Текст книги "Мертвые воды Московского моря"

Автор книги: Татьяна Гармаш-Роффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13

Дома Алексея ждал сюрприз. Под его дверью толокся незнакомый молодой человек – невысокий русый парнишка с тонким девичьим румянцем и ясными глазами, который, завидев детектива, направлявшегося, вне всякого сомнения, к этой самой двери, сразу же нервно заговорил:

– Вы Кисанов Алексей Андреевич? Я Юра, Юрий Нечаев, вы мне звонили, помните?!

Кис отпер дверь, жестом пригласил Юру в квартиру, провел его в кабинет и указал на кресло для посетителей.

– Чем могу быть полезен, Юра?

– Мне Никита звонил… Яна утонула… Это правда?!

– С высокой вероятностью, да. Хотя было бы некорректно это утверждать, пока не найдено тело.

Алексей кратко описал сделанные находки: от Яниной моторки до опознанных остатками компашки двух вещей, выловленных водолазами.

– Они ее ненавидели!..

Парня трясло. Он побелел, его челюсти сжались, что выглядело неожиданно и странно на его нежном, почти девичьем лице.

– Я… Только послушайте меня, только поверьте: Яна не могла утонуть! Она отлично плавала! Она бы выплыла! Это они, они!

– Кто «они», Юра?

– Они все! Ее никто не понимал, кроме меня… Она такая ранимая, она выше их всех, она просто не умеет жить в этом жестоком мире… Она, она…

Он заскрипел зубами – громко и отчетливо, на весь кабинет. Похоже, что парнишка едва сдерживал слезы.

Алексею стало его жалко. Из всех рассказов о Яне, из разрозненных реакций и мимолетных выражений лиц он уже сложил впечатление о дочери Карачаева: она была тем, что кратко называется «стервой». Словечко неоднозначное, обладающее для иных притягательностью, но для Киса оно означало в первую очередь одноклеточный эгоизм.

Составляя собственное мнение, Алексей уже давно доверял куда больше оценкам женщин, чем мужчин. Это раньше, во времена работы опером, он был убежден: бабы в большинстве своем завистливы и рады вывалять соперницу в грязи.

Не то чтоб он изменил данное мнение глобально, нет. Но научился, во-первых, отличать завистливых баб от независтливых, – а стало быть, отличать «поливание грязью» от более-менее объективной отрицательной оценки. Во-вторых, даже за субъективными оценками завистливых Кис научился без труда вылавливать определенную информацию к размышлению. Болезненное самолюбие последних служило превосходной лакмусовой бумажкой, моментально диагностирующей обидное для этого самолюбия поведение соперницы, что давало детективу немалую пищу для анализа.

К этому открытию Алексея привел (помимо общения с Александрой) многолетний опыт частного детектива. Уйдя от иерархии Системы, Кис стал существовать сам по себе. И сам по себе он оказался и швец, и жнец, и на дуде игрец: и опером, и следователем, и даже психологом. Что позволяло ему проследить характер от начала и до конца, от первых недобрых (хоть вроде бы и пустячных) жестов до окончательной диагностики зла.

И за эти годы он понял одну бесценную истину: в характерах людских нет ничего разрозненного и случайного . Если человек пнул ногой кошку или опозорил прилюдно друга, то человек это дурной, о чем вывод следует делать незамедлительно. Хотя, разумеется, он необязательно преступник.

Но знал Алексей также и то, что подавляющему большинству мужчин сия истина неведома. Попадая под женское обаяние, они способны умиляться мелким недобрым выходкам предмета восхищения, – впрочем, они даже не находят их недобрыми, считая их то детской проказой, то криком раненной неизвестно кем души. Это потом, когда они прочно попадают под шпильку своего идола, обнаруживают, что «детские проказы» вдруг оборачиваются против них, верных рыцарей ими же возведенной на трон королевы…

Теперь испытанные на собственной шкуре «проказы» уже не кажутся столь детскими и столь безобидными. А предмет восхищения, вчера еще столь нежный, столь трогательный, столь беззащитный, сегодня оказывается бесчувственным, эгоистичным и беспощадным… Но поздно! Уже повязан мужик узами брака, а то и детьми, – и стерва держит его на коротком поводке, и он, дурень, ментально зависимый от нее по гроб, только редкими проблесками сознания охватывает сложившуюся картину и снова тонет в пучине зависимости…

