Текст книги "Содержанки"

Автор книги: Татьяна Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я тебя нашел! Даже не верится. Я думал, ты вообще пропала! Люля, как же ты могла вот так уйти? Это же чужая страна! Нет, ты совершенно меня достала! – говорил Свинтус, но от одного моего сонного присутствия рядом улыбка озаряла его опухшее лицо, и он был таким счастливым! Всю дорогу до отеля он кричал, что привяжет меня к себе и больше не отпустит никогда, что это просто безумие – вот так просидеть на улице всю ночь. И что он, кажется, меня любит по-настоящему, что никогда в жизни никого так не любил. Растрепанный и счастливый, он прижимал меня к себе со всей страстью, на которую был способен.

Потом все вернулось на круги своя. Мне купили кольцо, браслет и три чемодана дизайнерских тряпок, которые я впоследствии успешно реализовала. Свинтус перестал капризничать и покупал все сразу, не рискуя со мной спорить. Но в глубине души я все же сожалела, что не осталась в Италии, не бросила все к чертовой матери. И в самом деле, что мне было терять? Что может потерять человек, у которого и так все, что можно, уже отобрали? Вот разве что Дашку оставили.

* * *

У Даши не было регистрации в Москве, не было полиса, но благодаря Агате это не явилось для нас проблемой. Отстояв очередь в регистратуре, мы наконец получили номер нужного нам кабинета в отделении гинекологии. От меня требовалось немногое – кивать и улыбаться. Я делала все больше механически, чем осознанно. Мне хотелось снова увидеть мужчину из парка. Или снова оказаться на камнях венецианской мостовой, что по какому-то странному внутреннему ощущению было практически одно и то же. Логики никакой – но странное желание становилось все сильнее. Венеция была далеко, однако усталый красивый мужчина был где-то здесь, в этом здании, он, похоже, в нем работал.

– Деточка моя, ты должна мне поверить – ты делаешь то, что нужно, – говорила Марина. Поскольку я неожиданно стала молчаливой и бесполезной, она приняла удар на себя. – Доктора из гинекологии, может, будут тебе говорить что-то другое. Они должны, им положено говорить. У них такая установка от правительства – они всех должны уговаривать оставить ребенка. Но тетя Агата тебе сказала все правильно, так что ты никого больше не должна слушать. Понимаешь?

– Да. – Мы нашли отделение гинекологии, там по коридорам туда и сюда бродили женщины в халатах – беременные и не очень. Около кабинета врача стояла толпа. Беременные сидели, а небеременные стояли, так как стульев было маловато. Выражение унылой обреченности объединяло всех. Дверь в кабинет открывалась редко.

Дашка отказалась садиться на освободившееся кресло. Потерянная и какая-то скукоженная, съежившаяся, она забилась в углу коридора и не показывала оттуда носа. Хотелось взять ее на руки и унести далеко-далеко. В дальние страны, где никакие мужчины не смогут использовать ее и бросить. Бедный мой ребенок. Уехать бы с ней в Венецию, бродить бы вместе по миру. И танцевать.

– Нас вызовут по фамилии, – добавила Марина. – Не должно быть долго.

– Хорошо, – совершенно безразлично пробормотала Даша.

– Ты вообще как? – Марина переспрашивала об этом Дашку уже раз в пятый, наверное.

– Нормально, – бесстрастно кивнула она.

И тут вдруг дверь кабинета, где располагалась персональная Дашкина инквизиция, открылась, и из нее вышел… ОН! Человек из парка! Усталый и расстроенный, растрепанный и высокий! От неожиданности я закашлялась и уставилась прямо на него.

– Кто тут Твердая?

Он задал вопрос так тихо, что его никто не расслышал. Кроме меня. Вопрос был задан в пустоту, он даже ни на кого не смотрел. Просто вышел и бросил в воздух свой вопрос, а я буквально подскочила, шокированная тем фактом, что он знает мою фамилию.

– Мы! Это мы! Вот и доктор! – отозвалась Марина и повернулась к двери.

– Марина? – человек из парка, усталый и без тени улыбки, удивленно взглянул на нее, а потом перевел взгляд на меня и удивленно вздрогнул.

