Текст книги "Ведьма"

Автор книги: Татьяна Гармаш-Роффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Майя приняла его идею с восторгом. Она часто бывала в соседнем поселке, и заверила Алексея, что там никаких общих знакомых не водится. К тому же в Венином доме компьютер есть, Кис сможет загрузить материалы с дискет, и она спокойно напишет свою статью!

Они ехали медленно, осторожно, с оглядкой, держась самых безлюдных дорог. Уже наступила ночь, когда свет фар выхватил, наконец, указатель "Подлиски", – не доезжая до него, Кис свернул на лесную дорогу, усыпанную гравием, которая вела к Вениной избушке.

Ворота были заперты. Не беда, они пробрались во двор тем путем, которым, по мнению Алексея, туда попал и киллер: с высокой ели на крышу сарая, с сарая Кис спрыгнул на землю, Майя легко приземлилась в объятия Киса.

Их машин во дворе не было: ни Смарта, ни Нивы. Милиция их, по всей видимости, уже прибрала к рукам.

Дом оказался опечатан. Что, впрочем, нисколько не помешало Алексею подрезать полоски бумаги с гербовыми печатями, и через несколько минут они уже были внутри.

***

Они были зверски голодны – весь день провели в машине и в пути, объехав на малой скорости проселочными дорогами пол-Москвы, с юга на север. Изолированное положение дома и наглухо закрытые ставни позволяли им со спокойной душой зажечь везде свет. Майя отправилась изучать содержимое холодильника, нашла яйца, и они вместе приготовили роскошный омлет на сметане и смели его едва ли не раньше, чем уселись за стол.

– У Вени один секрет есть, – сказала Майя, покончив с ужином, хочешь, покажу?

Она потащила Киса вниз, в подвал. Компьютер был на месте, ящики были по-прежнему выдвинуты, ворох бумаг валялся на полу. После бандитов тут, должно быть, прошлась милицейская бригада.

– Ой, – воскликнула Майя, – ее нашли!

– Кого – ее? – обернулся Кис.

Только сейчас он заметил, что позади него, скрытая за выступом стены, находилась неприметная дверца, окрашенная в тон стенам в какой-то невразумительный серо-зеленый цвет. Сейчас дверца была распахнута настежь, стойка с металлическими ящиками для бумаг, которая прикрывала ее раньше, была отодвинута.

Кис вошел в небольшое помещение. Вдоль кирпичных стен тянулись полки, уставленные с одной стороны разнообразными мясными, рыбными и овощными консервами, а с другой – настоящая сокровищница, уложенная темными пыльными бутылками дорогих французских вин. На самой верхней полке выстроились в строй более крепкие напитки: джин, коньяк, мартини, виски, водка... Кис вспомнил, как Веня торговался из-за коньяка: нет сомнений, запасливый отшельник был прижимист. Даже дверочку в погреб замаскировал стойкой с ящиками, – на случай непрошеных и излишне любопытных, вроде детектива, гостей.

К счастью, скелетов в тайнике не оказалось. Это радовало. Хотелось бы надеяться, что лимит трупов в этой истории уже исчерпан.

Майя сняла одну из бутылок и провозгласила: "Вот чем мы закончим наш ужин!"

Алексей спорить не стал, хотя немного подивился той легкости, с которой она распоряжалась в доме недавно убитого друга.

Впрочем, она так часто бывала здесь, что должна была вполне ощущать себя, как у себя дома...

Впрочем, друг оказался вполне примитивным подонком и шантажистом...

Впрочем, Майя и о муже долго не скорбела...

Уж так она устроена, эта Майя.

Пока он откупоривал бутылку красного бордо, Майя покопалась в Вениных дисках, тихо включила легкий американский джаз 50-х годов. Потом зажгла свечи, погасила свет, нашла два бокала для вина и поставила их на столик-пень.