Посему Кис всегда внимательнее и доверчивее прислушивался к женским реакциям, чем к мужским. Сексуальное влечение им не застит глаза, и к недобрым волнам они крайне чувствительны. И в данном деле портрет Яны складывался в первую очередь из объективно-грустного рассказа Ляли, из беспомощно-агрессивных характеристик Марины, из уязвленных реплик Иры…

…Юра, кажется, уже сладил с подступившими слезами, которые стыдливо пытался скрыть от детектива.

– Так почему вы думаете, Юра, что Яну могли утопить? Ее настолько не любили? Тогда за что?

– Ни за что! Понимаете, есть женщины – прирожденные королевы, – сглотнул он.

«Вот-вот! А есть мужчины – прирожденные пажи», – подумал Кис.

– Яна никого не обижала, просто она была такой… Яркой, независимой!

– Что вы имеете в виду под словом «независимой»? Материально? – Алексей нарочно задал «тупой» вопрос, чтобы спровоцировать Юру на подробности.

– Господи, о чем вы! В нашей компании все «независимые материально». Вернее, зависимые, но от родителей. Просто Яна – она непосредственная, наивная… Она иногда говорила обидные вещи, не понимая этого. Она говорила то, что думала!

«То, что думают, говорят только умственно отсталые люди, – мысленно ответил ему Алексей. – Любой нормальный человек отдает себе отчет в том, что он произносит. И раз говорит обидное – значит, хочет обидеть … Поймешь ли ты это когда-нибудь, парнишка? Во всяком случае, я тебе этого желаю, чтобы ты не закончил свою жизнь, раздавленный следующим «королевским» каблуком, который тебе непременно вскорости попадется на пути, – ведь ты прирожденный носитель шлейфа…»

– И за что же ее ненавидели? Причем до такой степени, чтобы убить?

– Ненавидели, да! Девчонки, те вообще серого цвета становились, когда Яна появлялась. А парни… Сначала все в нее влюблены были… Но она слишком независимая, понимаете? И ранимая… Яна болезненно реагировала на невнимание или шутки в ее адрес. Она виду не показывала, просто становилась равнодушной, холодной… Только изредка говорила что-нибудь такое… Пренебрежительное как бы… Они на нее обижались. Но на самом деле Яна просто защищалась! Потому что не выносила, когда ее не любят! Только я об этом знаю, она делилась со мной, другие ее не понимали!

– Мне показалось, что вы с Яной тоже пребывали не в лучших отношениях, когда я вам звонил, – заметил Кис.

– Она сказала, что устала от меня, – у Юры снова заблестели глаза. – Что… В общем, это не имеет значения.

«Она сказала, что ты ей надоел, мальчик, – дополнил мысленно Алексей. – Оно и понятно: ведь в твоих глазах она забронировала для себя место «непосредственной и наивной», а перманентно играть эту роль ей было утомительно. Вот тебя и сослали временно – до следующего раза, когда снова понадобится паж…»

Из дальнейших его восклицаний и сбивчивых эмоций Алексей извлек только одно: ни Юра, ни кто-либо иной из компании не имел никаких веских причин для убийства. Избавиться от Яны жаждали, видимо, многие, особенно девушки, – но избавиться как-нибудь мирным путем, чтобы она сама куда-нибудь провалилась, отвалилась от компашки, отсохла… Решительно же отвернуться от нее никто не смел: и экспансивный характер Яны, и ее лидерство (которое не приветствовалось, но признавалось), и положение ее отца, Афанасия Карачаева, держали компашку в Яниной орбите.

Все остальное для детектива было неинтересно. Он дослушал из вежливости жалкую исповедь Юры и расстался с ним с изрядным облегчением. Сам Алексей Кисанов в благосклонности-подачке никогда не нуждался, себя не мог и помыслить ни пажом, ни шутом при «королеве» и к этой породе мужчин относился с брезгливым состраданием.

