Текст книги "Матка"

Автор книги: Татьяна Шуран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Сделав через силу шаг вперед, он почувствовал, как ступни плотно обхватили громоздкие каменные колодки. Причудливые узоры игл мелькали мимо, как черный калейдоскоп. Ему показалось, что у него темнеет в глазах, тяжелый узел шевелящихся каменных нитей затянулся на горле, как ошейник, и он, возможно, забыл бы, что следует делать, если бы непроницаемая маска не появилась прямо перед ним. С трудом подняв руки, которых он почти не чувствовал, Тасманов прижал маску к лицу; в следующее мгновение длинные острия выкололи ему глаза, иглы хлынули в череп и начали пронизывать мозг.

Наблюдая за превращением, Матка поднялась под купол – отчасти от испуга, отчасти от любопытства: сверху было виднее. Сквозь рябившие в машине узоры каменных сетей и мелькавшие, как черные птицы, дуги каркаса она увидела начальные этапы процесса – внедрение нитей в основные нервные узлы. Однако когда Тасманов надел привинчивающуюся к черепу маску, в ходе эксперимента произошли необъяснимые перемены.

Колеса внезапно замедлили вращение, машина остановилась и начала распадаться. Каменные нити потянулись в разные стороны, удаляясь от упавшей на колени человеческой фигуры, и стали исчезать в воздухе. А затем в полу под алтарем возник провал – не разлом на нижний этаж, а пустота, растекавшаяся с оглушительным гулом и скрежетом, как чернильное пятно. Тасманов, пошатнувшись, словно машинально встал на ноги, подошел к краю площадки и, раскинув руки, прыгнул в темноту. Некоторое время бездонный провал шумел и покачивался из стороны в сторону, как смерч, а потом вдруг словно ослепительная молния пронзила его сверху донизу, и он весь буквально закипел сверкающим белым светом. Блеснула еще одна вспышка, и внезапно мастерская обрела свой обычный вид; сферическая машина исчезла, а на алтаре осталась лежать неподвижная мужская фигура.

После того, как Тасманов надел маску, у него случился провал в памяти; в следующий момент он увидел мастерскую словно издалека – темная фигура, покрытая каменными пластинами, лежала на алтаре. В его сознании мелькнуло воспоминание о запредельной боли и ощущении безграничной пустоты, но он почувствовал, что умрет от шока, если сосредоточится на этом, и усилием воли заставил себя отвлечься. Следующей его мыслью была Матка, и он заметил ее, в оцепенении зависшую под куполом, глядя на алтарь.

"Давай быстрее!" – машинально скомандовал он и, хотя не мог говорить, его мысль прозвучала вслух, и Матка услышала.

Она сориентировалась мгновенно. По всей видимости, устрашающий процесс трансформы внушил ей справедливое опасение, что эксперимент в любой момент может прерваться вместе с жизнью Тасманова, а значит, выполнять задуманное надо немедленно.

Сманеврировав на алтарь, она уселась на безжизненную черную фигуру верхом; в следующее мгновение Тасманов почувствовал, как жало вошло в солнечное сплетение, и увидел Матку вблизи – склонившись над ним, она вдруг вскрикнула, словно от боли, и уперлась руками ему в грудь, а потом все исчезло.

Когда Тасманов очнулся, Матки рядом не было; все телесные ощущения вернулись к нему, но их заглушала безумная боль от раны на животе. В плоти не осталось никаких следов каменной нити, но он в забытьи не обратил на это внимания. Он машинально поднялся с алтаря, наощупь отыскал лестницу и, шатаясь, спустился по ступенькам. Кровь из раны лилась, казалось, все более густым потоком, словно какая-то посторонняя сила раздирала его изнутри. Прижав руку к животу, Тасманов понял, что рана разрастается, как опухоль. Сойдя с лестницы, он упал на колени и почувствовал, что не сможет больше сделать ни шага. Кровь полилась из ушей, из носа, изо рта, а потом все тело, как сеть, покрыли тонкие надрезы. Тасманов без сил лег на пол и услышал скрип рвущейся плоти. Взглянув в купол неба, он почувствовал, как распадается на части; потом голова треснула и развалилась на куски.

