Текст книги "Измена. Подари мне мечту (СИ)"

Автор книги: Татьяна Тэя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11

Звонок среди ночи никогда не может быть приятным. В такое время не тревожат, чтобы сообщить хорошие вести. Одно радует – новости не про отца. Жив старик, шунты не вылетели, сердце работает. Как бы я к нему не относился, он – моя единственная родня. Больше никого нет.

И то, что с отцом всё в порядке, в действительности единственное, что обнадёживает. Потому что информация о сгоревших на стоянке фурах, которыми мы перевозим новое оборудование, меня, мягко говоря, огорчает. Отчёт службы безопасности, что, возможно, это диверсия, то есть запланированный поджёг, так и вовсе злит. Один из водителей пострадал, хотя и успел выбраться из машины до того, как рванул бензобак. Отделался он ожогом первой степени. Компенсация, естественно, будет, даже в суд подавать не придётся. С этим у нас всё строго. Страховка на карго – скорее бонус, чем повод для выдоха, потому что нам, мать их, нужно это оборудование, а не выплаты за его утерю.

Возвращаюсь в гостиную, где оставил скучать Рузу в одиночестве, параллельно набивая в мессенджере сообщение. Там идёт активная переписка, что надо бы собраться на срочное совещание и съездить к месту «аварии». По удивительному стечению обстоятельств, стоянка на краю области. Грёбанные тахографы… Если б водилам не нужно было делать финальный перерыв на сон, пару часов спустя оборудование уже было бы у нас, а не посылало яркие столпы пламени посреди ночной трасы в небо.

– Рузанна, мне надо уехать и, боюсь, что надолго. Ты, если хочешь, можешь… – поднимаю взгляд, потому что отсутствие реакции на мои слова, озадачивает. – … остаться, – завершаю мысль, трансформировавшуюся из вопроса в утверждение.

Руза лежит на диване: устроилась на боку, лицом в мягкую спинку, тихонько сопит, погрузившись в глубокий сон. Подложила руку под голову за неимением подушки, другой обняла себя, словно пытаясь огородиться или защититься от реальности, обрушившейся на неё снежной лавиной.

Я знаю, каково это, когда мир разбивается вдребезги. Тут могу лишь посочувствовать и немного ей помочь. В действительности, как и говорил, я не джентльмен и не благодетель, по большой части мне всё равно, что там у других в жизни происходит, пусть хоть обрыдаются на моём пороге. В чужие крокодильи слёзы не особо верю, много их видел. Но Рузу почему-то хочется защищать. Быть может, потому что ей от меня ничего не надо, и сквозь испуг в её глазах, хотя она сама его отрицает, вижу желание отказаться от моей помощи, а не принять её.

Приношу плед из гостевой спальни, укрываю им Рузанну, под голову пихаю подушку. Руза даже не просыпается, лишь тихонько ворчит сквозь сон, обдавая моё лицо сладким дыханием, так близко наши лица. Смотрю на её алые губы, чуть приоткрытые, и усмиряю порыв прижаться к ним своими.

Матвей, Матвей… ты не принц, а она – не спящая красавица. А если разбужу? А если ответит? Ночь может затянуться, а ехать надо… ой, как надо.

С трудом убираю руки от манящего тела и, сглотнув, выпрямляюсь.

Отродясь сонных девушек не трогал… лучше и не начинать.

Иду к себе в комнату, собираюсь в дорогу, вызываю водителя. Я ведь выпил, и за руль нельзя.

Пока едем в южном направлении, успеваю поспать в машине. Обсуждение в мессенджере идёт без меня, там во всю треплют, что поджог – не страховой случай. Но адвокатам уже дали команду приложить максимум усилий, чтобы выплата прошла без проблем. Кстати, адвокаты… Пишу старшему в конторе про ситуацию с Рузанной и оставляю указание связаться с ней через два дня, если сама забудет или постесняется. Забудет то навряд ли, а вот посчитать, что сама разберётся – запросто. Но ни черта она без квалифицированной помощи не разберётся, и дураку понятно.

Дорога занимает почти два часа, и от мелкой мороси, летящей в стёкла автомобиля, сон накатывает непрерывными волнами. Эта же морось помогает взбодриться, когда я вылезаю из тёплого салона на продуваемую всеми ветрами стоянку. Громада густого елового леса плотной стеной обступает место для отдыха. Макушки елей мерно качаются, стряхивая капли вечного дождя на головы снующим вокруг людям.