– Вы? – выпалил он взволнованно, хотя совершенно непонятно было, что имелось в виду под этим «вы». Потом добавил, отчего-то нахмурившись: – Это вы ко мне? Мне звонили только что из приемной.

– Не я. Моя сестра, – сказала я, с трудом справляясь с собственным голосом.

Врач замолчал в нерешительности. Мы снова смотрели друг другу в глаза. Марина что-то говорила о том, как нам повезло, что мы попали к Архипову – это была фамилия моего мужчины. Она откуда-то знала этого самого доктора, а мне было интересно узнать, чем он был так сильно расстроен там, в парке. Так интересно, что я чуть было не спросила об этом, но не успела – он ушел обратно в кабинет, бросив коротко Дашке, чтобы она заходила. Очередь отозвалась глухим недовольным гулом.

– Надо же, Архипов! – пробормотала Марина ему вслед. – А я думала, что он давно уже отсюда перешел в какую-нибудь частную клинику.

– Почему? – задумчиво спросила я.

Вблизи этот Архипов оказался еще лучше, чем из окна в парк. Не то чтобы красивее. Еще притягательнее, настолько интересное лицо, такие небрежные, грациозные движения рук… И взгляд какой-то осмысленный, человеческий. У тех мужчин, с которыми мне приходится пересекаться по «работе», таких глаз не было никогда.

– Он просто отличный доктор. На самом деле. Мы вместе работали тут, еще до того, как я вышла замуж. У него же руки золотые. Смешно звучит, но он гинеколог от бога! Но видишь, почему-то сидит здесь до сих пор. Хотя он-то уж, я уверена, мог бы устроиться и получше!

– Значит, вы вместе работали? – переспросила я зачем-то, хотя на самом деле мне было интересно совсем другое. Женат ли он. Есть ли у него дети. Во сколько он заканчивает сегодня работать.

– Мы, можно даже сказать, с ним дружили. Если мы дежурили вместе, он мне давал поспать, если не было наплыва экстренных больных. Мне кажется, я ему нравилась, – добавила Марина, и выражение ее лица стало мечтательным.

Я почему-то почувствовала злость.

– Так мне идти? – спросила Дашка, вставая со своего места.

– Да, пойдем, – сказала я.

Мы открыли дверь и прошли в кабинет. Внутри все было именно так, как я ненавижу. Холодные белые стены, странный химический запах, страшные вещи и приборы, назначения которых я бы никогда не хотела узнать. С одной стороны стоял стол медсестры. За другим столом сидел он и что-то писал.

– Значит, вы пришли на процедуру? – спросил Архипов, посмотрев из-за бумаг на Дашу. Он старался не касаться меня взглядом, словно меня вообще не было рядом. Странно.

– Да, – голос Дашки был еле слышен.

– А что же вы так поздно?

– Поздно? – удивилась я. – Еще и часа нет!

– Я не об этом. – Архипов посмотрел на меня так, словно я была с другой планеты. – Я о сроках. Вы понимаете, что надо было бы еще месяц назад приходить. Почему же вы все тянете-то до последнего? Вы натощак?

– Да, натощак, – кивнула Даша, побледнев.

Я ее понимала. Все вдруг стало таким реальным, и этот Архипов – разочарованный и злой, кажется, ненавидящий женщин, смотрел на нее, как на преступницу. Сегодня умрут все Дашкины мечты, и жизнь станет совсем реальной – останется только закрыть глаза, перенестись в воображении на мостовые венецианских улиц и танцевать.

– Ну что ж… – пробормотал Архипов. – Милости прошу, раз уж вы все решили. Вашей сестре придется подождать снаружи, пока я вас осмотрю. Потом пойдете в отделение, вам выделят место в палате.

Я вышла из смотровой и почувствовала, как леденею от страха. Как я могла вот так все решить? Кто я такая вообще, чтобы решать человеческую судьбу? Кто дал мне это право, почему я оказалась в этом ужасном положении человека, который должен все решать! Почему никого вокруг, никогда никого нет вокруг, чтобы снять хоть какую-то малость груза с моих плеч, с моей души.