Тасманов увидел непонятных размеров, но производивший впечатление просторного зал. Неизвестно почему, помещение сразу показалось ему похожим на зеркало. Свод терялся в темноте, и очертания стен тоже расплывались. Часть зала выглядела как бы золотистой, словно освещенной огнем свеч, а часть была синей и сумрачной, словно находилась под ночным небом. В пустоте по центру висело огромное гладкое зеркало, которое ничего не отражало. На темной стороне постоянно мелькали какие-то картины, словно проектор показывал обрывки разных фильмов. На светлой стороне на полу лежала Матка – хотя она выглядела не так, как обычно, Тасманов сразу понял, что это она. Откуда-то издалека доносился голос, вроде как плач ребенка.

Поначалу Тасманов не мог ничего вспомнить, ему казалось, что он провел здесь всю жизнь. Некоторое время он бездумно наблюдал за чередой аляповатых причудливых образов, без видимой системы сменявшихся в глубине темной стороны. Потом его обеспокоило, что Матка лежит, не подавая признаков жизни. В то же мгновение он осознал, что у него больше нет физической оболочки, а перемещения в пространстве заменяет концентрация внимания; следом ему вспомнился последний момент его человеческой жизни – когда распадалось тело, а потом вся предыдущая жизнь, и цель и ход прошедшего эксперимента.

Он сосредоточился на Матке и за неимением способности говорить мысленно позвал ее:

– Как ты себя чувствуешь?

Его вопрос прозвучал вслух, хотя голос изменился – как будто неопределенный перезвон шумов возникал в пространстве. Матка вздрогнула, подняла голову и огляделась, словно ища его взглядом.

– Нормально, – в некотором замешательстве буркнула она. – А… что случилось?

Тасманов помолчал.

– Не знаю, – признал он.

– Отлично! – рассердилась Матка.

– Но… мне кажется… можно посмотреть, – задумчиво добавил он. – Вон что это за картинки там мелькают?

– Это… – Матка пригляделась. – Это сигналы от имаго. Так ты теперь тоже это видишь? – удивилась она.

– Наверное… Теперь скажи мне, ты чувствуешь рой? Я имею в виду, физически?

Матка сосредоточилась.

– Да…

– Ты можешь воспринимать конфигурацию пространства, так? Дай мне зону, где находится рой.

Матка взглянула невидящими глазами в темноту, и через некоторое время калейдоскоп красочных образов сменился устойчивой темной, как рентгеновский снимок, картиной: разветвленная система пещер, долина, город, горный хребет, Заповедная Высота…

– Дай мастерскую, – потребовал Тасманов.

Изображение подернулось рябью, потом сфокусировалось на доме и стало приближаться. Мелькнули внутренние помещения и появились очертания мастерской: система перекрытий, бесформенный объем пустоты, расплывчато – купол и алтарь. Более детального осмотра прощупывание пространства с помощью низкочастотных импульсов не позволяло.

– Вроде все в норме… – растерянно прокомментировала Матка.

– Теперь попробуй просканировать помещение, где мы сейчас находимся, – скомандовал Тасманов.

Матка закрыла глаза и нахмурилась. В следующее мгновение зал, в котором они находились, исчез; возникло ощущение перехода сквозь невидимую преграду, и одна за другой вокруг замелькали картины, в которых не было ничего общего с человеческим миром. Матка не слишком задерживалась на возникавших образах, но и углубляться тоже не стала; через некоторое время Тасманов почувствовал, что она пытается восстановить в памяти место, с которого начала, и они снова оказались в знакомом зале. Матка открыла глаза и нерешительно пошевелила пальцами.

– Это внематериальное пространство, оно не ощущается физически, – сообщила она, хотя Тасманов уже и сам догадался. – Тут все как-то по-другому, и… мне кажется, оно бесконечно, Глеб… здесь присутствуют абсолютно все качества… – превращения пространства явно произвели на Матку впечатление, – только вот… Слушай, я не могу понять, вот мы говорим с тобой, а сам-то ты где?

– Ээээ… знаешь… по-моему… все, что ты видишь вокруг, это и есть я, – с некоторой долей сомнения произнес Тасманов.

– То есть вся эта непонятная материальность?..

– Не могу объяснить… но, насколько я помню, во время эксперимента… мое физическое тело, оно малость разрушилось. Так, что уже не восстановить.

– То есть, ты хочешь сказать, все вокруг… это твое воображение?..

– Похоже, теперь это уже реальность.

Матка примолкла, пытаясь осмыслить сказанное.

– А я что, тоже твое воображение, Причудник? – надулась она.