Кис сроду эстетом не был, всегда предпочитая существенное "что" легкомысленному "как". Но все же за свою жизнь успел понять, что форма совсем не последнее дело. И Майину затею он оценил по достоинству. Именно вино, именно – в сумерках, под свечи и легкий джаз, именно – в креслах, а не на кухне, – создавали ту необходимую атмосферу, в которой могли расслабиться их напряженные тела и нервы. После многих часов, проведенных за рулем, Алексей устал, в глазах рябило от лесов и полей, придорожных канав и кустов, – целый день они плыли перед его глазами, и не желали его оставить в покое даже сейчас. К тому же Венино уютное жилище наводило на него глухую тоску. Эти драгоценные бутылки, эти деликатесные консервы, столь любовно припрятанные в погребке, предназначенные для жизни, праздничной и вкусной, – вызывали в памяти кошмарное зрелище его смерти. И терпкое, пряное красное бордо теперь вливалось в его вены новыми силами, смягчало грусть и снимало усталость.

Майя потянулась к нему с бокалом.

– А у нас сегодня юбилей, Алеша! Десять дней, как я тебя похитила. Так что с праздником!

Десять дней. Ничтожно малый отрезок времени, вместивший в себя невероятно уплотненный фрагмент жизни. Целую линию судьбы, полновесный авантюрный роман, завершенную драму страсти, абстракционистское полотно упрямо несходящихся линий, неоконченную пьесу для смерти с оркестром...

Оставалось совсем немного, – оставалось только проставить имя в пустующую строчку: оркестр под управлением .......

Это была ночь, в которой грусть переплавлялась в нежность, боль перетекала в страсть, горечь была приправой к наслаждению. Так остро и так пронзительно ощутилось, что скоро конец, что он близок к разгадке, что Майя вот-вот упорхнет из его жизни, оставив легкий запах духов Картье и воспоминание о золоте волос, изливавшемся на его грудь... Он и не помышлял ее удерживать, – изначально было ясно, что конец должен наступить, что в Майиной жизни он был проездом, туристом, нечаянным гостем, – как и она в его. Словно на короткое, кем-то отведенное время он попал в иное измерение, какое-то там четвертое или бог весть какое; и они проживали в нем это время, – как жилось, как получалось, как выходило; но в один прекрасный день следовало вернуться обратно, в привычную геометрию пространства.

И потому, в предчувствии прощания, он был особенно восприимчив и чуток, он впитывал каждое прикосновение, он жил каждым своим и ее жестом, даже мельчайшим: как она целовала его пальцы, перебирая их по одному, вкладывая каждый себе в рот, где нежный язык ласкал их; как он проходил дорожкой медленных поцелуев по ее животу, чувствуя под губами малейшее содрогание внутри нее, там, где уже вибрировали стенки тесного коридора, жаждущего его вхождения...

Как она...

Как он...

Маленькая моя, солнечная девочка, майский лучик, я всегда буду помнить тебя; прощай же...

В сумятице чувств он не сразу понял слова, долетевшие до его слуха:

– Давай вместе уедем за границу!

Майя уперлась подбородком в его грудь и смотрела на него.

– Извини?

Она переменила положение и уселась на постели рядом с ним, ноги по-турецки.

– Давай уедем за границу! – повторила она.

Алексей переспросил тупо: "За границу? Зачем? Куда?"

Майя с мечтательным видом пустилась в рассказы об Испании, о ее смуглых жителях и мелодичной гортанной речи, о белых виллах на побережье теплого моря, о пальмах и соснах, подступающих к песчаным пляжам, об огромных агавах и гигантских колючих кактусах на склонах холмов, о щедром солнце и прозрачной, как ее глаза, морской воде...

Некоторое время Алексей тупо слушал экзотические описания, и вдруг перебил ее: "Погоди, сначала объясни – зачем?"

– Мы будем там жить вдвоем, только ты и я, и наша любовь, представляешь? Подальше от этой страны, от ее мафии, от ее разборок, наемных убийц, предательств близких друзей, которым мы так верили... Что тебя здесь держит? Ты не женат, детей у тебя нет... Работа? Не стоит волноваться, у меня денег столько, что и нам хватит, и нашим внукам, – если мы вздумаем их завести, конечно... Только не говори мне, что ты никогда не уедешь из России из патриотизма, – я все равно не поверю.

– Патриотизм? Нет, разумеется, дело не в нем... Хотя желания уехать из России у меня никогда не возникало, но...