И ведь это не Дарья преступница – это я. Архипов этот должен смотреть с презрением именно на меня. Это я привела сюда Дашу. Это я прекрасно знаю, как устроен мир и что почем. Это я поломаю ей все мечты и убедительно докажу, что все ее романтические бредни – именно бредни. Что бы он подумал, этот Архипов, узнав обо мне ВСЕ! Он бы стал меня презирать? Нет, не думаю. Скорее он бы вздохнул с огорчением, и на его лице появилась бы еще одна морщина. А усталость бы усилилась.

Потому что он видит людей насквозь. От этого у него такой взгляд – он видит нас, ужасных, эгоистичных, трусливых и жадных людей насквозь. Он знает, что никто никогда не хочет ни за что отвечать и все всегда отказываются платить по счетам. Все приходят к нему за тем, чтобы он оплатил счета вместо них. Дверь в кабинет вдруг начала странным образом давить на меня, в коридоре почему-то пропал весь воздух.

Я уверена, что он, Архипов, никого не осуждает и никому не желает зла. Вот только иногда, наверное… ему становится настолько невыносимо, что остается только бежать в маленький прибольничный парк и ронять лицо в ладони. Считать до десяти и снова возвращаться в реальность. Он бы хотел спасать, а не убивать.

Все это мне вдруг так ясно, так мучительно понятно, что я задохнулась.

Я вдруг почувствовала, как что-то горячее обжигает мои щеки, стекает по моим губам. Слезы? Я забыла, что я вообще умею плакать. Разве что тогда, в Венеции – оплакивая свою судьбу. А сейчас что-то ужасное сдавило мне грудь. Я не была уверена, что смогу с этим жить дальше. Я встала, подошла к этой омерзительно серой двери и рывком открыла ее.

– Эй, вы куда?! – спросила меня медсестра, еле заметная за горами каких-то бумаг.

Я прошла во внутренний кабинет, где в углу, за ширмой стояла моя Дашка. Архипов стоял возле стеклянного шкафа. Когда я вошла, он резко обернулся и снова, в третий раз наши взгляды встретились.

– Даша! Одевайся. Мы уходим! – скомандовала я, глядя ему прямо в глаза.

Я ничего не хотела ему говорить. Что тут скажешь? Если бы не здесь и не сейчас, а в другой жизни… Я бы подошла к нему и спросила, не хочет ли он, чтобы я оставила ему свой телефонный номер. Судя по тому, как он не может отвести от меня глаз, он бы обязательно принял мое предложение. И через пару дней он бы обязательно позвонил и оказался бы свободен и неженат – в той, другой жизни. И я была бы не я, а та танцовщица из Венеции. И у нас родилась бы дочка, и жили бы мы долго и счастливо и умерли бы в один день…

– Даша, мы уезжаем. Ты поняла? Будем рожать.

– Сейчас! – пискнула она из своего угла. Шуршание ускорилось, и через минуту Дашка вынырнула из-за ширмы, все еще бледная, но улыбающаяся до самых ушей.

Глупый ребенок! Радуется!

– Вы что творите, а? Я сейчас охрану позову! – заверещала подлетевшая медсестра, возмущенная до глубины души.

Но мне было плевать. Архипов с изумлением смотрел на меня. Потом на его лице появилась легкая тень улыбки, не больше. Он ничего не говорил, но и глаз не отводил. Тогда высказалась я.

– Зовите кого хотите, – рявкнула я, и медсестра отлетела. Она посмотрела на Архипова, потом снова на меня и вышла.

– Значит, передумали? – пробормотал он и замер в нерешительности.

Я вдруг подумала: «А что? К черту все! Спрошу напрямую, дам телефон и пусть будет в моей жизни хоть один нормальный роман с живым человеком. Может же и на моей улице быть праздник».

Он молчал долго, глядя на меня задумчиво и серьезно. То, что происходило внутри меня, было выше моего понимания! Но потом я вдруг почувствовала, как в кармане моих джинсов завибрировал телефон. Мелодия не мелодия, а имитация милицейской сирены. Свинтус счел этот рингтон забавным, а мне всегда было удобно знать, что звонит именно он. Всегда оставалось время для маневра – отвечать или нет, и если отвечать, то как именно, в каком тоне. Сирена взвыла очень вовремя. Перед моим мысленным взором вдруг возникло лицо моего любовника, и сразу стало понятно, что никакого праздника нет и быть не может. Дай бог мне Дашку отстоять. А если я начну творить глупости, то вместо бизнеса все кончится смертоубийством и травмами самой тяжелой степени. Свинтус из тех, с кем шутить нельзя ни в коем случае.