– Ну это уж тебе виднее! – поддел ее Тасманов. – Во всяком случае, могу сообщить, что ты сейчас выглядишь в точности такой, какой я хотел тебя видеть!

– А как я выгляжу? – подозрительно спросила Матка.

– Рядом с тобой висит зеркало.

– Но оно ничего не отражает.

– А ты подойди.

Матка послушалась, и в темно-зеленой глубине зеркала возникло отражение полногрудой пепельноволосой красавицы в открытом белом платье. Лицо и фигура Матки остались прежними, только выглядели теперь, как человеческие, а насекомые части тела пропали. Фарфорово-гладкая кожа сияла, как луна, устрашающая челюсть превратилась в мягкие пунцовые губы, а глаза приобрели осмысленное выражение и сапфировый блеск.

– Ух ты! – обрадовалась Матка, рассматривая сияющее отражение, – занятно… – Она приподняла над плечами копну пепельных волос и изогнулась, стараясь заглянуть себе за спину. – Только вот одета я что-то простенько… – надула она губки. – Ты бы хоть цацек добавил!

– Каких тебе "цацек"?

– Брюликов!

На открытых участках тела Матки немедленно появились тяжеловесные украшения из крупных прозрачных камней.

– Другое дело! – обрадовалась она, с удовольствием разглядывая браслет с алмазом размером в голубиное яйцо, и недовольно развела руками. – Я так и буду стоять?

Возле нее появилось кресло, в которое Матка упала с таким видом, словно смертельно устала от непосильных трудов, и по обыкновению перекинула округлые ножки через подлокотник. Тасманов засмеялся.

– Эх, не осталось рук, чтобы тебя ущипнуть, – подосадовал он.

– И хорошо! – запальчиво возразила Матка.

– Меня тут одна деталь смутила… – Матка сделала изумленные глаза, – да нет, золотко, в твоей божественной красоте все безупречно… Но тебе не показалось, что сигнал от роя, я имею в виду, при прощупывании физического пространства, шел как-то… странно?

Матка задумалась и нахмурилась.

– Зигзагообразно?

– Да.

Матка сосредоточилась.

– Ты можешь определить источник преломления?

В темной части пространства побежали изображения физических объектов: группы имаго, горные пустоты, гроты, глубже под землю… Сигнал свидетельствовал о массе паразитарного камня не вполне понятной формы, но очевидно колоссальных размеров, – подобных циклопических объемов особь прежде невозможно было и вообразить. И все же, чем настойчивее она направляла сигнал в область преломления, тем сильнее он дробился, словно во множестве осколков разбитого зеркала, и, отражаясь, возвращался обратно. Матка покачала головой.

– Посмотри в зеркало и вели ему показать то, что ты не видишь, – потребовал Тасманов.

– Но с чего ты взял, что это поможет? – удивилась Матка.

– Попробуй, – повторил Тасманов.

Матка подошла к зеркалу и, заглянув в темно-зеленую глубину, спросила о том, чего не понимала.

В то же мгновение ее отражение исчезло, и из зеркала на нее взглянула исполинских размеров тварь, казавшаяся кошмарным двойником Матки. На длинных, тонких, как у богомола, ногах, приплясывающих в медленном и бессмысленном, как сон, танце, протягиваясь от стены к стене безразмерного подземного грота, громоздилась набухшая, как почка размером с дом, туша с огромными, усеянными острыми зубьями клешнями, увенчанная изящной женской фигурой. Верхняя половина тела чудовища в точности повторяла облик первичной особи: тонкая талия, полная грудь, золотые волосы и каменные глаза.

Матка, вскрикнув, закрыла руками лицо и упала в кресло.

– Что это? – угрожающим тоном спросил Тасманов.

– Я не знаю, – пролепетала она, отворачиваясь.

– Ты мне врешь. Я чувствую, что ты догадалась.

Тасманов подождал.

– Ну?..

– Я не помню… – неохотно начала Матка и поежилась. – Это все твои причуды! – пожаловалась она затем. – В общем… кажется… тогда, во время эксперимента. Понимаешь, я ввела зародыш, но не смогла вытащить жало. И оно оторвалось, то есть вместе с маткой. Я больше ничего не помню.

Тасманов мрачно молчал.

– Но, наверное, оно как-то мутировало и… убежало, – робко добавила Матка.

– Почему ты сразу не сказала?