После визита Юры он чувствовал себя опустошенным, словно парнишка высосал из него все силы. Максимум, что можно было выудить из рассказанного Юрой, – это то, что детектив не ошибся в характеристике Яны и что был прав, сняв все подозрения с ее друзей.

…Это очень мило, конечно, сознание собственной правоты, но оно никуда, увы, детектива не продвигало.

Голова была самым подлым образом пуста. Он отмел компашку Яны, он отмел братцев, он отмел и Кешу, и Марину, – но после этого упражнения по вычитанию в разности оставались практически одни нули…

Ну и ладно! Кис решил не дергаться. Молчит интуиция? Не страшно! Нет никакого хода, при котором он был бы готов воскликнуть «эврика!»? Не беда! Будем шуровать направо и налево – чего-нибудь да выскочит само в результате….

Стараясь не поддаваться разочарованию, детектив придал лицу выражение нахально-циничной самоуверенности. Неважно, что его никто в этот момент не видит! Ему самому нужно! И, прочно закрепив его на лице, он снова принялся пролистывать свои компьютерные записи.

Пересмотрев их, он вдруг наткнулся на пометку «ключик?».

Ключик. Маленький ключик, висевший на Яниной связке. От ларчика, от шкатулки, от ящичка с драгоценностями… Почему Яна увезла его с собой на острова? Чтобы папа не нашел и не залез в ее отсутствие в заветную шкатулку? В таком случае интересно узнать, что там хранила Яна?!

…Квартира Карачаева была как-то особенно пуста и неприкаянна. Таким неприкаянным бывает только пространство, лишившееся хозяев. Оно бесхозным псом тычется мордой по углам, еще не утратившим окончательно родной запах, и неслышно воет на одной невыносимо тоскливой ноте.

Кис отогнал от себя жутковатое ощущение и приступил к делу. Поскольку ключик имелся на связке Яны, логично было предположить, что и открывал он нечто, находящееся в ее комнате. Перерыв шкаф, он довольно быстро нашел ларец из слоновой кости, оправленный серебром (наверняка индийской работы), которому ключик был родной. Но, к огромному разочарованию детектива, ларец был абсолютно пуст – все его три «этажа» из красного бархата, снимавшиеся один за другим.

По всем приметам, ларец предназначался для хранения украшений. Драгоценных украшений, учитывая замок. Кроме того, при желании туда можно было положить что-то плоское. Например, не слишком толстую пачку денег… Или письмо… Или банковскую карточку…

Карточка, черт! А ведь у Яны наверняка тоже водилась карточка! И где она?

Обыск, проведенный самым тщательным образом, не дал никакого улова. Если карточка у Яны и водилась, то пребывала она отнюдь не дома.

Это вызывало вопросы, и с ними следовало срочно разобраться. Как – Алексей пока не представлял. Средства для такого поиска имеются у милиции, а не у частного детектива, но милиция не хотела и слышать о Яне: «нет тела – нет и дела».

Ну да ладно, этот вопрос он как-нибудь утрясет – задействует хотя бы свои связи с Петровкой. Но в данный момент воображение детектива куда больше интриговал вопрос: были ли драгоценности в ларчике Яны? И если да, то зачем Яна забрала их с собой на острова, на дикий палаточный отдых? Чай, не Канны – перед кем выпендриваться?!

Или там было нечто иное, но ценное?

И, главное, куда все это делось?! Ничего ценного в вещах Яны, выловленных в семье Вальковых, не обнаружилось.

Ну что ж, придется ему сделать два звонка: один на Петровку, давнему дружбану Сереге с просьбой о помощи в поисках кредитной карточки Яны, а другой – в областное отделение, занимавшееся поисками тела утопшей Яны, с просьбой прижучить семью Вальковых.

С этой практической мыслью Кис привычно достал свой мобильный, но обнаружил, что батарейка села: забыл подзарядить. Чертыхнувшись, детектив направился к телефону Карачаева, задаваясь вопросом, не отключен ли он.