Алексей не находил слов. Грубо говоря, больше всего его резанули вот эта ее фраза: "наша любовь".

Он до сих пор избегал давать определение своему чувству к Майе. Оно несомненно было, это чувство, и даже достаточно острое, но...

То четвертое или какое-то там измерение, куда он случайно попал, никак не соотносилось с реальностью его жизни. Оно управлялось другими законами, в нем могло существовать и было дозволено то, что ни коим образом не могло произойти в жизни нормальной, каждодневной. Этот вояж в другое измерение должен был рано или поздно закончиться, а Алексей – вернуться. После чего, представлялось ему, невидимая щель между измерениями зарастала, закрывалась, исчезала бесследно... И он не то, чтобы забывал, что происходило в том странном измерении, – но сей отрезок прошлого получал статус сновидения, сказки... Майя в этой сказке существовала на правах эльфа или золотоволосой феи – прилетела, помахала прозрачными крылышками, голову закружила – и растворилась снова на странице детской книжки, в тенях нарисованного черного леса, под сводами зачарованного замка... У сказки всегда бывает конец, и конец – всегда хороший.

В реальной же жизни была Саша, и никаким волшебницам, эльфам, феям и прочей сказочной живности не было позволено претендовать на то пространство, где обитала Александра. Оно было неприкосновенным.

Майя настороженно вслушивалась в его молчание.

Ее ожидание тяготило Киса.

– Ты ошиблась, Майя, – произнес он, наконец. – Меня здесь многое держит.

– Этому "многому" имя – Александра, да?

– Да. Прости.

Она застыла в своей позе по-турецки. Потом медленно вытянулась рядом с ним.

– Значит, я проиграла?

– Проиграла? Что?

– Неважно.

Она повернулась к нему спиной.

Кис погладил ее по гладкой спинке. Майя не шелохнулась.

Он поцеловал ее в плечо. Она не ответила.

Он собрал ее волосы в кулак и легонько потянул к себе.

Майя повернула к нему злое лицо.

– Я всегда выигрываю, понял?

На глазах ее блестели слезы.

– Майя, милая, ты ведь с самого начала знала, что...

– Я тебя люблю, ты это понимаешь?

Она перевернулась, села на него верхом, обхватила его лицо ладонями и приблизила свои губы к его губам. И произнесла тихо: "И я тебя никому не отдам."

Остаток ночи Майя провела в подвале за компьютером, готовя статью. Кис обещал передать все материалы Александре назавтра.

***

Все утро Алексей пытался прогнать неприятный осадок, оставшийся после ночного разговора. Он в чем-то просчитался, он что-то недооценил в этой Майе, он думал, что она пустилась в авантюру, в которую вовлекла и его. Или, честнее, в которое он вовлекся сам, дал себя вовлечь.

Но оказалось, что они играли по разным правилам.

И теперь он спрашивал себя, где именно он сделал ошибку. Все представлялось вполне ясным: взбалмошная девчонка, привыкшая к исполнению своих прихотей, беззаветно и беззастенчиво любящая себя одну и ублажающая свои капризы, – эта девчонка придумала новую пикантную для себя игру: соблазнить детектива. Ей, судя по всему, хотелось бросить вызов Александре – свои профессиональные комплексы. Это заставило ее заинтересоваться детективом Кисановым, захотелось рассмотреть его поближе. Может даже, увидев в баре на экране Алексея, она именно в тот момент приняла решение рвануть на телевидение и влезть в эфир, потому что там уже находился предмет ее интереса. Собиралась ли она его похитить или ситуация уже на месте сложилась так, что у нее не осталось выбора? Это уже не столь важно...

Далее, Майя привыкла к поклонению, восхищению, а Алексей, старый брюзга, не воздал ей должное. И девушка решила силой взять причитающееся. Это тоже понятно, Алексей и такое видал, охотники и охотницы брать крепости штурмом ему уже встречались. Майя принялась соблазнять его и – преуспела. До сих пор все понятно, все нормально.

Ненормально другое: ненормальны слова "я люблю тебя". Она, по определению, любит только себя, о чем гордо и без малейшего смущения заявляет...

