка сползают ужасно переполненные трамваи. Вот уж чего я точно не жду – так это возможности «влезть» и «сесть». Мне тридцать шесть, у меня всё хорошо, но иногда – например, сейчас! – мне кажется, что я старуха. Я древняя старуха, и я куда глупее той, шестилетней, себя. Потому что тогда я была уверена, что на любой вопрос есть ответ. Что рано или поздно можно доискаться, докопаться, дойти… Понять. А теперь я стою под старой вишней на Восьмой станции Черноморской дороги, и со всей ясностью глупости на меня снисходит: «Жизнь – это вопрос, ответа на который не будет никогда!»

Я отковыриваю от ствола смолу и неспешно, с удовольствием жую её. Я плачу, но не реву. Мне не обидно. Мне радостно жить с тем, что ответов не будет никогда. Никогда не будет логики и никогда не будет справедливости. Даже последовательности не будет. И с этим мне тоже радостно жить. В моей жизни было много счастья. В моей жизни есть много счастья. В моей жизни будет много счастья. Мне тридцать шесть, и я очень многое знаю о крови. Я профессиональномного знаю о крови… Но когда я счастлива – кровь красная и течёт… Постоянно течёт. А потом нас не становится. Нас не становится совсем… Кажется, пойдёт ливень… Пошёл ливень. Где я успела порезаться? Облизываю палец. Плотная, горько-сладкая вязкость смолы мимолётно смешивается с солоноватым флюидом. И всё. И только плотная, горько-сладкая вязкость. Надо посадить дома вишню… Я вынимаю из сумочки старый конверт, достаю из него Серёжкину записку и читаю:

Не забывай каждое утро говорить солнцу «Здравствуй!» и спрашивать, как у него дела, ладно? Буду очень рад, если как-то приедешь меня навестить. А если ты привезёшь мне кусочек вишнёвой смолы (ты же прекрасно знаешь дерево на остановке, я уверен!) – буду не просто рад – буду счастлив! Но если не сможешь меня навестить – не расстраивайся. Мы ещё обязательно увидимся!

Круглый, почти детский почерк. Крупные капли падают на пожелтевшую от времени бумагу. Но чернила не расплываются.

Мотоцикл

У Сашки Калеуша есть мотоцикл. Калеуш – очень смешная фамилия. Есть фамилии красивые, а есть – смешные. Есть ещё и ужасные фамилии. Так что лучше уж смешная, чем ужасная. Лучше быть Калеушем, чем каким-нибудь Пердюком. У меня нет знакомых Пердюков, но наверняка где-то по белу свету бродит какой-нибудь Пердюк. И жена его – Пердючка. И дети их, Пердюки. По сравнению с Пердюком Калеуш – ещё очень терпимая фамилия. Плохо, конечно, что девочкам полагается брать фамилию мужа, особенно если у девочек красивая девичья фамилия, но тут уж сердцу не прикажешь. Так что быть женой Калеуша куда лучше, чем женой Пердюка. Можно оставить себе свою красивую девичью фамилию, но мужчины обыкновенно на такое обижаются. Мужчины очень обидчивые. В смысле обидчивости мужчины куда хуже женщин, хотя считается иначе. Но даже если уговорить мужчину не обижаться и остаться со своей красивой девичьей фамилией, то дети всё равно будут Калеуши. Или Пердюки. Тут кому как повезёт. Или не повезёт.

Да, я собираюсь замуж за Сашку Калеуша. И вовсе не потому, что у него есть мотоцикл и он меня на своём мотоцикле даже как-то пару раз прокатил. Я собираюсь замуж за Сашку Калеуша, потому что он умный и красивый и я в него влюблена. Я, вообще-то, очень легко влюбляюсь, но на сей раз всё серьёзно. Так что Сашка Калеуш на мне женится. Не сейчас, конечно же. Потому что сейчас мне девять лет, а в девять лет замуж выходить не разрешают. Хотя Сашке Калеушу уже девятнадцать, и он вполне может жениться. И не только может, но и хочет. И не только хочет, но и собирается. Но не на мне.

Сашка Калеуш ещё понятия не имеет, что женится он именно на мне. Поэтому заявление он собирается подавать с этой тощей несуразной Диночкой, которую он, как ему кажется, любит.