В воздухе стойкий запах гари и металла: неприятный, едкий, навязчивый. Пара ярких фонарей освещает место происшествия, будто мы съёмочная команда и вот-вот кто-то заорёт: «камера, мотор». Здесь наша служба безопасности и областная полиция. Терпеть их не могу. В городе всегда легче решать дела, а с областными – концов не найдёшь. Значит, придётся мотаться к ним в управление, либо знатно кинуть на лапу кому-нибудь, чтобы происшествие рассматривали в городе.

– Матвей Осипович, – руководитель внутренней службы безопасности приветствует меня. – Завтра к местным ребятам надо заехать, документы по следствию подписать. Квалифицируют, как поджог.

– Ну а сам что думаешь? В бензобак бросили или изнутри загорелось?

Если б сгорел один грузовик, можно было бы посчитать, что неприятная случайность, но спалили всю колонну.

– Внутрь подложили, в контейнеры. Завтра будут результаты экспертизы, нашли остатки зажигательной смеси.

Приподнимаю брови, слегка удивляясь прыти ребят.

– Уже завтра. Быстро вы.

– Да друг университетский тут в районе работает, – с какой-то даже смущённой улыбкой поясняет. – Связи есть, грех не воспользоваться.

– Это правильно, – киваю.

Взгляд скользит по чёрным остовам кузовов, оплавившемуся пластику и покорёженному металлу. Мы не несколько миллионов похоронили, мы запуск производства зафакапили.

– Кому-то очень не хочется, чтобы мы стали самостоятельными, – произношу вслух. – Ищите заинтересованных из наших поставщиков, кротов потрясите, может, чего знают.

Конечно, у некоторых так называемых партнёров, работают наши люди. Отец учил прикармливать заинтересованных лиц и у друзей, и у конкурентов. Я вполне оценил совет и не раз им пользовался.

Вскоре мы уезжаем со стоянки. Ловить тут больше нечего, основное увидел, остальное будет в завтрашнем докладе лежать на столе.

Добравшись до ближайшего отеля, занимаем у них скоромную переговорку, где набрасываем план действий и распределяем задачи. Ситуацию надо решать по горячим следам, пока они ещё видны и пепел не унесло ветром новым проблем.

Сижу во главе стола, слушаю доклад и понимаю, что голова уже не соображает. Надо поспать. Одно за другим – поездка в Сеул, ночной рейс, короткая передышка, череда совещаний, полуночный разговор с Рузой, теперь это. Я ведь нормально не спал.

– Всё. Расходимся.

Решительно хлопаю ладонью по стеклянной столешнице, затем встаю, думая, сколько времени нужно на сон. По-хорошему, хотя бы часов шесть, но их у нас нет.

– К девяти… нет, к десяти едем в участок, в полдень созвон, потом сбор, тут же. Страховую прижать, оборудование будем восстанавливать.

– Так это месяцев девять, – кидает один из замов. – Пока произведут, пока испытают.

– Три, – поправляю. – Максимум три.

– А если снова… – пытается что-то добавить, но я, усталый до невозможности, перебиваю.

– А если снова… купим завод с комплектующими и сами будем делать полный цикл.

Начальник службы безопасности хмуро молчит, зная, что не допустить нового провала – его обязанность. Следующая партия явно поедет в сопровождении охранного кортежа. Пусть хоть лично возглавляет. Его забота, не моя. Сейчас у него минус премия, в следующий раз будет минус должность.

В более чем скромном номере дорожного отеля готовлюсь упасть лицом в подушку, но прежде пишу Розе просьбу приехать и накормить нашу гостью.

Рузанна, конечно, захочет убежать. Это как пить дать. Так пусть хоть сытая убегает.

Сам не знаю, что на меня нашло, что я попёрся к этому чудиле со сказкой о потопе. С каким-то замиранием сердца ждал, пока тот откроет дверь, зная, что могу увидеть, что угодно. Что Руза уже ушла или что на ней минимум одежды. Но как бы то ни было, до главного у них дойти не успело, если и собиралось. А новость, что протечка в его сортире утопила дизайнерский ремонт, к импотенции, конечно, не привела, но желание совокупляться с красивой гостьей погасила.