Кис не мог ее любить, – его душевные ресурсы ограничены, они заняты Александрой. Майя не могла его любить, – ее душевные ресурсы ограничены, они заняты ею самой. Так почему она говорит эти слова? Она лжет? Тогда зачем? Или в ней кричит задетое женское самолюбие? Впрочем, мужское тоже отлично задевается в таких ситуациях...

Конечно же, конечно, – ее самолюбие задето. И она теперь чувствует себя уязвленной. И даже, может быть, принимает свои эмоции за любовь.

Но задетое самолюбие – не более, чем другая сторона любви к себе.

Вот он и разобрался.

Ну что ж, он не будет ее обижать, он постарается ее утешить. Он ей объяснит, что он ее действительно любит...

Почти.

После обеда Алексей собрался ехать в Москву: ему нужно было оставить Александре материалы для публикации, подъехать к Сереге для дачи показаний и сдачи вещдоков, – после чего Лазаря весьма быстро задерживают, и Кис с Майей могут выходить из подполья. В конце концов, при наличии всех элементов, которые они соединят с Серегой, они быстро разберутся, кто кого убил в этой истории.

Пока что Кис голосовал за версию с Веней. Она очень стройно и логично объясняла все события, – ровно до его собственной смерти. Кроме того, с его телефона был сделан звонок убийце: совершенно ясно, что Веня вызвал киллера на дом, чтобы напугать Майю, как Кис и предполагал. Но тут вмешался Лазарь, который вдруг отдал себе отчет, что сестричка не пошутила, и убил самого Веню...

Майя спала после бессонной ночи, проведенной у компьютера. Кис очень нежно обнял ее, пообещал обернуться часа за четыре. Майя пробормотала, что собирается съездить в магазин, чтобы заправить холодильник продуктами. Она в очередной раз заверила Алексея, что никаких знакомцев Лазаря в поселке не проживает, после чего получила его согласие.

– Слишком много не покупай, – сказал он, – думаю, что надолго мы тут не застрянем. Как только выйдет твоя статья и задержат Лазаря, нам больше прятаться не понадобится...

В ее коротком, беглом взгляде из-под ресниц мелькнула печаль, но она тут же прикрыла глаза, отвернулась, обняла подушку и глухо пробубнила, что сначала она как следует выспится.

В Москве он зашел в редакцию, где работала Александра, и оставил на ее имя конверт. Встречаться с ней он пока избегал: он еще не вышел из запредельного измерения сказки, он еще жил в нем, и два мира пока никак не могли и не должны были соприкоснуться.

С Серегой он уговорился заранее, что оставит для него увесистый пакет, – но только при условии, что за руки его хватать никто не станет и тянуть за язык тоже. В пакете находились оба пистолета, муляж Вальтера, мобильник убийцы, его же сумочка со всеми причиндалами, цепочка с бриллиантовым кольцом, заявление от Алексея о покушении Лазаря на убийство гражданина Кисанова и группового изнасилования гражданки Щедринской, а также плотно исписанный листок бумаги с информацией разного рода и соображениями для Сереги. Кис сдал пакет и с чистой совестью отправился на свободу.

Он уложился в сроки и вернулся в Венин дом даже немного раньше обещанного времени.

На двери белела записка, набранная на компьютере: "Ушла в магазин, скоро буду".

Алексей вошел в дом. На двери в гостиную светлым прямоугольником выделялся другой листок: "Я вчера наговорила глупостей, не бери в голову".

Следующее послание висело на двери спальни – они облюбовали ту комнату, в которой раньше спал Кис: "Может, мне похитить тебя еще раз? У меня это неплохо получается, правда?"

Следующая лежала на столике для коктейлей: "Загвоздка только в том, что я не знаю, в каком качестве тебя задекларировать на границе! Как ценность или как запрещенный к вывозу товар?"

Последний сюрприз ожидал его в ванной. Поперек зеркала было размашисто написано губной помадой: "Я ЛюбЛю тебя".

Буква "Л" на голову превосходила остальные.

Когда он вышел из столбняка и обернулся, Майя стояла за его спиной. Она смотрела на него глазами, полными слез. И даже, кажется, отчаяния.

Он сделал над собой усилие и тихо произнес:

– Что-то случилось?