Я отвела взгляд первой и спросила:

– Мы что-то должны подписать?

– Нет, не надо. Вы можете просто уйти и все, – ответил Архипов, ничего не прибавив.

Лицо его помрачнело, он вернулся за свой стол. Он старался на меня не смотреть, но было видно, что это дается ему с трудом. Дашка же, наоборот, радостная и счастливая, подхватила свои вещи и выбежала из кабинета как ошпаренная. А через несколько минут уже и я уезжала подальше от этих серых стен, стараясь не думать о том, что я творю и что делаю. Ничего хорошего, когда в жизнь вмешивается судьба. Для меня во всяком случае, это точно.

Глава 9, в которой мы воротим нос от пафосного супа (850 руб. за порцию)

Я плохая и злая. Это не самокритика и не самобичевание, это простое признание существующего положения вещей. Я плохая, потому что я поддельная и фальшивая, как китайские кольца – я только блещу и переливаюсь фальшивым лоском, а в глубине души я все та же хмурая тощая девчонка из Ростова-на-Дону, ненавидящая все и вся. Я плохая, потому что с некоторых пор, с самого детства у меня не имелось ни чести, ни совести, ни желания о них горевать. Разве можно печалиться о чем-то, чего никогда не было?

И еще я плохая, потому что у меня больше не было ни мечты, ни цели, ни желаний, кроме разве тех, которые могут быть удовлетворены с помощью чужих денег.

Я злая, потому что я ненавижу. Это чувство – комплексное, искреннее и глубокое, чем-то даже сродни любви, настолько оно сильное и крепкое. Сложно сказать, что или кого именно я так ненавижу. Я ненавижу все, что случилось со мной в жизни, все проблемы, которые свалились на мою голову, ненавижу несправедливость, ненавижу, когда мне говорят, что нужно делать, но при этом ненавижу необходимость решать все самостоятельно. Я ненавижу себя и ненавижу других людей. Иногда я ненавижу сильнее, иногда забываюсь, и ненависть засыпает где-то внутри меня до поры до времени.

Так или иначе – я ненавижу и злюсь, но уже давным-давно научилась жить с этими чувствами в мире и согласии, ни о чем не жалея, никого не призывая и не плача. Бриллианты – лучшие друзья девушек после простых золотых слитков и счетов в банках. У меня были именно такие друзья, я не была одинока, а больше мне никто не был нужен.

Моя машина летела по Ленинскому проспекту, пробок не было – середина дня. В радиоприемнике играла песня «Нас не догонят», я улыбалась, но улыбка моя была плохая и злая. Чем дальше я отъезжала от больницы, тем злее я становилась, тем плотнее сжимались мои губы. Дашка сидела рядом, буквально вжавшись в сиденье автомобиля, и молчала, парализованная каким-то священным ужасом. Скорее всего, она никогда в жизни не ездила на таких скоростях. Молодые люди из Ростова ее могли катать максимум на мотороллере. Машины там были только у самых приблатненных, тех, что покинули ПТУ еще на первом курсе, сделав выбор в пользу карьеры в криминальных организациях. Такие, конечно, могли и на угнанной «Вольво» покатать, но Дашка была слишком молода, слишком романтична для того, чтобы общаться с местным блатняком. Странным образом Дашка умудрялась жить среди самого грязного отребья (прежде всего я имею в виду нашу матушку, конечно) и не запачкаться при этом. И как это она умудряется никого не ненавидеть. Я льстила себя надеждой, что она такая хоть немного от того, что у нее есть я. Всегда была. У меня же не было никого.

Спидометр показывал сто сорок километров в час. Иногда приходилось выезжать на встречную полосу, чтобы не снижать скорость. Я была настолько зла и плоха сегодня, что даже хотела каких-нибудь проблем. Чтобы меня остановили, чтобы заставили дышать в трубку, а я бы всех послала, швырнула бы в лицо постовому свои документы и уехала бы, предварительно пообещав ему увольнение – достаточно было сообщить Свинтусу о своей проблеме. Мне нравилось так делать, это бодрило сразу и Свинтуса, и меня.