Накрываю глаза ладонью, недовольный собой. На кой чёрт лежу тут и думаю о Рузанне, а? Мне спать надо, отдыхать, завтра, точнее, уже сегодня – долгий день, но в мысли то и дело возвращается она.

С ней ничего не может быть… Это тупик… Я одиночка, – повторяю, как мантру. – Пользоваться её нестабильным эмоциональным состоянием ради секса я тоже почему-то не могу.

А что-то более серьёзное – это просто не про меня.

И не про неё, видимо, тоже.

После недолгих уговоров, я всё-таки вырубаюсь.

У меня два дня на разбор полётов, а потом… потом будет провал. Я это точно знаю. Год из года я попадаю в чёрную дыру, приезжая на место, где растут высокие деревья и всегда тихо.

***

Можно жить и делать вид, что, стерев прошлое и создав нового себя, ты навсегда избавишься от воспоминаний. Только не получаешь никаких гарантий, что воспоминания не вернутся и не разрушат тебя. Пусть на один вечер, одни сутки, одну неделю. Каждый раз по-разному. Хотя очень хочется верить, что иммунитет от них уже выработался.

Каждый год в эту дату я становлюсь сам не свой. В эти дни меня лучше не беспокоить. Мне хочется заползти в глубокую тёмную нору, никого не видеть, ни с кем не общаться, отключить все телефоны и просто надираться в одиночестве, а чем конкретно – даже не важно. Задёрнуть шторы, сидеть в комнате три на четыре метра, в этакой комфортной камере или, вернее, палате и переживать свой личный ад.

Я в курсе, что это невыход. Я в курсе, что это плохо. В курсе, что алкоголь не решает проблем и не заглушает воспоминания, но я не знаю другого способа, как облегчить боль, как сделать ее чуть-чуть меньше.

Пока эта дата не настала, могу жить, как живу, но по щелчку пальцев срабатывает какой-то космический закон. В течение триста шестидесяти четырех дней до этой даты вокруг меня копится отрицательная энергия, а потом в миг стрелой поражает в самое сердце. Да так мощно и резко, что невозможно вздохнуть. Я медленно умираю, чтобы воскреснуть вновь для очередных триста шестидесяти четырёх дней.

На небольшом питерском кладбище тихо и спокойно. Если выйти за ворота и свернуть налево, через перекрёсток уткнёшься в оживлённый проспект, где на скорости летят машины и пешеходы бегут до метро, то и дело натыкаясь друг на друга. А здесь два-три редких гостя бродят среди могил. Кладбище старое, не очень большое, местами заросшее. Высокие деревья голыми ветками пронзают мрачное весеннее небо, с которого вечно что-то летит. Могу лишь догадываться, сколько отец отвалил бабла, чтобы их похоронили здесь.

Весна в Питере – время слякоти и лёгкой апатии после затяжной зимы. Посетителей пока не так много, летом тут, можно сказать, оживлённее. Есть заброшенные могилы, за которыми перестали ухаживать, но имена на табличках по-прежнему легко читаются, а с эмалированных овалов на посетителей взирают давно ушедшие лица.

Один высокий камень. Две надписи: Марина Валерьевна, годы жизни, сложившиеся в недолгие тридцать лет, и маленькая Анжелика со своими тремя с хвостиком годиками.

Падаю на скамейку, роняю лицо в руки, ладони дрожат, мне плохо. Я никогда не плачу, лет в двенадцать перестал, но в этом месте всегда захожусь сухими рыданиями, особенно в эту дату. Мне хочется орать в небо «за что?», но оттуда никогда не приходит ответа, а главный виновник трагедии лежит с комфортом на тёплой кровати и ждёт новое сердце взамен отслужившего.

Только сам он себя ни в чём виноватым не считает.

Поднимаю взгляд, тянусь к чёрной плите, смахиваю капли дождя, упавшие веточки и несколько жухлых листков, оттаявших вместе с сошедшим снегом.

Мне всегда казалось, я должен был умереть вместе с ними. Но в ту ночь по случайному стечению обстоятельств отсутствовал дома, у школьного друга остался. Так бы мы все трое лежали здесь и этой тупой боли бы не было. А может, я мог бы их спасти, если б проснулся и не дал никому задохнуться.