Майя покачала отрицательно головой и грустно улыбнулась:

– Знаешь, в конечном итоге, не так уж важно, насколько ты меня любишь. Ты ведь любишь меня, хоть немножко, да? Это уже счастье...

Алексей молча вглядывался в ее лицо. В голове его метались мысли, складываясь в яркие, внятные картины всего того, что случилось за последние десять дней. Майя стояла перед ним столь беззащитная, столь печальная, столь красивая, что он не в силах был произнести ни слова. Ему требовался тайм-аут.

Он с трудом взял себя в руки. Он притянул Майю к себе и долго гладил по волосам, пока она всхлипывала, уткнувшись в его грудь.

Кис вдруг вспомнил слова, которые накануне хотел ей сказать, и, склонившись к ней, произнес тихо:

– Я тоже люблю тебя, Майя. Но я никогда не буду предателем. В этом вся проблема...

– Правда? Только в этом?

Она оторвала лицо от его груди, уже изрядно вымокшей от ее слез.

– Да, – солгал Кис.

Она вдруг просияла и бросилась осыпать его поцелуями. "Алеша, Алеша, ты не представляешь, как важно для меня то, что ты сказал сейчас! бормотала она. – Спасибо, что ты это сказал, спасибо..."

Кис чувствовал себя прескверно.

Они разобрали покупки. Майя собралась заняться ужином, но Кис ее остановил:

– Я должен тебя огорчить, маленькая. Саша просила сократить статью примерно на полторы страницы. Она договорилась с "Совершенно секретно", но больший объем в у них никак не пройдет в ближайшем номере, и тогда придется ждать аж следующей недели.

– Ох и стерва твоя Касьянова! По-моему, она это сказала нарочно, лишь бы только все по ее указке было! Как ты с ней ухитряешься ладить, скажи мне, с этой ведьмой?

Кис поморщился, как от боли.

– Ладно, ладно, – поспешно ретировалась Майя. – Я пошутила, не принимай близко к сердцу.

– Между прочим, Саша сказала, что твоя статья написана очень прилично...

Майя вспыхнула от радости, и Алексею стало почти совестно за свое вранье: Александра на самом деле ровно ничего не сказала, – ни про сокращения, ни про то, как написано. Он попросту ее не видел, а конверт со статьей и дискетами оставил дежурному при входе в редакцию.

– Давай сделаем так, – сказал Алексей, чтобы сменить щекотливую тему, – я приготовлю ужин, а ты иди поработай над статьей, это очень срочно. Мы ее загрузим по интернету на адрес редакции. Надо, чтобы утром она уже была у Александры.

– Хорошо, милый, – послушно согласилась Майя и тут же отправилась вниз к компьютеру.

Удостоверившись, что Майя спустилась вниз и закрыла за собой дверь, Кис сделал звонок по телефону. Проговорил он не больше двух минут, после чего отправился на кухню готовить ужин: жареную картошку с луком и сосисками. Это блюдо у него получалось мастерски.

Картошка была уже почти готова, и Алексей пошел предупредить Майю, что пора закругляться. У двери, ведущей в подвал, странный шум привлек его внимание: как будто Майя перекладывала бутылки.

– Что ты там делаешь? – Он распахнул дверь и встал на верхней ступеньке лестницы, прислушиваясь.

Ответом ему был звон разбитого стекла, а вслед за ним донесся расстроенный Майин голосок:

– Ой, ты меня напугал, я бутылку разбила из-за тебя! Да какую, "Шато Марго"! Жалко, сил нет. Я хотела ее открыть к нашему ужину...

– Не расстраивайся. Я в них все равно не разбираюсь. Я отличаю только хорошее вино от плохого, а в Венином погребке все хорошие, – так что смело бери любую и иди сюда, ужин готов!

– Тут почти все бордо. Ты предпочитаешь красное или белое?

– Красное.

– Я в них тоже особо не разбираюсь, честно говоря, – смущенно засмеялась Майя, появляясь из подвала. – У нас всегда Марик выбирал вина... Вот, взяла какую-то, попробуем...