Мужчины, если говорить о них серьёзно, понятия не имеют, что такое любовь. Хотя говорить о мужчинах серьёзно – совершенно несерьёзно! Вот Сашке Калеушу уже девятнадцать лет, взрослый уже мужик, и что? Если ему двадцать пятый раз рассказать совершенно несмешной анекдот, то Сашка будет заливаться, как ненормальный. И вообще, я его наблюдаю уже два года, и говорить о Сашке Калеуше серьёзно – совершенно несерьёзно! Сашка Калеуш – друг и однокурсник моего старшего брата. Они вместе учатся в политехническом институте, и ни разу за эти два года я не видела их серьёзными. Даже когда они собираются вместе заниматься серьёзным вроде бы делом – писать курсовую. Я к контрольным серьёзнее отношусь, чем они к курсовым. Во время сессий Сашка Калеуш и брат становятся нервными – и нервно же и хохочут. Но серьёзными я их не видела ни разу. И как тут всерьёз можно говорить о том, что Сашка Калеуш собрался жениться, и завтра они с этой Диночкой идут подавать заявление?

Диночка – это вообще что-то с чем-то. Похожа на общипанную курицу. Вся какая-то прозрачненькая, бледненькая, росточку невысокого – я в свои девять её скоро перерасту. В общем, как говорит моя мама: «Ни кожи ни рожи!» И как говорит моя тётя: «Ни сиськи ни письки!» А Сашка Калеуш – парень очень видный, для этого мне даже мамино и тётино мнение не нужно. Сашка Калеуш – высокий, спортивный и из хорошей семьи. А общипанная курица Диночка – из какой-то деревни. И учится в педагогическом. Познакомился Сашка с ней в Доме культуры политехнического института. Мы все вместе – я, мой брат, девушка моего брата и Сашка Калеуш – тогда туда пошли. Мы туда часто вместе ходим. Потому что этот «ДК Политех» чаще всего обычный кинотеатр. Ну, не совсем обычный. Приятней обычного. И вот, приходим мы туда вчетвером смотреть кино, и тут Сашка Калеуш видит эту общипанную курицу Диночку (ещё не зная, что она Диночка) и говорит как бы в фойе:

– Боже, какая фемина!

А какая там, к чёрту, фемина?! Фемина! Скажите на милость!.. Смех один, а не фемина. Колготочки штопаные, сапожки стоптанные, курточка бумажная, как у того Буратино. И нос, кстати, длинный до ужаса. И она этим носом нервно поводит, так и ищет, чей бы благополучный очаг проткнуть. Девица моего брата фыркнула – и правильно сделала, между прочим! Хотя девица моего брата на всех фыркает, даже на писаных красавиц, потому что писаной красавицей считает себя и только себя, что в большинстве случаев несправедливо, но вот конкретно в случае с общипанной курицей Диночкой – таки да! Ну, моим мнением, понятно, никто не интересуется. Я же ребёнок! «Жеребёнок». Мне же всего восемь лет тогда было, кто восьмилетних всерьёз в расчёт принимает? Я у них так… Дочь полка. Забавный артефакт. Хотя я сильно сомневаюсь, что хоть кто-нибудь из их сильно взрослой компании знает, что такое артефакт.

А «фемина» делает вид, что не понимает, кому это такой красивый молодой человек куры строит. Тебе, тебе, курица! Или, может, стесняется. Или думает, что издевается он над ней, потому что ну что ещё, в самом деле, может делать такой красивый мужчина, как Сашка Калеуш, с такой общипанной курицей, кроме как издеваться?

В общем, покраснела и куда-то свалила. А Сашка всё кино, вместо того чтобы смотреть, головой крутил. И на выходе разыскал эту курицу и потащил её с нами в кафе.

– Знакомьтесь все, это Диночка!

Девица моего брата ещё раз фыркнула, а я вежливо поздоровалась. Потому что для начала надо быть вежливой, пофыркать всегда успеешь.