– Ой, это было так неприятно, так страшно, что я сразу забыла…

– Ну кто так рассуждает при эксперименте?! "Неприятно", – передразнил он ее, – сразу надо фиксировать результат, а то потом проявится побочный эффект, и будет куда как неприятнее!

– Да перестань ты! – крикнула Матка, – я тебе не подопытное тело, знаешь, как больно было, тебе отчет написать на двадцати листах?

Тасманов раздраженно вздохнул.

– И что, по-твоему, это все… могло так сильно разрастись?..

Матка насупилась и примолкла.

– Выходит, что могло…

– И та особь под землей, это тоже ты?..

Матка неохотно кивнула.

– Та я, которая здесь, это… я, а та, другая я, это матка.

Объяснение выстраивалось в систему. Хотя оставался вопрос о соотношении функций различных ипостасей Матки, можно было предположить, что со временем взаимодействие устроится.

– Ладно, – задумчиво заключил Тасманов. – Давай все-таки попытаемся ответить на твой первоначальный остроумный вопрос: что случилось. Не хныкать! – одернул он нетерпеливо вздохнувшую Матку. – Значит, мы находимся в каком-то нематериальном, четвертом измерении.

– Причем это измерение и есть ты, благодаря чему здесь можно делать все, что угодно!

– Ну, насчет "что угодно" – не обольщайся… Дальше. Матка оторвалась, разрослась и убежала. Или наоборот: убежала и разрослась… Неважно. Лучшая часть тебя перешла сюда…

– Ну, насчет "лучшей" – это ты погорячился…

– Причем в целом восприятие роя, физической материи и людей у тебя не нарушено.

– А ты теперь воспринимаешь человеческий мир через меня.

– Да.

– Твое физическое тело вместе с человеческими чувствами распалось при эксперименте.

– Его больше не существует, – подтвердил Тасманов. – Остается последний вопрос. Где зародыш?

Тасманову хотелось думать, что эмбрион погиб вместе с его физической оболочкой, – могло же ведь и такое случиться. Но вместо удобного объяснения у него возник вопрос на другую тему.

– Ты мне можешь объяснить, что это за плач все время слышен?..

6. Заповедная Высота

Из книги Чероны-Бели «Открытие памяти»:

Я родилась на Заповедной Высоте. Родители нашли меня в комнате, которая возникла там вместе со мной и которую я, пока оставалась на Заповедной Высоте, впоследствии почти не покидала. Это был крошечный пятачок пространства, похожий на кукольный домик – мебель, пухлая, как самовар, и розовые занавески на окнах, выходивших в абсолютную пустоту; видимо, таковы оказались представления отца о подходящей детской. Поскольку я постоянно находилась под воздействием внушения, долгое время я не осознавала, что в отличие от Матки и Заповедной Высоты обладаю физическим телом, и не задумывалась о возможности освободиться из четвертого измерения, спустившись в трехмерный мир.

Первое, что, должно быть, следует сказать о моей жизни, – о привычной остальным людям конфигурации пространства, соответствующих свойствах материи и психики я и не подозревала. О предыдущих занятиях моих родителей – человеческой биографии отца, исходной форме Матки и первоначальной структуре роя я тоже не имела ни малейшего представления и считала само собой разумеющимся, единственно возможным тот порядок, который установился не ранее как с моим рождением. Поэтому, хотя мне остается только догадываться о деталях эксперимента, приведшего к расколу мерности пространства, раздвоению Матки и разным другим причудливым эффектам, я могу предоставить самые подробные сведения о монструозной реальности, которая образовалась в результате.

Заповедная Высота – так я привыкла называть свой дом, подразумевая прежде всего четвертое измерение, в которое превратился мой отец, а не служившее какое-то время мастерской отца одноименное место в земном мире, – представляла собой, насколько я могу судить, материализованный поток фантазмов подсознания. Отцу, как я впоследствии поняла, при человеческой жизни было свойственно стихийное мифопоэтическое мышление, а при эксперименте психическое ядро его личности обрело независимое воплощение.

Материальность Заповедной Высоты состояла из набора сигналов, способных перенастраиваться с трехмерного пространства на нефизическое и обратно, поэтому четвертое измерение также называют "обманным" или "блуждающим". Отец кодировал силовые импульсы с помощью особого языка, звучавшего непосредственно на частоте телесной структуры объекта. Таким образом любая часть Заповедной Высоты могла проявиться в любой точке трехмерного пространства и забрать все, что отец мог так или иначе заметить, а любая фантазия отца (его поток сознания трудно назвать мышлением в собственном смысле слова) превращалась в реальность.

