Текст книги "Япония: путь сердца"

Автор книги: Татьяна Григорьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Илл. 76. Каннон. Божество Милосердия

Но инстинкту самоуничтожения, который начинает действовать в человеке, отпавшем от Бога или от богов, противостоит инстинкт самосохранения. И сколько ни теряется или ни дерзит молодежь, обновившись, она вернется к тому, за что любят Японию и в чем нуждается если не потерянное, то явно растерянное поколение. Именно потому, что лежащее в Основе – извечнопрекрасно.

Красота Небытия

Японское искусство привлекает почитателей прекрасного недосказанностью, по сути – чувством Целого. Японское искусство уникально, как уникально любое национальное искусство, не утратившее своего лица. В чем же состоит эта уникальность, которая, с одной стороны, делает его самобытным, а с другой – роднит с другими культурами или делает необходимым для них? Японцы задолго до появления в IX веке слоговой азбуки – кана (иероглифы они позаимствовали у китайцев и ранние тексты писали по-китайски) обладали обостренным чувством присутствия в изменчивом Неизменного (фуэки-рюко). Все, что окружает человека, – это лишь намек на извечное, божественное, невидимое глазу, и задача – дать почувствовать то, что невидимо, но все определяет. Поначалу это были вездесущие боги – ками, души предков, духи природных явлений. С приходом буддизма Махаяны в VI в. это Будда Махавайрочана, Великое Солнце, или всему присущее «тело Будды» – Дхарма-кая, чистая энергия, чистый Свет, залог всеобщего спасения. Местные боги – ками ничего не имели против пришельцев и даже действовали сообща во имя процветания Страны Восходящего Солнца. И прародительница японских островов, богиня Солнца Аматэрасу, благословила этот союз.

Богов и будд было немалое количество, со временем верующие японцы стали называть мир невидимый, но истинно-сущий Пустотой или Небытием (Му), но не в европейском смысле (об этом уже говорилось). Восточное Небытие можно назвать полнотой Бытия, где в потенции пребывает все. Все формы заключены в бесформенном, в Пустоте. Время от времени невидимое проявляется на земном уровне в акте Творчества. Дайсэцу Судзуки, познакомивший с буддизмом Дзэн Запад, говорил, что Пустота бесформена, но она основа всего сущего. Сделать небытийное бытийным и есть акт Творчества. Другими словами, человек призывает из Небытия то, в чем испытывает нужду, или то, что заслужил своими делами и помыслами: ведь творить можно не только доброе. Когда речь идет об искусстве, то чем более прислушивается человек к Инобытию, тем ближе слышит его зов.

Илл. 77

Илл. 78

Илл. 77–78. Маленькие будды в саду храма Сандзэн-ин, Охара

Видимое не может исчерпать невидимое, полноту Небытия, как часть не может исчерпать Целое. Вспомним Лао-цзы, самое начало «Даодэцзина»: «Явленное Дао не есть извечное Дао», то есть то, что выражено в знаке, в той или иной форме, сколько бы ни было прекрасно, не может воплотить таинственно-прекрасное, красоту Небытия. Искусство есть временное выражение безвременного, беспредельного, не имеющего границ, той Великой Пустоты или Свободы, где ничто ничему не препятствует, ничто не приносится в жертву, не существует за счет другого. Но именно искусство осуществляет связь с высшим Бытием. «Без Неизменного нет Основы, без изменчивого нет обновления». У японцев «изменчивое» (разные стили разных эпох) во все времена было ориентировано на неизменно Прекрасное. Не потому ли их исконное искусство почти не подвержено воздействию времени, будь то танка – «короткая песня» (в русском переводе – «пятистишие»), хайку – «трехстишия», театр Но или Кабуки, чайная церемония или икэбана. Все следует «изначальной песне» (хонкадори), или той форме, которая явилась из невидимого мира.

Илл. 79. Мидзусаси – сосуд для холодной воды, используемый в чайной церемонии. XVI в. Национальный музей, Токио

От непреложного правила Гармонии (Ва), союза Небесного и Земного, родилось у японцев и чувство Целого, внутренней свободы, самоестественно рождающегося образа, как в прозе дзуйхицу (букв. – «следовать кисти»). Сама же кисть повинуется «душе слова» (котодама): писать, как бог на душу положит, по наитию, доверяя лишь разуму сердца. И невозможно не ощутить этой свободы чувств и мыслей, читая классическую прозу, «Записки у изголовья» Сей Сенагон или «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу, появившиеся в эпоху Хэйан (Мира и спокойствия, IX–XI вв.).