Нет, телефон не был отключен. Видимо, аккуратный Афанасий Павлович, собираясь в отпуск, заплатил за него вперед. Но сюрприз состоял не в том, что телефон работал. Сюрприз заключался в том, что на автоответчике обнаружились четыре сообщения. Кто мог их оставить? Кто еще не знал – за прошедшие пять недель, – что Карачаев умер?

Первое сообщение оставлено шесть дней назад. Кис включил кнопку прослушивания.

– Афаназий, я жду твоего звонка… Куда ты пропал?

Голос женский, хрипловатый, приятный. Интонация несколько замедленная. Странное «з» в имени «Афанасий». Входящий номер не зафиксировался.

Второе сообщение – четыре дня назад. Голос тот же:

– Меня беспокоит твое молчание… Надеюсь, что ты благополучно вернулся с Мальдивов… Позвони мне!

Третье и четвертое принадлежали тому же волнующему голосу, в котором от сообщения к сообщению нарастала паника.

Кто это мог быть? Что за женщина, столь хорошо осведомленная о планах Карачаева, требует от него звонка?

Это вносило коррективы в намерения детектива: первым делом он позвонил Ляле и попросил ее подъехать в квартиру Карачаева. Ляля обещала через час, и детектив принялся названивать, как собирался, на Петровку и в областное отделение.

Закончив переговоры, он посмотрел на часы: до приезда Ляли оставалось еще сорок минут. Кис решил посвятить их изучению семейных фотографий в надежде, что хоть одна из них выдаст интимный секрет Афанасия Карачаева…

Фотографий последнего водилось крайне мало. Зато уйма снимков, на которых позировала Яна. Как все хорошенькие женщины, она явно любовалась собой. Наверное, не осталось в ее гардеробе ни одной вещи, в которой не сфотографировалась бы девушка: и в купальнике, и в белье, и в ночной сорочке, и в смешной кокетливой пижамке, и в таком платье, и в сяком, и в брючках, шортах, майках, пиджаках…

На снимках же, запечатлевших ее отца, женщины возникали только в общих компаниях. Банкеты, приемы – все официально. На одной Кис обнаружил братцев, Афанасия и молодую женщину, улыбавшуюся большим ртом так, словно она собиралась заглотнуть объектив фотоаппарата вместе с фотографом. Секретарша, надо думать… Уж не ее ли голос остался на автоответчике? Мало ли что братцы считают их отношения с Карачаевым законченными, – Афанасий мог их законспирировать!

Он сунул фотографию в нагрудный карман, и как раз вовремя: раздался звонок в дверь. Приехала Ляля.

– Возможно, вы его узнаете, – вел ее Алексей к автоответчику. – Прослушайте все четыре сообщения сначала, а потом скажете мне, слышали ли вы когда-нибудь этот голос.

Однако, к большому разочарованию детектива, Ляля голос не узнала.

– На ваш взгляд, какого примерно возраста эта женщина? – Кис пытался извлечь хоть какой-нибудь толк из Лялиного приезда.

– По таким хриплым голосам трудно судить… Лет тридцать, я бы сказала. Но не поручусь.

Ляля погрустнела, и Алексей понимал: она все еще любила Афанасия. Умная женщина, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что своим уходом три года назад дала Карачаеву полную свободу, и ни на что не претендовала. Что не избавляло ее, конечно, ни от запоздалой ревности, ни от печали.

«Лет тридцать». Секретарша на фотографии выглядела примерно на этот возраст.

– Хотя… – вдруг заговорила Ляля. – Вы не обратили внимания? У нее легкий говор какой-то… Включите еще раз, пожалуйста.

Они вслушивались внимательно оба. Действительно, интонация речи была несколько непривычной для московского уха, хотя сам выговор был правильным. Кис с Лялей переглянулись.

– Не могу угадать, – помотала головой Ляля.

– Мне тоже ни о чем не говорит, – согласился детектив.

– А это важно, Алексей?

– Не знаю. Найти бы ее – вот тогда бы и стало ясно, важно или нет…

Вернувшись, Алексей с удовлетворением обнаружил дома Ванюшку, которому вручил ключи от карачаевской квартиры и цифровой диктофон, наказав незамедлительно переписать все сообщения с автоответчика.