Чтобы передать хотя бы приблизительную информацию о том, в каких условиях я воспитывалась, и подчеркнуть их отличия от жизни в физическом мире, я должна затронуть тему, понимание которой потребует некоторой доли воображения, поскольку никаких аналогий у людей, не испытавших контакта с Заповедной Высотой, нет и теперь уже никогда не будет, а именно – перевод некоторых слов и выражений голоса Заповедной Высоты на человеческий язык.

Здесь приходится оговориться, что ни голос, ни язык не следует представлять, исходя из человеческого опыта. Голос отца не походил на человеческий. Когда он говорил, казалось, что все тайные силы мира говорят одновременно множеством голосов; если он хотел что-либо внушить любому человеку, сопротивление практически исключалось, так как каждый принимал этот непостижимый голос за свои собственные мысли; а если бы человек попытался воспроизвести речь отца, то убедился бы в технической невозможности подобного подражания: ни для слуха, ни для речевого аппарата человека язык Заповедной Высоты не приспособлен, а потому те немногие слова и выражения отца, без которых я не смогу обойтись в своем рассказе, я приведу в упрощенной транскрипции постольку, поскольку они звучали не сами по себе, а в диапазоне слухового восприятия.

Мой отец собственную речь, понятно, никаким специальным словом не называл; я же привыкла обозначать звуковой код обманной материальности по фразе, которую отец часто повторял, – "аэлиш", что буквально значит: "я говорю", или "я велю".

Если пытаться охарактеризовать аэлиш с лингвистической точки зрения, то можно сравнить его с инкорпорирующими языками, то есть все слова фразы соединялись в одно и согласовывались друг с другом; таким образом, каждое слово напоминало скорее развернутую метафору. Поскольку основой словообразования служили не лексические единицы, а фонемы, которых по человеческим меркам в аэлиш существовало необозримое множество, язык постоянно обновлялся, по сути представляя собой непрерывный поток немыслимых и неслыханных выражений.

Продолжая аналогию с некоторыми категориями человеческой лингвистики, можно с определенной долей условности утверждать, что каждое слово в аэлиш было именем собственным. Произнести это имя означало выразить уникальную материальную структуру предмета речи и обрести над ним физическую власть; это устрашающее искусство отец использовал как оружие.

Противопоставление пространства, времени, духа, материи и разных других антиномий в аэлиш не встречалось. Единство мира характеризовалось термином, который я склонна интерпретировать на человеческом языке как "интенсивность сигнала". Сигнал я подразумеваю любой, в том числе и находящийся за пределами возможности объекта к восприятию; чем выше интенсивность, тем сильнее воздействие, агрессивнее среда и быстрее время. В силу необходимости сравнить специфическое восприятие многомерного иноматериального мира с явлениями человеческого плана, я вынуждена привести аналогию, которая, возможно, не прибавит понимания, а именно: осознание и существование человека на Заповедной Высоте менялось, как агрегатное состояние физической воды, только вместо скромного набора из кристаллизации, текучести и испарения принимало бесконечное множество различных конфигураций. Относительно техники внушения следует отметить, что аэлиш предполагал достаточно изощренные способы обработки и передачи информации, например, помимо слова, обозначавшего "осознание", существовал термин "знание, являющееся тайной для его обладателя" и даже "знание, являющееся тайной от себя самого".

Местоимения "я" представляло собой нечто вроде динамического определения с возвратным элементом, то есть, другими словами, "я" могло появиться только в составе достаточно развернутого и конкретного описания какого-нибудь процесса, и таким образом постоянно пропадали старые и возникали новые "я".

Соотношение "я" с контекстом обозначалось множеством форм. Например, местоимению "мы" в аэлиш соответствовали: инклюзивная форма "мы с тобой", эксклюзивная "мы без тебя", двойственное число (в значении "мы двое"), собирательная форма ("мы и все подчиненные нам силы") и перверсия "не-мы" или, более развернуто, "враг, глядящий на меня сквозь зеркало" – форма, относившаяся в основном ко мне: так ("Черона") назвал меня отец. В отличие от меня, мои родители изначально знали о моей всецело человеческой природе и считали меня чужой.