Вот с тех пор эта Диночка везде с Сашкой Калеушем и таскается. И с нами, и с ним одним. Потому что с тех пор как у Сашки Калеуша есть Диночка, с нами он гуляет куда реже. Летом вот, что правда, куда чаще. Почти всё время. Так что летом можно сказать даже постоянно. Сама Диночка живёт в общаге, путает Жана Кокто с Полем Кокто (это в компании у моего старшего брата такая шутка была про «– Ой, кто это?! – Кокто это!», потому что кони в пальто и прочая Барто всем надоели, ну я вдобавок ещё и выяснила, кто такие эти Кокто) и таки вот-вот проткнёт своим длинным тощим носом крепкий семейный очаг Сашки Калеуша. Причём самое странное вот что: вокруг Сашки Калеуша всегда крутилось очень много по настоящему красивых девушек. Это даже я, хотя всех девушек скопом терпеть не могу, понимаю. Потому что терпеть я их не могу от всего сердца, а понимаю про всё я умом. Если тебе девять лет и никто не воспринимает тебя всерьёз, надо очень крепко про всё понимать умом, не выдавая ничего, что от сердца. Я даже Диночкиной подругой от всего ума прикинулась, сердечно её ненавидя. Она, кстати, очень обрадовалась, дурочка, что девятилетняя девчонка с ней тепло и по-дружески разговаривает. Видно, не сладко той Диночке живётся, раз она такой мелочи, как внимание маленькой девочки, радуется. Хотя любая умная женщина сразу бы поняла, что Сашка Калеуш мне самой нравится. Умная женщина такое бы и про девятилетнюю девочку сразу поняла. Но умными женщинами вокруг моего старшего брата и Сашки Калеуша и не пахло. Умных женщин вообще мало. Я лично с умными женщинами не знакома. С красивыми девушками – да. А вот с умными женщинами пока нет. Не встречались они мне. Мама и тётя не в счёт. По целому ряду причин, которые лучше не обсуждать. Учительницы – не в счёт, потому что среди них есть добрые и злые, а умных, извините, нет. И даже мама Сашки Калеуша не в счёт. Хотя и с ней я тоже знакома.

У Сашки Калеуша мама – начальница женской зоны. Во как! Сразу я этого, конечно же, не знала. Я только слышала, что Сашка Калеуш – «мажор». И даже сначала ничего не знала про этот мажор, кроме того, что учу про мажор и все его разновидности в музыкальной школе. И к Сашке Калеушу этот музыкальный мажор как раз очень подходил, потому что Сашка всегда весёлый. Как его ни транспонируй, ни хроматизируй и всё остальное, что можно делать с мажором. Сашка Калеуш был мажорным, даже когда не сдавал курсовую и заваливал сессию. Это с ним случалось – не сдать курсовую и завалить сессию. Он только весело (то есть – мажорно!) говорил: «Ерунда!» – и продолжал мажориться (то есть – веселиться) дальше. И всегда в итоге сдавал курсовую и сессию, хотя ничего не учил, а валялся с нами на пляже, ходил в кино и гонял в красивой куртке и в красивом шлеме на своём мотоцикле. Таких курток, шлемов и мотоциклов я больше не видела в нашем городе, хотя достаточно часто хожу по улицам. И вот однажды, когда я с моим старшим братом и Сашкой Калеушем шла по улице пешком, Сашка и сказал:

– А идёмте ко мне домой, пожрём!

И мы пошли к нему домой пожрать. То есть – поесть. Девятилетним девочкам не полагается говорить слово «пожрать» – это взросло-мужское слово. Сашка думал, что родителей дома нет, но дома оказалась его мама. Очень красивая женщина, между прочим. Я способна оценить женскую красоту, несмотря на то что я всего лишь девятилетняя девочка. Если сравнивать красоту мамы Сашки Калеуша с внешностью позже появившейся Диночки, то это всё равно что сравнивать море с лужей. Причём не с такой лужей, что всё лето живёт в переулке по соседству с бабушкиным домом, а с маленькой лужицей, что возникает после дождя где-нибудь на асфальте. Такая себе лужица, в трещине. Или в выбоине. Незначительная такая, быстропроходящая лужица, каких сотни после ливня и которые быстро пересыхают, и никто их толком и не замечает. Вот девица моего старшего брата – та была монументальной, как та огромная, никогда не пересыхающая лужа по соседству. Не в смысле фигуры, там, и размера. С размерами фигуры у девицы брата как раз всё было нормально, если не сказать отлично. Девица брата в другом смысле была огромная лужа. Ну да сейчас не о ней, потому что с девицей старшего брата я сжилась, как сжилась с монументальной лужей. Без неё, пожалуй, было бы как-то не так. Как-то не так – это непривычно. Все мы рабы своих привычек, чтобы вы знали. Даже если нам всего девять лет.