День заканчивался, оставляя тяжелое послевкусие неудачи. Неуютное это было дело – в нем детектив наобум совался в каждое подобие двери и, больно стукнувшись, обнаруживал, что дверь-то была, как в детской сказке, нарисованной, а за ней находилась каменная кладка, об которую он только набивал шишки на своем сыщицком самолюбии.

Ему срочно требовалась хорошая доза релаксации в виде общества Александры, и посему он, послав к черту компьютер с его рабочими файлами, с его синим мертвым мерцанием, отправился к Александре. Она ждала его у себя с ужином, с теплом, с легким смехом, с завитками каштановых волос на гибкой шее, с красным вином при свече, с нежными пальцами и чувственными губами – с любовью, с любовью, с любовью.

Глава 14

Есть семьи, в которых по вечерам друг другу не рассказывают о том, как прошел день. Есть семьи, в которых, напротив, это непреложное правило: таким образом и тема для разговора имеется, и возможность быть в курсе дел супруга, и знак внимания ему оказать.

У Алексея и Александры никакого правила на сей счет не водилось. Оба так уставали от общения с разными людьми за день, от суеты и беготни, что ничего рассказывать уже не хотелось. Они право «не докладывать» уважали, отчета не требовали – чаще развлекали друг друга забавными сценами из последних встреч, в которых особенно виртуозна была Александра. С присущим ей литературным талантом и сарказмом, она нередко делала смешные и саркастические «зарисовочки», а Алексей слушал с любопытством, отдыхая от своих мыслей.

О делах говорили только тогда, когда требовался совет или помощь. Причем Александра завела одно суровое ограничение: не за ужином! Ужин был их оазисом на двоих, убежищем от суеты, маленьким храмом наслаждения едой и обществом друг друга, освещаемым ритуальной свечой.

Алексей отнюдь не собирался нарушать сегодня «устав» – ему пока не требовалась ни помощь, ни совет Саши – и с удовольствием ел какую-то потрясающую рыбу под соусом, слушая ее едкий рассказ о посещении элитного стриптиз-клуба.

– …Стены обиты красным бархатом, – говорила Александра, – то ли ассоциация с красной тряпкой для быка, то ли с кварталом красных фонарей в Амстердаме, – уж не знаю, что творилось в головах дизайнеров, оформлявших клуб. Но представь и без того рдеющие мужские морды, разгоряченные алкоголем и видом почти голых девочек, елозящих чреслами по шесту! Красный цвет обивки придает этим мордам убийственный оттенок приближающегося апоплексического удара… И весь вечер мне непроизвольно хотелось набрать «03», – смеялась она.

У Александры был чуть хрипловатый голос и безумно эротичный смех. Мысли Алексея уже улетели далеко – в сторону скорой ночи и объятий любимой женщины…

Недавно он прочитал в интервью Джона Леннона, впервые опубликованном: «Я через что только не прошел, но нет в мире выше наслаждения, чем когда тебя обнимает человек, которого ты любишь». Эта фраза была подхвачена и растиражирована в прессе, где она цитировалась к месту и не к месту. Алексей никогда не понимал: почему людям нужна ссылка на слова авторитета, чтобы высказать простые истины? Они забывают о них, пока чужие слова им не напомнят? Или боятся произносить их сами – из страха показаться смешными и сентиментальными?

Алексей не боялся. Эти страхи остались в поре юной самолюбивой глупости, когда его мнения были еще зависимы от чужих оценок. Он давно стал взрослым и самостоятельным и называл теперь любовь – любовью, любимую женщину – любимой, желание – желанием и счастье – счастьем. И, уловив циничную усмешку в ином взгляде, он только думал: «Пока ты, приятель, не назовешь вещи своими именами – любовь любовью, а счастье счастьем, – у тебя их и не будет. Ведь то, что не названо, того и не существует…»

– Саша, а отчего бывает такая хрипотца в голосе? – вдруг встрепенулся Алексей. – Как у тебя?

– От природы, от бронхита, от повреждения связок… И еще спросонок, – улыбнулась она.