– Знаешь, если мне сейчас не отдадут права, я вечером никуда с тобой не пойду. Ты хотел в гости? Так и иди один, если не можешь даже сделать так, чтобы меня не останавливали! Что? Номера твои крутые, видимо, недостаточно круты. Да! Скажи это человеку под номером 22935-43 – он говорит, что лишит меня прав на полгода. Да, встречка. Но тут пробка! И что мне делать?

– Я сейчас приеду и разберусь, – обреченно вздыхал Свинтус.

– Приезжай, а я уезжаю без прав. Мне тебя некогда ждать, у меня маникюр! – Да, я любила выкидывать такие штучки.

Не знаю, как, но права возвращались ко мне всегда – через пару часов. Иногда это сопровождалось лекциями, что вытаскивать меня из ДТП не будут и что встречку придумали не для того, чтобы по ней ездить, тогда я начинала требовать себе мигалку и шофера. Таких полномочий у Свинтуса, видимо, не было. А он очень не любил, когда что-то было не в его власти. Я же такие моменты коллекционировала и трепала ему нервы время от времени.

– Ты хочешь есть? Ты же с утра ничего не ела! – крикнула я Дашке, умело выруливая среди разделительных ограждений. Пару раз невнимательные водители со встречки еле успевали уклониться от меня в самый последний момент. Кто не спрятался – я не виноват. То есть не виновата. Так что для всех будет лучше не попадаться мне сейчас под руку или скорее под колеса.

– Юля! Меелня ждвоыд! – пробормотала в ответ что-то неразборчивое Дашка, продираясь сквозь грохот моих прекрасных, премиум-класса, колонок.

– Что? – крикнула я.

– Меелня джвоит! – снова ничего не разобрать.

Ткнув пальцем в приборную панель, я отключила музыку и свернула в первый же переулок. Руки дрожали.

– Что? – рявкнула я зло, хоть и не хотела на самом деле пугать Дашку. Просто… все происходящее меня саму напугало до чертиков.

Дашка побледнела и принялась, неуклюже барахтаясь, отстегивать ремень безопасности.

– Мне надо выйти! – пробубнила она сквозь зубы.

Я ударила по тормозам, и Дарья чуть не впечаталась в лобовое стекло. Ой, как же я была зла. Припарковалась прямо на пешеходном переходе – из вредности и еще потому, что мне все можно. Такая у меня должность. Ради чего еще есть смысл становиться любовницами таких, как Свинтус?

– Куда тебя несет? – раздраженно спросила я, но сестренка уже выскочила из автомобиля, и все стало понятно. Скрючившись в три погибели, она застыла над пожухшим, утратившим цвет газоном. Ее вырвало. Потом еще и еще. Я прикусила губу. Я еще не успела привыкнуть к тому, что моя Дарьяна, моя синеглазая хохотушка беременна. Это были совершенно незнакомые, пустые и лишенные смысла слова. Беременна. Что? Как это? Какая связь между появлением на земле человека и этой скрюченной в три погибели девочкой, которую только что вытошнило на газон?

Но главный вопрос, который следовало бы хорошенько обдумать, – это «что делать»! Что нам теперь делать, когда этот суровый и неприглядный мир вот-вот готов обрушиться на ее наивную голову. Беременна! И я ничего не смогла с этим сделать! Я сама, своими руками обрекла ее на нищенское прозябание на задворках жизни! Я забрала ее от врача – ведь все уже было сделано и почти кончено, все вопросы были решены.

– Прости, – пробормотала Дарья, заползая обратно в машину.

Я стояла, не заглушая мотора, но и не трогалась с места. Мы помолчали, потом я посмотрела на нее. Она была маленькая, бледная, даже какого-то зеленого цвета.

– Это ты прости. Надо было тебя сразу же у больницы покормить. Мне просто хотелось…

– Убраться оттуда подальше? – эхом продолжила Дашка. – Мне тоже. Просто жуткое место.

– Да уж… – согласилась я.

Мы помолчали. Потом я посмотрела на нее и спросила, что бы она хотела съесть. Мой-то желудок плевать хотел на голод – я легко могу неделю существовать на литре минералки.