Хотелось бы упомянуть самую, на мой взгляд, характерную и непривычную с точки зрения человеческих понятий нравственную категорию аэлиш – "чоар", что значит "жажда боли" или "зло по отношению к себе". Насколько мне известно, в человеческом мире, при всем разнообразии мнений касательно природы добра и зла и конкретного содержания этих понятий, "зло" все же мыслится или как чуждая, враждебная субъекту сила, направленная против него, или как собственная активность субъекта, направленная вовне. Отец, однако, считал определяющим свойством любого существа именно "зло, направленное на себя", тенденцию к страданию и саморазрушению. В его собственном случае названная характеристика являлась, без сомнения, доминантной; но и по отношению к другим людям идея "чоар" обнаруживала бесспорную эффективность. Именно "зло по отношению к себе" было основой завлечения жертв в блуждающее измерения и причиной рокового значения, которое сыграло в судьбе человечества появление Заповедной Высоты.

Пережив материальную трансформу, ни отец, ни Матка не утратили интерес к людям как к источнику пищи и развлечений. В этом смысле власть над обманной материальностью, способной паразитически присоединяться к трехмерному миру, предоставила в их распоряжение возможности, не сравнимые с прежними. Появляясь в любой области физического мира, Заповедная Высота заманивала людей миражами; по ощущениям человека все происходило так, как если бы из ниоткуда возникали объекты, которых за мгновение до того не было: от появления небольшой вещи до полного изменения всего ландшафта, от самых обыденных образов до самых причудливых фантасмагорий. Внимание, даже невольное, уже открывало личность для дальнейшего внушения; и, в точности с представлениями отца о человеческой природе, люди, как правило, легкомысленно увлекались приманками, представлявшими заведомую опасность, взывавшими к тягостным переживаниям страха, гнева, похоти, лени, жадности, тщеславия, любопытства и других пороков. В большинстве случаев атака была настолько продуманной и агрессивной, а сопротивление настолько слабым, что Заповедная Высота подчиняла себе выбранную личность в считанные мгновения, и происходило физическое перемещение человека в четвертое измерение. Дальнейшая судьба жертв была ужасна. Заповедная Высота состояла из бесконечного множества конфигураций обманной материальности, входивших одна в другую наподобие матрешек и в то же время представлявших собой ряд абсолютно изолированных друг от друга равноценных миров. Различие между ними состояло во впечатлении, производимом на воспринимающее сознание; каждой зоне внушения соответствовало определенное состояние личности. Например, могло показаться, что идешь между рядами клеток, из которых к тебе тянутся руки невообразимо изуродованных калек, и жертва на неопределенно долгое время впадала в состояние болезненного отвращения и ужаса от того, что ее вот-вот схватят и, как ей казалось, тоже покалечат, но сколько бы она ни бежала и ни ползла в любую сторону, коридор не кончался; а потом внезапно человек впадал в дремотное оцепенение – ему казалось, что он лежит на теплом, мягком, как мука, песке, вдалеке слышался монотонный шум прибоя, и возникала такая апатия, что невозможно было пальцем шевельнуть.

Состояния внушались с такой интенсивностью, сменялись так внезапно, что вероятность восстановления собственного осознания, памяти и контроля над своим поведением, а следовательно, и самовольного возвращения в человеческий мир фактически исключалась. Между жертвой и Заповедной Высотой возникал взаимообмен; личность деформировалась все сильнее, вокруг нее воплощались все более замысловатые ее фантазии; а поскольку не только пространство, но и время в четвертом измерении действовали иначе, человек мог вечно блуждать в мираже, паразитирующем на его собственном воображении.

Людей за их невежество, безликость, несамостоятельность и подверженность действию любой посторонней силы отец всех без малейшего различия называл "герчеяуре", что значит "созданные из пыли". В то же время каждая зона внушения носила собственное имя, отражавшее ее характер.

Заповедная Высота расширила возможности отца и Матки до общечеловеческих масштабов также и в других направлениях. Если прежде ареал активности роя был физически ограничен, поскольку ни одна особь не могла самостоятельно действовать достаточно долгое время на достаточном удалении, нуждаясь в постоянном возвращении к Матке для кормежки и передачи в гнездо добытых инкубаторов, то изменчивая пространственная мерность Заповедной Высоты стала своего рода транзитным пунктом для имаго. После прощупывания территории особями, направленными на разведку, основные силы роя нападали, появляясь из материализовавшейся Заповедной Высоты, поглощали, консервировали в коконах либо уничтожали население и устраивали новое гнездо.