Это точно, спросонок Саша говорила чуть ли не басом. Ее даже пару раз принимали за Алексея. Но у той женщины в телефоне голос был не спросонок…

– А что, Алеша? Это важно? Я могу попытаться узнать.

– Нет, что ты, родная, совсем нет…

Он протянул ей руки, и она подалась всем телом навстречу, перебравшись со своего стула к нему на колени. Ее пальцы зарылись в жесткие завитки волос на его затылке, его ладони скользнули под легкую кофточку, на гибкую, нежную спину…

Кажется, ужин они так и не закончили.

Если учесть, что после упражнений по вычитанию у Киса ничего в разнице не оставалось, то понятно, что телефонный хрипловатый голос очень заинтересовал его. Год назад некая женщина хаживала к Карачаеву – ее видел Кеша. Она уже исчезла из орбиты Карачаева? Порвал ли он с нею? Или прятал свою любовницу, не слишком привечал ее дома, зная собственнический характер Яны? Но кто она? Секретарша Ольга?

Если учесть, что братцы ее уволили, то после отпуска она вряд ли заходила на свое прежнее рабочее место. А перед отпуском могла и не успеть узнать о смерти Афанасия Павловича, ее защитника и благодетеля. В силу чего записи на автоответчике вполне могли принадлежать ей. Как бы то ни было, по срокам секретарша уже должна вернуться с Кавказа, и ее следовало навестить. Кис покопался в бумагах, выудил из них телефон Ольги, предусмотрительно взятый у братцев, и позвонил.

Она согласилась на встречу быстро и весело, даже не задав классический вопрос: «А в чем дело?» – словно ее позвал ухажер провести приятный совместный вечерок. Это радовало предстоящей легкостью беседы и одновременно огорчало: ему придется сообщить ей о смерти Карачаева… Не любил Алексей быть вестником дурных новостей.

Впрочем, из всей гаммы чувств, вызванных в нем кратким телефонным разговором с секретаршей, самым сильным была досада: ее голос, звонкий и чистый, ничуть не напоминал тот, что оставил записи на автоответчике Карачаева.

Да, это была женщина с фотографии, найденной у Карачаева дома: большеротая молодуха лет тридцати. Она встретила его на пороге своей квартиры, словно ждала под дверью. Кис даже не нажал кнопку звонка – дверь сама распахнулась, едва старый гремучий лифт остановился на четвертом этаже, и в ее проеме появилась женщина, одетая в открытое летнее платье, больше похожее на широкий пояс: декольте проходило по кромке лифчика, а подол юбки едва прикрывал трусы.

– Ну что, пойдемте? – игриво спросила она его, едва завидев.

– Куда? – обалдел Кис.

– Ну не знаю, в ресторан или в кафе – не дома же сидеть? Вы ведь пригласите даму? – Большой ее ярко напомаженный рот расплылся в щедрой улыбке.

– Эээээ…. Конечно, – согласился Алексей. Выбора у него явно не имелось.

За спиной у Ольги, которую детектив мысленно окрестил «Эллочкой-людоедкой», за эти несколько секунд протекли три разные личности, и Кис вдруг сообразил: коммуналка! Он бросил взгляд на звонок: так и есть, кнопок было четыре, и у каждой водилась табличка с фамилией. Ольга, значит, устроила для соседей демонстрацию под названием «ко мне пришел мужчина». Что ж, забавно.

Они спустились вниз. Галантный Алексей предложил ей выбрать заведение на свое усмотрение – благо это был центр Москвы, Покровка. И уже через десять минут они сидели за столиком одного из тех заведений с кавказской кухней, что в изобилии расплодились по Москве за последние годы.

Алексей выждал, пока его дама сделает заказ, после чего приступил к делу.

– Знаете ли вы, что Афанасий Павлович умер?

– Да?! – сказала она, намазывая кусочек черного хлеба горчицей в ожидании заказанных блюд. – Жалко!

Придется признаться, что бывалый детектив оторопел. При упоминании о смерти, тем более близкого человека, люди обычно как минимум скорбели. Или – как минимум миниморум – изображали скорбь. Секретарша же не утрудила себя даже наигранным сочувствием.