– Как сказать. Я думаю, что могла бы съесть кусок сала, хотя когда я о нем думаю, мне одновременно хочется его и хочется опять… ну, на газон. Или вот мороженое. Если бы тут продавали фруктовое, такое, на деревянной палочке. Или еще селедку. Или сало, которое заморозили.

– Так, вкусы беременных женщин мне понятны, но тебе немедленно нужно съесть что-то человеческое. Картошку с котлетой и чаю выпить, что ли, – отрезала я.

Не успела я договорить, как Дашка вдруг снова выскочила из машины. С теми же целями, задачами и результатами. Я терпеливо подождала, потом подала ей влажную салфетку.

– Я что-то не уверена, что смогу сейчас съесть. А при слове «котлета» меня просто скручивает.

– А раньше тебя так тошнило?

– Ну… иногда. Нет, я думаю, что меня просто в машине укачало. У тебя такой… стиль вождения… немного непривычный.

– Троллейбусы ездят по-другому? – усмехнулась я. Дашкины красные губки тоже растянулись в улыбке.

– Ага. Троллейбусы не так гоняют.

– Это потому, что у них рога, – с умным видом пояснила я. – Все, что имеет рога, это отстой. Нет, поесть тебе все-таки придется. Тут должно быть полно пристойных кабаков, где дают еду, подходящую беременным.

– Мороженое сало? – с надеждой спросила Дашка, и глаза ее снова заискрились.

Мы аккуратно добрались до места, причем по дороге я как-то растеряла и половину моей злобы. Дашка заставит подобреть кого угодно.

Ресторан нашелся буквально через пару поворотов. Тяжелые портьеры, дубовые столы и затемненные уголки были призваны придать этому месту некое подобие элитности или утонченности, но дизайн безбожно устарел, официанты безнадежно запаздывали, меню несли медленно и к довершению всего тут не было разделения залов на курящие и некурящие, так что сильный и неприятный запах пепельниц пропитал все. После посещения таких мест необходимо немедленно отдавать в химчистку свою одежду. Я бы ушла сразу, но Дашку нужно было хоть немного привести в чувство, а кроме того, разговор нам предстоял непростой, и какая разница, где его вести.

– Сначала напитки закажете? – спросил официант, когда наконец соизволил до нас добраться. Причем свой вопрос он обращал только ко мне, игнорируя Дарью.

– Мы подумаем, а вы пока нам принесите минералку с лимоном – только вымойте лимон сначала, не пихайте в стакан грязным.

– Конечно, обязательно.

Услужливый паренек с прыщами на лице, в белой форменной рубашке и зеленом фартуке сделал пометку в блокноте, но по выражению его лица я поняла, что информацию он пропустил мимо ушей. Я нахмурилась.

– Послушайте меня внимательно. Эта девушка, вы ее видите? Отлично! Она беременна, ей никак нельзя ваших бактерий. Если что – вы лично будете отвечать. Вас как зовут?

– Сергей, – пробормотал официант, немного растерявшись.

– Фамилия? – продолжила я допрос.

– Баранчиков, – еще тише ответил он.

– Так что, Сергей Баранчиков, проследите, чтобы лимон помыли? Да? Мы можем на вас рассчитывать? А то ваш повар нарежет лимон да и бросит в бокал как есть. Неизвестно еще, где эти лимоны лежали.

– Не волнуйтесь, все помоем, – еще раз заверил нас Сергей, на этот раз очень и очень искренне. Что ж, пусть старается. Его беготня будет с лихвой оплачена чаевыми.

– Ну, ты решила, что будешь? – спросила я сестру, которая то бледнела, то краснела – никогда и никто до этого не говорил вслух о ее беременности, особенно в присутствии совершенно чужих людей. Да, вот еще – я забыла сказать, я не только злая и плохая, я еще черствая и нетактичная. Я понятия не имею, как на самом деле управляться с беременными девочками. Что им говорить, а что нет. Я только знаю, как управляться с мужчинами. Но тут эти знания были неприменимы.

– Юля, я вообще могу воду без лимона выпить! – вступилась за официанта Даша. – Я лимоны не люблю.

– Тебе нужны витамины. – И я, поймав правильную мысль, жестом вернула официанта обратно. – Нам еще по стакану какого-нибудь апельсинового фреша. Только свежевыжатого. Ок?