***

Они пили вино за ужином и допивали после ужина. Бордо и впрямь было великолепным, и его уровень в бутылке снижался весьма лихо. Под конец Майя уже не слезала с колен Алексея и не отрывалась от его губ, запивая вином каждый поцелуй.

– А давай, – прошептала она, – как в первый раз сделаем: я тебя пристегну наручниками и изнасилую!

Она мелодично и пьяно рассмеялась.

– Тогда ведь здорово было, правда? Тебе же понравилось, признайся?

Кис кивнул согласно и несколько смущенно.

– В этом есть особый кайф, – понизила голос Майя, – ты ничего не можешь сделать, ни-че-го... А я, – я могу все! Ты наслаждаешься моими ласками, а я – своим могуществом! Я слышу, как ты стонешь, я вижу, как напрягается все твое тело, как рвется ко мне, – но я тебя терзаю, я тебя мучаю, я заставляю тебя умирать... От желания и блаженства...

Ее дыхание сделалось неровным, и, самое нелепое, что и Алексею стало жарко и трудно дышать. Вот уж не думал он, что в такой ситуации его охватит страсть... Впрочем, в опасности всегда есть что-то возбуждающее.

– Давай? – шептала Майя, расстегивая его рубашку и целуя грудь. Скоро мы расстанемся, и, уверяю тебя, это будет одно из твоих самых сильных воспоминаний за всю твою долгую жизнь. За мою короткую – тоже!

Она нетерпеливо ерзала на его коленях, заглядывала в глаза, торопя ответ.

Он сжал ее талию и приник к губам: "Давай!"

И произнес погромче: "Была – не была!"

Майя немного удивленно посмотрела на него, но Кис поднялся, подхватив ее на руки, закружился с ней, словно в вальсе, и провозгласил не совсем трезвым голосом:

– Пошли меня насиловать!

Майя помчалась в ванную, и он услышал из коридора ее голос: "Мы не заперли входную дверь!"

Верно, не заперли. Ночные привидения еще не покинули этот дом, тени еще цеплялись за дверные проемы, в их черном зиянии еще горели угольные, цыганские Венины глаза и маячил силуэт киллера...

Она вышла в одном белье, – соблазнительная, вдохновенная и, черт побери, желанная...

– Ванная свободна! Иди скорей, я жду тебя, Алеша, я умираю от нетерпения...

– Э-э, нет, так мы не договаривались! – улыбнулся он.– Роль Умирающего от Нетерпения предназначена, мне! А тебе – роль Нежного Палача.

При этих словах Майя вдруг вспыхнула, и лицо ее вдруг осветилось широкой улыбкой, – торжественной и немного смущенной, как если бы Алексей объявил ее победительницей конкурса и вручил ей ценный подарок. Она обхватила его шею, сильно прижалась к нему на мгновение всем телом и, прошептав: "Как же ты меня возбуждаешь, боже!", – подтолкнула его к ванной.

Десять минут спустя Алексей послушно приземлился на постель, подставил запястья, и Майя с удовольствием защелкнула на них наручники, пропустив, как это делал Веня, цепочку за перекладиной изголовья. Свеча, которую Майя принесла в спальню и поставила на пол, освещала ее лицо неровным светом, таинственно мерцала в зрачках и хищно вырезала ноздри.

Что такое бутылка красного вина, пусть и самого разфранцузского, для русского организма, привыкшего к алкоголю крепостью не менее сорока градусов? Да детские игрушки! Но голова его кружилась не на шутку.

Она делала все нарочито медленно, как гастроном, приступивший к пиршественному столу. Сначала – на закуску, – она его раздевала, приветствуя жарким поцелуем каждый сантиметр его тела, освобождавшийся от одежды.

Покончив с "закуской" и удовлетворенно отметив, что ее старания не пропали даром (чему были недвусмысленные свидетельства), – Майя приступила к главному блюду, к самому что ни на есть горячему. Меню было известно наперед: сейчас начнется томительный танец губ, рук и всего ее гладкого, гибкого тела.

...Это болеро было нескончаемым, оно постепенно набирало обороты, у Алексея мутился рассудок. Все было столь неправдоподобно, столь мучительно и столь великолепно... В какой-то момент, принимая ее бешеные ласки, даровавшие ему это острое блаженство, он даже пожалел о том, что все это затеял. Надо было сказать ей: уходи. Еще есть время, уйди, исчезни...