«Ладно, – сказал себе Кис, – ты, девушка, играешь в открытую? Я тебе, голуба, подыграю в таком случае».

– Это не вызывает у вас никаких эмоций? – спросил он в лоб.

– Вызывает. Значит, он больше не будет мне денег давать, а это очень обидно.

– И почему же он давал вам деньги?

– А я ему наврала, что ребенок от него.

В этот момент принесли закуски и вино, и Ольга с большим интересом принялась ковырять вилкой запеченные рулетиком баклажаны, рассматривая, что там внутри.

– Он вам поверил?

– Не знаю. Но деньги давал.

– Он не оставил вам завещания на случай своей смерти? Не говорил вам, что намерен как-то обеспечить будущее ребенка?

– Насчет завещания не имею понятия, но не думаю. Афоня ненавидел бумаги даже на работе, по делу. Он их боялся, как черт ладана, все на братанов сваливал. А уж они только рады были – химичили там по-черному. Ему, бывало, на подпись сунут – подмахивал, не читая! Он хороший был, Афоня. Только глупый. Вообще не понимаю, как с таким опытом и с такими высокими постами за плечами он мог быть таким доверчивым. Его окрутить ничего не стоило!

Ольга отправила баклажанный рулетик в рот и запила его красным вином.

– Вы с его дочерью были знакомы?

– С Яной-то? Он несколько раз приводил ее на работу.

– И что скажете о ней?

– А чего говорить? Дочка как дочка. Балованная. Вела себя скромно, но я же чувствую нутром: наглая девка. Из Афони веревки вила. Почище меня будет.

– Карачаев прекратил с вами отношения из-за нее?

– Он мне не докладывал. Сказал однажды: «Олюнчик, завязываем». Ну и завязали. А мне чего? Одной заботой меньше: оргазм не симулировать. Деньги давал, и ладно.

– Вы его не любили?

– Люби-ила? – Ольга взметнула брови вверх. – А кто меня любил, чтоб я его любила?! Это что вообще за чувство такое – любовь? Кто это выдумал, блин?! В жизни все просто: мужчина хочет женщину – мужчина имеет женщину, а женщина имеет от мужчины подарки! Деньгами, или шубами, или женитьбой, в конце концов, – уж какая как управится. Вот и все. Где тут любовь, при чем тут?!

– Вы пытались женить на себе Афанасия? – уклонился от философских дебатов Кис.

– Ага. Пыталась. Не получилось.

Она уже приступила к шашлычку из осетрины, который ела с аппетитом, помогая себе намазанной горчицей корочкой хлеба и прихлебывая вино.

– Из-за Яны?

– Я же вам сказала: знать не знаю! Афоня сказал: расстаемся. И мы расстались.

Ольга вдруг положила вилку и корочку хлеба и взглянула пытливо на Алексея.

– А что это вы все к Янке клоните? Уж не случилось ли, часом, и с ней чего?

В проницательности ей нельзя было отказать. Кис решил продолжать игру в открытую и посему ответил просто:

– Случилось. Она утонула.

– Вот оно что… А теперь вы, значит, норовите узнать, не могла ли я Янку утопить, так, что ли? Типа мотивы хотите мои выведать?

– Ага, – согласился Кис. – Именно так.

Ольга вновь вооружилась вилкой и коркой хлеба и принялась есть.

– Мне на нее нас…ть с высокой колокольни. Афоня мне нравился, хороший мужик был, – а если у него дочка выкручивала, то мне до нее дела нет. У других мужиков жены крутят или мамашки – что же, их всех топить, что ли?

– Вы нашли другую работу? Другого любовника?

– А как же! – Ольга вдруг резко подперла снизу ладонями свое декольте, отчего груди ее чуть не выпрыгнули из лифчика. – Неужто с таким богатством не найду? Обижаешь, начальник!

Кис усмехнулся. Ее искренний цинизм ему, пожалуй, импонировал.

Ольга опрокинула бокал в себя, и тут же подскочил официант, услужливо наполнил бокал новой порцией.

– Дома вы у Карачаева бывали? С Кешей, племянником его, знакомы? – продолжал расспросы Алексей.