В общем, пришли мы к Сашке Калеушу домой, а там его мама. Красивая, с манерами настолько простыми, что где-то даже величественными, и в очень красивом платье. В джинсовом. На кнопках-заклёпках и с пояском. Таких платьев ни у кого нет. А если у кого и есть, то вот так запросто, на кухне, их никто не носит. Берегут на выход в какие-нибудь носоутирательные гости, часто практикуемые у взрослых женщин, мнящих себя подругами. В театр такое платье не наденешь – в театр в джинсах не ходят, хотя бы джинсы и были платьем. На пляж в таком платье не пойдёшь – жарко, на пляж надо ходить в лёгких сарафанах или в шортах. Женщины – в лёгких сарафанах, девочки ещё могут ходить в шортах. Я, видимо, не совсем уже девочка, потому что однажды какая-то тётенька прошипела мне вслед: «Ишь, здоровая кобыла, в трусах шляется!» – хотя я совсем ещё девочка. Я обернулась к тётеньке и сказала: «Сама ты кобыла! Мне всего девять лет!» – потому что была с братом за руку. С братом за руку такое можно сказать любой шипящей тётеньке. При маме никого нельзя оскорблять в ответ на оскорбление, потому что будешь «невоспитанная». И при папе никого нельзя оскорблять в ответ на оскорбление, потому что будешь «опустившаяся до уровня хабалки!». А при брате ещё можно. Потому что он хоть уже и взрослый, но про детей ещё понимает. Понимает, что дети тоже имеют право! Когда моему старшему брату было четырнадцать лет, а мама лежала в больнице, он бросил музыкальную школу. Потому что когда он хотел её бросать при маме – было «нельзя и точка!». А когда мама была в больнице, старший брат сказал папе, что он имеет право, и показал папе конституцию. Конституция – это такой основной закон. И там написано про права, в том числе – ребёнка, которые папе ещё можно впарить, а маме на те конституционные, то есть основно-законные права наплевать с большой колокольни. Я сама эту историю смутно помню, мне тогда всего четыре было. Но мама часто рассказывает гостям эту историю, чтобы продемонстрировать, какой папа дурак и какой мой старший брат – её любимый сын – умный. Так что я эту историю хоть и смутно помню, но наизусть знаю.

Короче, такое джинсовое платье на клёпках и с поясочком, как у мамы Сашки Калеуша, существует, только чтобы подруг пораздражать, потому что ни в театр, ни на пляж его не наденешь и на Привоз в таком тоже не пойдёшь. Ну, во всяком случае, в том мире, в котором я живу, в таком платье на Привоз не ходят. В таких платьях по Привозу иногда ходят спекулянтки. Но мама Сашки Калеуша не спекулянтка, а, как тем же вечером дома выяснилось, – наоборот: начальница женской зоны. Вопиющее наоборот – потому что спекулянтки закон нарушают, а мама Сашки Калеуша смотрит за теми тётеньками, которые закон нарушили и теперь за это сидят. Если бы я это знала, когда мы зашли к Сашке Калеушу пожрать (то есть – поесть, конечно же!), я бы попросила её пересажать всех тех тётенек, которые шипят гадости вслед девятилетним девочкам. Папа сказал, что мама Сашки Калеуша не сажает, а только следит за уже сидящими тётеньками. Ну да много папа понимает! Наверняка мама Сашки Калеуша может попросить тех, кто сажает, посадить ещё и тех, которых она попросила посадить. У взрослых иногда можно порешать кучу вопросов, если их друзья или подруги работают в нужном месте. Это любой не слишком уж и умной девятилетней девочке понятно. Не говоря уже об умных (это я о себе, если что!).