А так я некто вроде предателя, живу тут, ещё и всеми благами цивилизации пользуюсь – деньгами и связями, отец меня нашёл и вернул в «лоно» семьи, теперь состоящей только из меня и него. Лучше б не находил… Ладони сами собой сжимаются в кулаки.

В остальное время я могу делать вид, что не ненавижу его из-за того, как он обошёлся с матерью, но не сейчас, не в эту дату.

Наклоняюсь, беру упавший на землю букет ярко-алых роз и пристраиваю сверху на гранитном камне. Я помню маму улыбчивой и весёлой, помню подавленной и под кайфом, разной помню, и существую с этими воспоминаниями, которые никак не могу стереть, они намертво въелись в мозг и никакое время не способно их убрать.

Для сестры на плиту кладу конфетку, шоколадную с белой начинкой, как она любила. Маленькая моя сестрёнка, так навсегда и оставшаяся маленькой. Самый невинно пострадавший на свете человек. Я помню у неё были вьющиеся волосы и круглые синие глаза, она походила на фарфоровую куклу. Была с характером и не вредная, и, если я грустил, будто чувствовала, что мне плохо. Приходила и обнимала своими маленькими ручками. Я, конечно, ворчал и говорил, чтобы не висла на шее, но мне это нравилось. Потому что объятий от мамы в последние месяцы было сложно дождаться, а сестра просто любила этот мир и всех окружающих, как могут любить только малые дети: наивно, открыто, без повода.

Открутить бы всё обратно, позволял бы Анжелике висеть на своей шее сколько угодно.

Пытаюсь воззвать к памяти, только к хорошим воспоминаниям, но вместе со светлыми моментами на свет вылезает обида. Я ведь взрослый человек и должен уже перерасти её, но нет… В каждом взрослом живёт недолюбленный ребёнок, и я, видимо, не исключение.

Наконец, я уезжаю… В свою нору… В тёмную комнату, где меня ждут более мрачные воспоминания и бутылка виски, призванная усыпить. Стакан за стаканом, глоток за глотком, я жажду отключиться.

Алкоголь, видимо, со своей миссией не справляется, потому что я резко обнаруживаю себя в доме, который снял для отца.

Так странно, не помню, как ехал сюда. Сам или на такси? Если сам… как я вообще вёл? В пору за голову хвататься. Надеюсь, никого не переехал по дороге и не устроил аварийный ситуаций.

Если на такси, то как вызывал его и мчал сюда, не помню.

Ничего не помню. Несколько часов будто выпали из жизни.

Но ведь я прибыл сюда с определённой целью? Правильно… Мне надо высказать ему… Чтоб пробрало до печёнок. Стереть это всезнающее самодовольное выражение. Старый козёл! Это всё из-за него! Из-за него! Какое право он имеет это отрицать!?

Заношу ногу над ступенькой, когда меня внезапно хватают за руку. Оборачиваюсь недовольно. Матильда, отцовская сиделка, качает головой. На лице жалость… Это меня ей, что ли, жалко? Раздражаюсь, стряхивая её цепкую руку.

– Матвей Осипович, не надо… не стоит. Он плох, вы же знаете.

– А мне плевать, – выдаю ей в лицо.

– Нет, вам не плевать.

– Плевать-плевать, – спорю.

Но Матильда продолжает отрицательно мотать головой.

– Вам это не надо.

Наклоняюсь ниже и твёрдо произношу.

– Если приехал, значит надо, – а затем громче: – Надо!

Надеюсь, старикан проснулся и уже догадывается, что его ждёт. Ну а если забыл, что ж, освежим ему память.

Взбегаю по лестнице и без промедлений рывком открываю дверь в отцовскую спальню. Пациент на кровати выглядит бодрячком, в отличие от меня. Сидит, откинувшись на подушки, читает газету. При моём появлении спокойно поворачивает седую голову в сторону входа, снимает очки со стёклами-капельками. Едва ли что-то выдаёт его волнение, разве что – слегка трясущаяся рука, хотя и это можно принять за возрастной тремор. Дужки очков клацают друг о друга, когда отец, сложив, сжимает их в ладони.

– Матвей, ты пьян, – выдаёт с укоризной.