– Никогда. Никогда дома не бывала, никогда племяша не видела. Афоня постеснялся бы меня знакомить – вульгарна я для него.

– Это он вам так и говорил?

– Так – не говорил. А слышала я как-то разговорчик – вы ж понимаете, секретарша умеет ушки на макушке держать, верно? Так вот, братанчики наставляли Афоню: мол, чего ты с ней связался, она же вульгарна! А Афоня им в ответ: вульгарна, спору нет. Но мне она нравится!

Ольга засмеялась излишне громко и опустошила свой бокал, который снова немедленно наполнил бдительный официант. Надеется, бедолага, что в таком ритме посетители закажут еще одну бутылку. Непомерно дорогостоящую бутылку якобы французского вина. Но Кис сам почти не пил – он за рулем, – и второй бутылки не видать ни Ольге (хватит с нее), ни официанту.

– Ну, хорошо. А с кем еще дружил, с кем общался Карачаев?

– Какая дружба, шутите? Одни нужники, вот вам вся дружба.

Что верно, то верно – на таком уровне доходов понятие дружбы мутирует, Кис это не раз наблюдал…

– Все эти шуры-муры, любовь-дружба, – продолжала Ольга, – все это для старшего дошкольного возраста. А он давно вырос… И то я еще удивляюсь, что таким душевным мужиком сохранился… Все остальные – законченные сволочи!

Яркий рот ее вдруг дрогнул, скривился, и губы выпустили странный булькающий звук, отдаленно напоминающий короткое рыдание.

На вопрос «по ком звонит колокол?» Алексей знал четкий ответ: Ольга не Афанасия Карачаева оплакивала – себя. Свою несостоявшуюся любовь и своих состоявшихся «нужников»…

Он доставил секретаршу, совсем захмелевшую, домой, где она, торжествующе покачиваясь, прошествовала по коридору, привлекая внимание соседей по коммуналке, и исчезла за последней дверью, откуда послышался детский возглас.

Потянула бы она на два убийства, включая Яну? Дочурка как пить дать отвадила от нее Карачаева, – помимо коллег, которые не одобряли его связь. Могла ли Ольга отомстить?

Нет, не тянет… Такая не станет мстить. Она станет делать только то, что ей принесет выгоду. А месть – вещь непрактическая…

Иногда Алексей, человек отнюдь не меркантильный, раздумывал о том, что мир был бы куда здоровее, если бы был практичнее. Тогда бы пацанва не пополняла криминальные группировки, понимая, что дожить до уровня авторитета (причем «дожить» во всех смыслах, прямом и переносном) им вряд ли доведется. Тогда бы предприниматель не жадился, понимая, что нужно уметь инвестировать до того, как начнешь снимать с бизнеса сливки. Тогда бы молодые девки не выходили замуж за богатых стариков, понимая, что расплачиваться придется не только телом, но и душой. Тогда бы…

Тогда бы можно было избежать стольких ошибок! Но парадокс этой жизни заключался в том, что те, кто пытался урвать максимум от жизни, вовсе не отличались практичностью! Они отличались, напротив, слепым нетерпением, жаждой жить красиво здесь и сейчас, жаждой поскорее урвать свой кусок парной плоти власти и денег, забывая обернуться и осмотреться по сторонам да трезво оценить, чем они рискуют…

Однако секретарша Ольга была как раз человеком практичным. Месть ей не принесла бы никакой пользы. Сия польза могла бы стать мотивом для убийства, если бы Карачаев написал завещание, в котором Ольга была бы упомянута. Но официального завещания нет, нотариусы проверили, а будь у Ольги завещание на руках (допустим), она бы его уже предъявила.

Можно, конечно, предположить, что у нее хранится завещание, срок подачи которого, шесть месяцев, еще не истек. Но она бы сильно подставилась, если бы предъявила завещание с таким опозданием, – а убийство совершил человек расчетливый и предусмотрительный, мыслящий на несколько шагов наперед, как в шахматах. Да и верил детектив Ольге. Она была с ним откровенна, комедию не ломала… Интуиция его если и отказывалась решительно подсказывать ходы, то, по крайней мере, отметала тупиковые, за что уже спасибо…