Эта женская зона, где сидят тётеньки, нарушившие закон, – наверное, очень интересное место. Потому что в месте, где много тётенек, можно услышать много всякого интересного. В основном, конечно же, всякие куриные глупости, но и интересного среди глупостей – тоже много. Наверное, эта женская зона, где тётеньки сидят, – что-то вроде школы. Где их учат тому, чему в детстве, в нормальной школе, недоучили. И сидят они там целыми днями по классам, а мама Сашки Калеуша у них там директор и ставит им двойки или, там, пятёрки. Мужей в школу вызывает, если тётеньки не хотят доучивать недоученное. Не родителей же, в самом деле, вызывать – тётеньки-то уже взрослые! А на переменках тётеньки сплетничают, и, наверное, им там, в женской зоне, скучно без дяденек, как было бы скучно в школе без мальчишек. Или на пляже без брата и Сашки Калеуша. Мальчишки и мужчины хоть иногда и страшные дураки, но без них как-то пресно, что ли? Как представлю себе, что вокруг только девочки и женщины, – жуть! Наверняка это очень скучно – целых десять лет сидеть среди одних тётенек. Они же там, в женской зоне, наверное, как в школе, где недоучились правильному и хорошему, и сидят – ровно по десять лет. Я уже потом, когда познакомилась посильнее с мамой Сашки Калеуша, спросила её, сколько тётеньки в женской зоне сидят и есть ли у них выпускной. И если есть, то с кем они танцуют на выпускном из женской зоны, если там одни тётеньки. Друг с другом, что ли? «Разные у всех сроки, – ответила мне мама Сашки Калеуша. – И у меня друг с другом не сильно потанцуешь!» Вообще-то, не очень понятный ответ, но иногда мама Сашки Калеуша такговорит, что переспрашивать не очень и хочется. Как-то сразу всё ясно, хотя и мало что понятно. Притом мама Сашки Калеуша никогда голос не повышает. Не то что моя мама или директриса школьная. Его мама даже тогда, когда мы зашли к Сашке Калеушу пожрать, таксказала ему: «Саша, помой руки», – что мы все трое сразу в ванную комнату побежали руки мыть, хотя она говорила только Саше и улыбалась. Дома я иногда забываю мыть руки перед едой, а у бабушки и дедушки вообще их никогда перед едой не мою. А тут сразу стало ясно, что руки надо мыть без разговоров. И мы прямо как-то сразу – или, как это называется, инстинктивно —все трое побежали строем руки мыть безо всяких вопросов и споров на тему мытья рук.