Если Заповедная Высота увеличила географию обитания роя до масштабов планеты, то трансформа Матки позволила создавать неограниченное количество роев как таковых. После эксперимента появился второй вариант заражения человека паразитарным камнем. Воплощение Матки в физическом мире, которое я привыкла условно называть Второй формой, – отделившиеся репродуктивные органы первичной особи – обнаружило способность к живорождению плодущих самок-маток, которые, в свою очередь, самостоятельно обеспечивали для себя рой. Вторая форма не нуждалась в физическом контакте с самцом; в качестве сырья для создания маток использовались люди, завлеченные на Заповедную Высоту. На определенной степени обработки превращениями обманной материальности личность деградировала до утраты человеческой природы в плане осознания. Для создания плодущей самки требовалась группа жертв, которая после специфической подготовки сбрасывалась в область физического мира, где обитала Вторая форма. Взгляд этой кошмарной особи содержал низкочастотный импульс такой интенсивности, что телесные покровы жертв распадались на куски, а жизненная сила переходила к Матке, чтобы внутри Второй формы переродиться в качестве будущей основательницы нового гнезда. О подробностях этого процесса, поскольку он происходил в физическом мире, и о существовании Второй формы я долгое время не подозревала. В моих глазах все происходило так, как если бы некоторые люди исчезали с Заповедной Высоты так же внезапно и непостижимо, как появлялись.

Опасаясь моего побега, родители скрывали от меня мою человеческую природу, а информацию о физическом мире представляли под выгодным для них углом. Всю жизнь человечества я привыкла считать чем-то условным, неполноценным, предназначенным для переработки. Да и какое другое мнение сложилось бы о существах, любая жизнедеятельность которых неизменно завершалась атакой имаго: пересечение обманной материальности с физическим миром и начало нападения я при желании всегда могла наблюдать с Заповедной Высоты. Люди же, обитавшие в четвертом измерении, производили впечатление отвратительных, извращенных и совершенно невменяемых личностей. Для собственного удовольствия и оптимизации качества сырья отец, упражняясь в техниках разного рода психофизических манипуляций, постепенно довел искусство наваждения до создания организованных сообществ и даже целых обманно-материальных цивилизаций, обитатели которых формировали эквивалент социально-экономической, культурной и религиозной жизни. Например, товарообмен состоял в работорговле и продаже маточного меда и молока, имевших среди жителей Заповедной Высоты обращение в качестве дорогостоящих наркотиков, доступных лишь привилегированным слоям населения. Социальная и культурная сфера при всем многообразии форм сводилась в конечном итоге к тому, чтобы заставить жертв изводить себя изуверскими истязаниями и вступать друг с другом в различные противоестественные отношения. Религия представляла собой различные варианты культа имаго, которых жертвам внушали почитать как высшие, всесильные существа. От них обитатели Заповедной Высоты получали пищу, то есть переработанную человечину, сочившуюся у особей из отверстий на груди; в особых случаях появлялась плодущая самка и, как святыню и знак особого расположения, передавала служителям культа маточные продукты, от которых люди, казалось, становились еще безумнее. Апофеозом многообразных бесчинств служили масштабные религиозные празднества; массовые оргии и казни, сопровождавшиеся во время этих мероприятий всеобщим беснованием, длились иногда непрерывно по несколько недель. К завершению церемоний элита, объединявшая в себе функции аристократии и священства, пропадала из обманной материальности, чтобы переродиться в недрах Второй формы, рабы и чернь оказывались в основном перебиты, а рядовые обыватели, впавшие от изнеможения в забытье, рассеивались по Заповедной Высоте в поисках новых приключений.

Родителей чрезвычайно забавляли все эти безобразия. Отец участвовал в процессе непосредственно, внося под настроение коррективы по ходу действия, а Матка смотрела через свое зеркало, перед которым всегда сидела в узловой зоне Заповедной Высоты. Я тоже посильно участвовала в мероприятиях, а именно: обязанность убирать всю грязь, остававшуюся после беспорядков, была возложена на меня; а поскольку населенных областей на Заповедной Высоте было великое множество, ни один день не проходил для меня без утомительного оттирания крови с плит опустевших храмов и площадей.