Но поздно. Теперь уже ничего нельзя было изменить, ничего. Жрица уже вошла в экстаз священного танца, и никакие силы не могли повернуть вспять то, что происходило и что должно было произойти...

– Пощади, – прохрипел он, – больше не могу, сдаюсь...

– Можешь, можешь, – с ангельски-садистской улыбкой приговорила она его.

И снова болеро, и снова упоительная пытка губ, истязавших его плоть с наслаждением палача. Ему нестерпимо хотелось ощутить своими губами и своей ладонью ее кожу, так легко скользившую по его телу... Но невозможно, никак невозможно, – он был скован наручниками, безоружный, беспомощный, бессильный, как инвалид...

Он тонул в омуте ее рук, тело стремительно шло на дно, и голова кружилась, и в легких не было воздуха, и зеленые мутные водоросли уже сочувственно склонялись к белому лицу утопленника, – и вдруг он снова выныривал, и солнце брызгало на дно глаз, и легкие распрямлялись, заглатывая чистый воздух, и снова кружилась голова – теперь от избытка кислорода, от избытка жизни и страсти...

... Но вот и оно, время десерта! Майины глаза вдруг широко раскрылись, застыли неподвижно, она на мгновенье замерла... Перед тем, как медленно, до смерти медленно, по ложечке, по капельке, дегустируя каждое мельчайшее ощущение, каждый миллиметр наслаждения, – впустить его в себя.

Когда тела их расслабились, а дыхания стали ровнее, Кис покосился на темный проем распахнутой двери в спальню.

– Что смотришь? – прошептала Майя.

Она все еще сидела на нем верхом, ее волосы рассыпались по плечам, и иногда она наклонялась, чтобы провести ими по его животу и груди.

– Да вот, вспомнилось, как Веня тогда пришел на нас с тобой полюбоваться.

Майя громко и весело расхохоталась.

– Он больше не придет, Алешенька! Мы с тобой одни. Никто не придет на нас с тобой полюбоваться. И никто теперь не помешает...

Она оборвала фразу на середине.

... Ну что ж, Кис знал, что настоящий ужин на десерте не заканчивается. Еще оставался в меню горький черный кофе с терпким, обжигающим коньяком.

Майя склонилась, выгнувшись кошкой, к нему, провела языком по его горлу; достала до впадинки его подбородка, к которому самозабвенно прильнула... Затем придвинулась ближе к его губам, будто хотела коснуться поцелуем...

Но не коснулась, а, нависнув над его лицом, глядя ему прямо в глаза, томно и нежно выдохнула в его губы:

– И никто, Алеша, никто теперь не помешает мне тебя убить.

Не выпуская его из колен, она резко и гибко нагнулась вниз с кровати и что-то подняла с пола.

... Пистолет, – вот что она подняла.

И направила его прямо в грудь Алексея.

Ну, вот и кофе, – подумал он. – С коньяком.

– Я глупость сделала, правда? – Майя обезоруживающе улыбнулась, словно сдавалась. – Я сообразила только в магазине... Ты ведь догадался, да?

– Догадался.

– А я, представь, не верила, когда слышала фразу, что даже самый умный преступник не может предусмотреть всех мелочей... Я думала, что сумею предусмотреть всё. – Она нахмурилась и произнесла жестко, – Да, собственно, я всё и предусмотрела, Алеша. Кроме одного: что я действительно могу влюбиться в тебя...

Майя замолкла, положила пистолет Алексею на грудь, запустила пальцы в волосы и закинула голову.