Простая аж до величия красивая мама Сашки Калеуша тогда налила нам борща (а у моей мамы вкуснее!), затем – положила пюре и котлет (пюре вкуснее у моей мамы, а котлеты – у мамы Сашки Калеуша, потому что они у неё похожи на котлеты из столовки пионерлагеря, а я сколько раз маму просила сделать похожие на столовские – у неё не получается!) и компот из сухофруктов (этот ни у кого не получается, как в столовке, и потому настоящая гадость, как будто варенье водой развели, фу!). Она с нами посидела, хотя и не жрала (то есть – не ела). Сашка Калеуш над мамой посмеивался, мол, она фигуру бережёт. Если бы у меня были такие джинсовые платья, я бы тоже фигуру берегла! А так, что её беречь? Всё равно на ту фигуру особо нечего натягивать. Кроме того, сколько я ни съела бы котлет – с фигурой ровным счётом ничего не происходит. Если честно, то я такая же тощая и так же похожа на палку, как эта общипанная курица Диночка. И, ей-богу, мой гардероб так же беден, как гардероб этой замухрышки Диночки! Я пока расту, поэтому ладно, но когда вырасту – надо что-то придумать, чтобы хорошо одеваться. Хотя на опщипанную Диночку Сашка Калеуш внимание и при её практически отсутствующем гардеробе обратил. И даже стал покупать ей всякие красивые тряпки у спекулянтов. Непонятно, на какие деньги. Наверное, экономил те, что ему мама и папа давали. Потому что Сашка Калеуш вообще ничего не делает, кроме того что учится и на мотоцикле гоняет. Мой старший брат ещё и грузчиком в овощном иногда работает, пишет другим студентам курсовые за деньги и даже накопил на машину. Ну как – на машину. На «Запорожец». К тому же горбатый. Горбатый «Запорожец» – это не так, конечно, красиво, как мотоцикл Сашки Калеуша. И не только некрасиво, но и не ново. Потому что у Сашки Калеуша мотоцикл новенький, с иголочки. А горбатый «Запорожец» моего брата – это старая развалюха, на которой он еле доехал до бабушкиного-дедушкиного дома, где она и заглохла. Брат с Сашкой Калеушем горбатый «Запорожец» всё время чинят. И когда он починенный – брат ездит на горбатом «Запорожце» по городу. Кастрюлит. Кастрюлить – это означает возить всяких и пьяных людей, которым надо домой, но уже так поздно, что трамваи, троллейбусы и автобусы не ходят. То есть – заниматься «частным извозом», как говорит папа. Государственным извозом занимаются такси, но их и днём-то с огнём, куда уж там ночью. Кроме пьяных встречаются всякие. Например, однажды ночью брату на Пушкинской встретился негр! Он бы его даже и не заметил, потому что ночью в городе очень темно. Но негр был хитренький и опытный. Он давно знал, что его в темноте не видно, и потому ходил в белых одеждах. Вот брат и увидел из своего горбатого «Запорожца», что ему машет белый рукав из темноты. Брат мой не трусливого десятка парень, потому что кастрюлить по ночам в горбатом «Запорожце» – это для очень смелых и даже храбрых парней. Таких, как капитан Блад. Так говорит мой брат. На самом деле на свете существует ещё огромное множество смелых и храбрых парней, но мой брат прочитал только про капитана Блада. Все остальные книги, которые читает мой брат, – не очень интересные. Там есть и слова, но в основном в этих книгах непонятные формулы. Такие, как будто кому-то было нечего делать, и он школьные учебники алгебры и геометрии взял да и умножил в тысячу раз на непонятность. А потом ещё и возвёл в непонятную степень. И получилось так непонятно, что совершенно неясно, зачем это кому-то нужно. В отличие от того же капитана Блада, хотя книга про него – ерунда и для совсем малышей. В общем, мой брат не испугался белого рукава, тормозящего его на Пушкинской, и остановился. Потому что когда у тебя горбатый «Запорожец», то особо клиентов перебирать не будешь, и если тебя тормозит белый рукав ночью на Пушкинской – ну так что ж! И у белого рукава в ночи есть свои права. Когда брат остановился, оказалось, что в белом-белом рукаве есть чёрная-чёрная рука. И вообще, во всех этих белых-пребелых одеждах есть чёрный-пречёрный негр, и он хочет ехать домой. То есть – в общагу политеха. Потому что оказалось, что негр учится в политехе и умеет говорить по-русски. И вообще – весёлый (то есть мажорный) и классный (то есть замечательный) чувак. С чувством юмора, и всё такое. Так сказал мой брат. Потому что когда его горбатый «Запорожец» (или как брат его называет – «Запор») отказался ехать в совсем небольшую горочку, что есть на Пушкинской, то негр вышел и весь, как был, в белом – стал горбатый «Запорожец» моего брата в горочку толкать. И когда наконец «Запор» зачихал, зашипел и поехал, негр вскочил в него на ходу, и они с братом много смеялись про жизнь вообще и советское автомобилестроение в частности. Кстати, мой брат и Сашка Калеуш (и даже тот ночной негр с Пушкинской, как выяснилось) учатся на одном и том же факультете политеха, только негр – на пятом курсе. Факультет про автомобили, автомобилестроение и дорожное хозяйство. Как-то так. В политехе вообще очень много факультетов. Например, девица моего брата учится на факультете про теплопроводность, теплопроводостроение и теплопроводное хозяйство. А может, факультет девицы моего брата как-то не так называется. Я просто по аналогии. (Аналогия – это когда что-то на