– Хочешь поставить меня в угол или отходить ремнём? Прости, батя, поезд ушёл. Даже счета не заблокировать, тачку не отобрать. Да и не в том ты состоянии. Зависишь теперь от меня. Вот так.

– А ты, смотрю, упиваешься, долгожданной властью?

– Нет.

Цокнув языком, отрицательно мотаю головой. Даже чересчур энергично. Шаткий мир начинает кружиться, грозясь разлететься к чертям в одну секунду.

– Глаза б мои тебя не видели.

– Ну так не смотри, – всё также спокойно отвечает.

И это его спокойствие оказывает на меня обратный эффект. Я свирепею. Ещё сильнее. Ещё отчаяние. Делаю шаг, другой, подходя ближе к постели.

– Я ожидал, что ты придёшь, – тем временем продолжает отец. – Но в более приличном состоянии.

А я смеюсь: нагло и с вызовом. Мои слова звучат также.

– В приличном? Это как? При галстуке в траурном смокинге? Может, думал, буду страдать у твоей кровати, чтобы предаться совместным воспоминаниям о прошлом? Светлым и чистым, как слёзы ангела?

– Как вариант.

– Как вариант? – повторяю, затем рявкаю во всю мощь. – Как вариант?!

Судя по грохоту на первом этаже, что-то упало. Надеюсь, не Матильда в обморок.

– Как вариант, тебе бы стоило покаяться! Из-за тебя они на кладбище!

– Не надо вешать её вину на меня. Я не пихал наркотики в её организм и не подкладывал её под этого маргинала.

– Маргинала… – тяну многозначительно. – О как…

Спокойный, даже какой-то отстранённый голос отца меня неимоверно раздражает. Ему всё равно. Ту страницу он давно закрыл с абсолютной уверенностью, что поступил правильно. Что это он пострадавшая сторона.

– Матвей, тебе давно пора смириться. Перестань гробить себя, напиваясь до беспамятства. Тем более, это не помогает. Каждый год одно и то же. В какой-то год твои фанатичные страдания по матери добьют тебя.

– Не только по матери, – добавляю, но отец, как всегда, игнорирует эту часть.

– Сходи к психологу, в конце концов. Тебе надо вставить мозги на место, раз сам не в состоянии.

Я как будто бы слышу усталость в его тоне, словно я его утомил своим присутствием. Кулак опускается на прикроватную тумбочку, где со звоном подскакивает пустая чашка, на дне которой плавают чаинки. Пока я сидел под мелким дождём на кладбище, а после, запершись в квартире, пытался уменьшить боль виски, этот старый козёл, чаи гонял и последние новости почитывал.

– Хорошо тебе? Счастлив? Это ты… ты виноват в ее смерти, и в смерти дочери ты тоже виноват!

Выплёвываю всё, что накопилось на душе. Старик морщится, потому что мы добрались до самого неприятного.

– Она даже не была моей дочерью.

– Со слов матери была. Она ведь уже беременной от тебя уходила.

– И что? Это не мой ребёнок. Твоя мать нагуляла её на стороне. Изменила, когда ещё жили вместе, трахнулась с каким-то молодым гитаристом. Ума не приложу, когда они успели снюхаться в переносном, а потом и в буквальном смысле.

На его щеке дёргается мускул, единственный признак того, как неприятно отцу вспоминать.

– А ты так хотел её наказать, что решил лишить всего, лишить всех средств к существованию? – бросаюсь вопросами. – Когда вы поженились, ей было восемнадцать. Восемнадцать! Она ничего не знала о жизни, ничего не умела. Без образования, без опыта! Как бы, по-твоему, она смогла выжить?.. Никак! Ты выгнал её. Решил, пошатается там… где-нибудь и вернётся. Вернее, приползёт на коленях. Да? Станет молить о прощении. А ты такой великий, такой непогрешимый, натуральный благодетель сжалишься, смилостивишься и примешь обратно, чтобы до конца дней попрекать, чувствуя огромное удовольствие от безграничной власти над ней.

Мне хочется потрясти кулаком перед его лицом, но сдерживаюсь и пихаю руки в карманы, чтобы ненароком что-нибудь тут не разбить.

– Ну так как? – практически шиплю. – Наказал? Достаточно тебе? – говорю громче, голос летит под самый потолок от силы возмущения. – Два на один метр и полтора глубиной – достаточно справедливое наказание? Доволен? Нравится результат? Счастлив?