– Ок. – Официант убрался восвояси, а мы остались сидеть и пялиться друг на друга. Дашка покусывала губку. Потом спросила тихо-тихо:

– А почему мы уехали? Ведь доктор сказала, что это опасно – в моем возрасте рожать.

– Доктор сказала? – переспросила я со злостью. – Доктор?!

– Ну да. Я ничего не понимаю. Она что, ошиблась? – Дашка побледнела и глаза ее наполнились слезами. – Что происходит? Почему ты меня забрала?

– Ты что, не рада? Ты же хотела рожать? Ты что, передумала? – Я смотрела на нее в упор.

Дарья отвела взгляд и прикусила губку.

– Нет, ты что. Не передумала, конечно. Только… мне так страшно.

– Это и правильно. Тебе и должно быть страшно, – согласилась я. – И я сейчас скажу тебе то, что напугает тебя еще больше. Ты должна понять, я делаю это для твоего же блага. Раз уж ты приехала ко мне, ведь ты не просто так приехала именно сюда, да?

– Да… – еле слышно шепнула она.

Принесли воду с лимоном. Молодец Сережка Баранчиков. Я улыбнулась ему, и он выдохнул. Сразу понятно, какие разные тут ходят клиенты, как много проблем они могут создать для отдельно взятого официанта. Еще бы, в кафешке, где стакан воды вам подают почти за десять евро!

– Что бы ты делала, если бы не нашла мой адрес? А? Ведь это было случайностью, практически чудом. И ведь я – это единственный выход в твоем положении, разве не так? Я так и вижу, как ты сообщаешь «радостную» новость нашей общей матери, если бы только нашла минуту просветления в ее традиционном анабиозе. Она же по-прежнему в анабиозе, да? Круглые сутки?

– Она больной человек.

– Определенно больной, – не стала я спорить.

Только, в отличие от Дашки, я не считаю это смягчающим обстоятельством. Кто-то должен быть виноват в том, что наша мать – больной человек, больной алкоголизмом и еще черт знает чем, таскающийся по каким-то злачным местам и отказывающийся принять любую помощь, кроме денежно-алкогольной. Кто виноват в том, что она отказывается от помощи врачей и уносит из дома мало-мальски пригодные к продаже вещи? Точно не я и не Дашка. Баба Зося, которая пожинает всю жизнь плоды материной «болезни»? Государство? Вот уж нельзя найти более бессмысленного виновного, ответственность которого не наступает никогда.

– Она бы очень обрадовалась, узнав, что я жду ребенка, – вступилась Дашка.

– О да! Она бы была рада, ты бы была рада. Все были бы рады, кроме меня и, как я понимаю, счастливого папаши, который ничего не знает о своем счастье.

– Он не виноват! – крикнула Дашка.

– Конечно! – язвительно улыбнулась я. – Он не виноват, мать не виновата, ты уж тем более – у тебя же случилась большая любовь, да? А кто из вас задумался над тем, как вы будете дальше жить? Только мне это интересно? Ты хоть понимаешь, что ждет тебя дальше? Баба Зося – она захочет тебе помочь, но она старая, совсем старая. Что она сказала тебе?

Даша отвела глаза.

Я знала, что могла сказать баба Зося. Она наверняка сказала Дашке то же, что когда-то сказала и мне, когда я, размечтавшись о своей счастливой звезде, собралась уехать в Москву: «Решай сама, деточка».

– Может, она сказала тебе какую-нибудь глупость из серии «Раз ты его любишь – значит, все будет хорошо». Или «Раз Бог дал ребеночка, он и денег на него даст, не забудет»?

О, когда говорят такое, я обычно начинаю громко хохотать. Истерически и при этом бурно аплодировать. Вот уж чушь первостатейная.

– Но разве это не так?! – Дашка залпом допила свой стакан с водой и зло уставилась на меня.

Хороший признак. Злость – это как раз то чувство, которое может помочь ей выстоять. Я склонилась к ней ближе и тихо заговорила:

– Слушай, деточка моя, очень внимательно. Я не стану говорить тебе того, что собираюсь сказать, дважды. Наш мир устроен очень специфически. Тебе придется прямо здесь и сейчас все понять и без разговоров. Доктор, моктор – все это не важно, все это – декорации. Ты должна, милая моя Даша, раз уж ты хочешь поскорее стать взрослой, ты должна начать видеть все в сути и проникать в глубину вещей.