что-то похоже. Коза, например, не похожа на барабан, поэтому «коза» и «барабан» – это не аналогия, тем более что «коза» – это кто, а не что, по крайней мере в русском языке, вот в английском языке «коза» – это it, то есть «что», и наверное, в английском языке коза может быть похожей на барабан, хотя вряд ли в странах английских языков есть козы, похожие на барабаны, и наоборот. Но мне кажется, не всё, что непохоже на первый взгляд, остаётся непохожим на все остальные взгляды.) Знаю только, что девица моего брата учит что-то про теплопроводность, и, похоже, оно ей не очень учится. Потому что она однажды к нам заявилась, чтобы мой брат написал ей курсовую – хотя девица моего брата учится на целых два курса старше моего брата и сама старше его на два года, из-за чего очень переживает моя мама. Брата дома не было, но была я, и был папа. Я ей ни к чему, потому что не слишком понимаю даже школьные учебники алгебры и геометрии, хотя в основном я очень не по годам, как все про меня говорят. А вот папа предложил ей чаю и помочь с курсовой, потому что тоже кое-что в этом петрит. (Петрить – это значит понимать.) Не знаю, что там папа петрит, но через два часа папиных объяснений девица разрыдалась, а папа раскричался. Потом пришёл брат – и все успокоились. Но, по-моему, девица окончательно решила для себя, что мой папа идиот (она и раньше так думала, а теперь убедилась окончательно). А брат попросил папу больше никогда не умничать там, где всё просто, как дважды два, и не надо тупую типовую задачку решать чрезвычайно оригинально. Я сама не очень люблю, когда папа берётся мне что-то «просто и за две минуты» объяснить, потому что однажды он мне «просто и за две минуты» доказывал теорему Пифагора на трёх листах ватмана. И злился, что я ничего не понимаю. Даже в непонятном учебнике геометрии было понятней, ей-богу! Но когда он орал девице старшего брата: «Да какая разница, из чего стены! Да хоть из сметаны! Пойми, тут дело в том, чтобы понимать принцип!» Девица старшего брата принцип понимать не хотела и тупо бубнила про то, что стены из чего-то там конкретного, с конкретной толщиной, и у помещения есть конкретная кубатура, и… А папа орал, что она тупая, а девица глотала слёзы. А курсовую ту потом мой брат сделал девице за полчаса, вместе со всеми расчётами и чертежами. Своей девице, разумеется, бесплатно. А так-то брат делает курсовые и кастрюлит на горбатом «Запорожце» за деньги. Потому что хочет купить себе «Жигули» и на них копит. Хочет купить себе эти «Жигули» и жениться на своей девице. А у нас денег нет. Мама ему так и сказала, старшему брату, когда он впервые заявил, что хочет на своей девице жениться: «У нас денег нет и жить негде!» При чём тут наши деньги к его женитьбе на своей девице? За женитьбу денег не берут. И жить нам есть где. Старший брат – тот уже вообще как целых три года живёт у бабушки и дедушки, потому что три года назад он сказал маме, что с ней жить невозможно. И был кое в чём прав, между прочим. Ну, не то чтобы на самом деле невозможно. Я же вот живу – и ничего! Так что возможно. Просто очень сложно. Но терпимо. Хотя девица у нас и правда бы не поместилась. Мама с папой спят на раскладном диване. Я – на кресле-вертолёте. Брат иногда остаётся у нас ночевать – и тогда спит на своём кресле-вертолёте. А с девицей своей он на кресле-вертолёте не поместится, а ещё один диван в нашей комнате просто некуда будет впихнуть. Потому что у нас в комнате, если от двери до той же двери слева направо по периметру перечислить, то стоит уже вот что: жуткая тумбочка-пенал папиного изготовления; трёхстворчатый шкаф; моё пианино; мамин и папин диван; телевизор на четырёх ногах; огромный стол (хорошо, что огромное окно); мой вертолёт; ещё один немаленький стол со всякими тумбочками-полочками для книг и всякого сверху (этот стол ещё и закрывается и становится как бы шкаф); вертолёт моего старшего брата. И ещё посредине комнаты всякие стулья. Когда вертолёты не кресла, а разложены, даже ходить трудно, так что ещё один диван, где могли бы спать девица с братом, никак к нам не поместится. Разве что на кухню – но там тоже столько мебели, что жить уже, собственно, и негде. Там, на кухне, кроме мебели ещё и кульман стоит. И если у вас нет кульмана, то вы себе даже представить не можете, сколько места он занимает! Когда старший брат сказал маме, что с девицей, которая, когда он на ней женится, станет его женой, он может жить у бабушки и дедушки в той комнате, где он сейчас и живёт, мама ему кричала: «Мало бабушке тебя!!!» Бабушка моего старшего брата любит, и ей его вовсе не мало. Но, как мне кажется, бабушка и его девицу вполне бы терпела. Особенно если бы та была женой моего старшего брата. Она и сейчас её вполне терпит, потому что девица почти всё время остаётся ночевать у моего старшего брата в его комнате в бабушкином-дедушкином доме. Прекрасно остаётся, не будучи никакой женой и безо всяких денег. И бабушка вовсе не возражает. Она любит посидеть за столом с моим старшим братом и его девицей. Даже когда у них компании из студентов собираются, и пьют вино, и слушают магнитофон – и тогда любит. Тогда особенно любит. Надвинет на глаза косынку и сидит в углу дивана, дремлет под музыку.