Отец молчит, затем отворачивается, устремляя взгляд в окно. Но я обхожу кровать и снова встаю перед ним. Наши взгляды пересекаются, а потом его рука тянется к газете, словно он хочет возобновить чтение, словно там что-то более интересное, чем разговор с возмущённым сыном.

Я прищуриваюсь, отец замирает, затем вздохнув, коротко и отрицательно качает головой.

– Я не желал ей смерти. И девочке тоже.

– Девочке… – повторяю, чтобы тут же поправить. – Дочери!

– Нет, – твёрдо повторяет. – Твоя мать мне изменила, и сама впала в зависимость, которая её и сгубила. Её любовник на наркоту подсадил, не смей меня ни в чём обвинять. Она сама сделала этот выбор.

Наклоняюсь, чтобы прошипеть старику в лицо:

– Выбор, к которому ты её подтолкнул. Просто потому, что другого выбора у неё не было. – Выдержав паузу, распрямляюсь. – Иногда мне хочется, чтоб ты сдох… что б ты погиб, как погибли они. Во сне… от удушья. Почувствовал, что это такое. Но нет… это было бы слишком просто для тебя. Лежи и мучайся от осознания собственной немощности.

Горло сжимает невидимая рука, в нём застряло много слов, которые могут вырваться и нанести удар. Слово ведь сильнее, чем физическое воздействие. Словом можно убить, покалечить без контакта, причинить невосполнимый урон.

Итак уже наговорил лишнего, а это ни к чему. Старик прекрасно знает, как я к нему отношусь. Лучшее оружие в моём случае – игнор, а вместо гнева – одиночество. Он заслуживает забвения от последнего близкого человека. Кроме меня у него никого нет, так пусть знает, что и меня у него нет тоже.

Ругаю себя за несдержанность, за выплеснутые эмоции. Отворачиваюсь, чтобы уйти.

– Матвей! Матвей! Подожди! – старик за моей спиной будто очнулся. – Матвей! Стой!

Последнее слово обрывается хлопком двери.

Я сбегаю по лестнице, когда слышу страшный грохот в спальне наверху.

Дышу, сжимаю руки в кулаки.

Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Вечная дилемма.

Чёрт с ним!

Возвращаюсь.

Отец лежит на полу. Видимо, встал, чтобы пойти и догнать меня. Не чтобы успокоить. Конечно, нет. А чтобы наговорить, наверняка, еще кучу гадостей в спину. Но мне жалко его. Жалко!

Ненавижу себя за это чувство. Я не должен испытывать жалость к этому человеку. Ему же не было жалко мать и мою сестру. Да и меня тоже, пока он не пришел за мной и не забрал в свой богатый шикарный дом, одарил достатком, который однажды уже забрал.

Я же помню, как мы жили. Хорошо жили. Няню свою помню, просторную светлую комнату, горы игрушек, как на море отдыхали помню, как отец плавать учил, мамин смех и аромат дорогих духов, который окутывал меня, стоило ей наклонится и поцеловать на ночь.

Потом помню нищету, съемные квартиры, деревянный дом, каких-то людей, вечно ошивающихся возле матери. Помню, что часто ложился спать голодным. Плачущую сестру помню, мать не в себе. Как сбегал из дома, шатался по улицам, но всё равно возвращался, чтоб приглядеть за ними, с каждым годом всё чётче понимая, что я единственный мужчина в семье. Потому что те, кто крутился возле матери, едва ли ими являлись. Она падала на дно и нас с собой тянула. Но запустил её в этот порочный полёт тот, кто сейчас лежит на полу и тянет ко мне руку.

Поломанное сердце еле-еле гоняет кровь и не даёт сил шевелиться. Кажется, слышу, как шунты двигаются в дряхлом органе, гремят, перебирают шестерёнки, заставляют его работать из последних сил.

– Матвей…

Подхожу к отцу, подхватываю его и закидываю обратно на кровать.

– С ума сошел? Тебе нельзя вставать!

– Не уходи, Матвей.

– Не уйду. Не уйду, – торопливо.

Мне кажется или в старческих глазах реально что-то мелькнуло?

– Не смей уходить, – откашлявшись, приказным тоном повторяет он.

А нет. Показалось. Ничего там не мелькнуло.