– Что ты имеешь в виду? Какая суть вещей?

– Суть в том, что наш мир – это мир хищников. Всем на всех наплевать. Никто никого не любит. Все думают лишь о себе и все хотят только денег.

– Ну что ты! Не все такие! – Дашка вскочила и покраснела.

Какая она у меня выросла хорошенькая. Не тощая жердь с тряпками от кутюр на плечах, а нормальная, среднего роста, румяная и округлая девушка, которую так и хочется обнять и прижать к себе.

– Конечно, не все. Но те, кто принимает решения, – только такие.

– Ты просто заработалась. На самом деле ты так не думаешь. Просто мы слишком на тебе висим, вот ты и устала. Юлечка, ну что ты. Люди хорошие. И любовь есть, это точно. У нас вот в соседнем доме приехала семья – мама, папа и четверо детей. Знаешь, как они друг друга любят! Знаешь, как они счастливы! Просто тебе не хватает чего-то тут, в Москве этой. Еще бы, жить на такой верхотуре – там же и воздуха-то не остается.

– Даша, я не просто думаю, что все такие. Я и сама такая. Какая же ты у меня наивная! – я всплеснула руками. Официант принес наши соки. – Не хочешь видеть правды? Хочешь всю жизнь прожить с закрытыми глазами, как живут почти все?

– Да что такое эта твоя правда?

– Ну уж точно не то, что тебе в школе говорили, – вздохнула я. – Правда – что докторша сегодня говорила тебе то, за что ей заплатили денег. Хочешь знать, сколько? Тысячу долларов.

– Сколько? – ахнула Даша.

Ее, как ни странно, больше поразила сумма, а не сам факт.

– И ведь ты ей поверила, моя дорогая, – поддела ее я. – Ты, прилетевшая в Москву на крыльях любви к неизвестному мальчику, полная любви и надежд, была тут же опутана сетью. И если бы я не передумала, сейчас ты уже отходила бы от наркоза. Ну что, разве ты сама решаешь хоть что-то в своей жизни? Ты можешь в чем угодно убеждать себя, но сегодня все решали я и мои деньги.

– Ты… ты подкупила ее? Но зачем? Чтобы не тратиться на моего ребенка? – дошло наконец до моей сестры. Дошло, и лицо ее перекосилось от ненависти и ужаса.

– Не совсем так. Я сделала это, чтобы защитить тебя.

– Меня?! Зачем меня спасать? Разве я просила меня спасать?

– А РАЗВЕ НЕТ?! – громко крикнула я. Ее перекошенное от ярости лицо меня полностью устраивало. – Разве ты не приехала ко мне безо всякого приглашения, не образовалась на моем пороге, чтобы я решила все твои проблемы?

– Нет! Я только…

– Только что? Хотела, чтобы я нашла тебе твоего Юру? Не ври ни себе, ни мне! Ты просто растерялась, ты одна, у тебя нет денег, тебе нет даже восемнадцати лет. Тебе негде жить. У тебя нет никакой профессии, ты живешь много лет на мои деньги. И ты приняла единственное верное решение и приехала к единственной хищнице в нашей родовой ветке – ко мне.

– Ты не хищница. Ты… ты наговариваешь на себя. – Даша села обратно на стул, испугавшись того внимания, которое мы начали привлекать.

– Я? Я наговариваю на себя? Ты так думаешь?

– Да! Я знаю тебя! Может, ты и хочешь считать себя такой вот стервой, но я-то тебя знаю! И ты не такая!

– А какая? Что ты обо мне знаешь? Что я экономист, что я работаю в Москве, что я подарила тебе швейную машинку. Да уж, немного. Хватит витать в облаках и идти на поводу у чужой воли! Если бы ты хотела сама рожать, если бы твердо это решила – разве бы притащила я тебя к Агате? Разве ты дала бы ей себя уговорить? Ты не держишься за свои решения, моя дорогая. Тебя легко напугать, моя дорогая. Ты веришь всему, что тебе говорят. Ты думаешь, что люди добрые.