– Не знаю, как это получилось, – тихо продолжила она куда-то в потолок. – Я ведь играла, просто играла с тобой... И вот, – доигралась... Что это за наваждение, за проклятье, за болезнь такая, – что весь мир сузился для меня до куска мужской плоти?! – Она сжала бедра Алексея коленями, чтобы у него не осталось сомнений, о чьей плоти идет речь. Откуда эта потребность быть с тобой каждую минуту, пить твое дыхание, ловить твой взгляд, тепло твоего прикосновения, твою редкую, с трудном отвоеванную у Касьяновой нежность? Что же в тебе такого особенного? У меня были роскошные мужики, не чета тебе, – но я не любила никого и знать не знала, что это такое! ...Теперь знаю: любовь заставляет страдать. И все радости, которые она приносит, не стоят этой муки. Если бы ты действительно любил меня, Алеша, – все могло быть по-другому.... Мы бы уехали с тобой куда-нибудь, в Испанию или в Италию, к морю... Мы были бы счастливы...

Ее взгляд оторвался от потолка, и Кис увидел, что в глазах ее стоят слезы. Она помотала головой, стряхивая их.

Майя опустила руки и уперлась ими в грудь Алексея. Теперь ее волосы нависали над ним, а глаза с неожиданной суровостью всматривались в его лицо.

– Но ты обманул меня! Ты сказал, что любишь, – но ты солгал. Ты решил меня утешить! Меня? Утешить? Я не нуждаюсь, Алеша, в утешении! У меня не бывает проблем и печалей, не в чем меня утешать! А если они даже и возникают, то я ни в чьем сочувствии не нуждаюсь: я их решаю сама! Неужто ты и впрямь подумал, что я буду вымаливать твою любовь? Что я потерплю быть второй после проклятой Касьяновой?!

Она провела пистолетом по его животу, холодная сталь вызвала в нем содрогания. Майя рассмеялась.

– Это так эротично, не правда ли?

– Правда, – сказал он. – Очень эротично. Пистолет Венин?

– Ты неисправим! – захохотала Майя. – Тебе осталось жить считанные минуты, а ты все ведешь следствие! Вот уж верно, горбатого могила исправит... Откуда ты знаешь?

– Он был спрятан в погребе... Где-то за бутылками должен быть тайник.

– Как ты догадался?

– Ты перекладывала бутылки, чтобы освободить доступ к тайнику, я слышал. А необходимости их перекладывать не было никакой, – ты сама сказала, что в винах толком не разбираешься. Значит, ты снимала бутылки не с целью найти какую-то особую марку вина, а потому, что они тебе мешали найти что-то другое... Что-то, что вдруг понадобилось тебе... Теперь я знаю, что именно: пистолет. Небось, за кирпичом каким-нибудь?

– Верно. За кирпичом. И когда ты догадался?

– Только что, – солгал Кис.

– Или сразу?

– Как я мог сразу догадаться, что ты ищешь пистолет? Мне и в голову подобное не могло придти!

– А когда ты сказал, что я буду твоим "нежным палачом"?

– Это была всего лишь метафора, – улыбнулся Кис.

– Тем хуже для тебя... Я ведь тебя предупреждала: не стоит доверять людям, останешься в дураках. Вот ты, умник, и остался. Я тебя провела! Ты бы ничего, ничего не заподозрил, не сделай я эту глупость: не напиши от руки тебе нежное послание! Это козел Кривошеев подвел меня! Ну кто же мог предвидеть, что кусочек адреса прилипнет к его жвачке!

Ага, убийцу, значит, Кривошеев зовут. Это уже кое-что.

– Если бы не этот недоносок, – продолжала Майя, – пошел бы ты, как миленький, убеждать своих добрых друзей из милиции в том, что я являюсь жертвой темных мафиозных сил... А всего-то, Алеша, всего-то такая малость понадобилась, чтобы перетащить тебя на свою сторону! Там слезу пустила, там попку тебе на обозрение выставила, там надерзила: женская дерзость отличный стимул для мужской эрекции, между прочим, – там смиренницей прикинулась... Тоже неплохое средство, кстати. Боже, до чего вы все одинаково примитивны, – все, все мужики! И ты тоже, даже если ты в сто раз лучше всего того дерьма, которое я знавала до сих пор... Как легко вами управлять, вам морочить голову! Как вы тупы, непроницательны, неповоротливы мыслью! Как легко вас взять умелой лестью, – тонкой такой, грамотно перемешанной с легким хамством... У вас ведь самомнение непомерное, скажи вам самый лживый комплимент, – вы его за правду примите, потому что в глубине ваших примитивных душ вы все глядите в Наполеоны...