Испокон веков японские мастера считали, что им удалось передать не Истину, а лишь намек на нее. Потому и не пытались удержать явленное взору, а ценили красоту исчезающего на глазах – «красоту уходящего» (мудзё-но би). С одной стороны, они благоговейно относились к любому явлению Природы, с другой – считали красивым то, что недолговечно, как бледные цветы сакуры, ибо все явленное – лишь отзвук, тень истинно-сущего. Это настолько глубоко укоренилось в сознании японцев, что остается характерным и для писателей XX века.

Илл. 80. Чайная церемония

Как японцы видели мир, так и творили свое искусство. И даже не столько творили, сколько угадывали веление Неба или небесных богов. Бог ветра и бури, Сусоноо-но микото, изгнанный на землю за то, что разгневал сестру Аматэрасу, встретив любимую, сочинил танка:

 
Якумо тацу (Восемь облаков встают)
Идзумо яэгаки (В Идзумо – восемь ярусов)
Цума гоми-ни (Возвожу для возлюбленной жены.)
Яэгаки цукуру (Тянутся грядою ввысь)
Соно яэгаки-о (Восемь ярусов дворца.)
 

Танка, родившаяся от бога, стала образцом для последующих вака («японская песня», ритмически организована чередованием слогов: 5-7-5-7-7, всего 31 слог, и этот порядок сохранился до наших дней). Поэты избегали рифмы не только потому, что к рифме не располагал строй языка, а потому что рифма ограничивала. Условие же хорошего стиха – его спонтанность: он рождается, как раскрывается цветок. Поэт лишь угадывает его желание. Японские поэты нашли такую ритмическую окраску звуков, которая приобщала к ритму Пути. И в этом причина неизменности танка, до наших дней популярной в народе.

Илл. 81. Икэбана в стиле рикка. Иллюстрация из книги XVIII века

Уже первая танка содержит шифр японской культуры, отражая такие свойства, как асимметрия. Почему асимметрия почитаема японцами во всем – от поэзии до архитектуры? Потому что асимметрия не ставит преград, в отличие от привычной западному вкусу симметрии. Абсолютной симметрии в природе нет. Симметрия замыкает пространство, а японская душа изначально устремлена в небесные выси, где она ищет ответы на земные вопросы. Асимметрия открыта миру Небытия. Потому и в чайной комнате вы не найдете двух одинаковых предметов – в основе ее планировки лежит принцип асимметрии, чтобы участники чайной церемонии не чувствовали себя скованно, в границах пространства и времени.

Поэзия должна пробуждать чувство Прекрасного. Для японцев Красота есть Истина и Истина есть Красота. Мастер не творит красоту – она уже есть. Он прозревает ее в обыденных вещах, потому что самые обыденные вещи имеют душу – кокоро, и эта душа может перекликаться с душой мастера. Поэт Фудзивара Тэйка скажет, что в танка даже безобразное становится прекрасным: когда нечто становится предметом поэзии, оно преображается духом Красоты. Это людям может что-то казаться красивым, что-то безобразным, а для бога Красоты все прекрасно. Все, что явлено, явлено не случайно, явлено из мира таинственно-прекрасного – нужно лишь уметь видеть.

Мы можем не заметить красоту нежного первоцвета, не заметив, наступить на него и загубить душу цветка. Японцы за века научились различать красоту незаметного, благоговеть перед нераскрывшейся почкой, бутоном, ощущая его дыхание. Мастер чайной церемонии Сэн-но Рикю (1522–1591), живший в смутные времена междоусобных войн, учил не использовать для икэбана распустившиеся бутоны. «В Японии и теперь во время чайной церемонии в нише чайной комнаты нередко ставят один нераскрывшийся цветок, – рассказывает Кавабата. – Цветы выбирают по сезону: зимой – зимний, например, гаультерию или камелию вабискэ, которая отличается от других видов камелии своими мелкими цветами. Выбирают один белый бутон. Белый цвет – самый чистый и насыщенный. На бутоне должна быть роса. Можно обрызгать цветок водой. В мае для чайной церемонии особенно хорош бутон белого пиона в вазе из селадона. И на нем должна быть роса. Впрочем, не только на бутоне – фарфоровую вазу, еще до того, как поставить в нее цветок, следует хорошенько побрызгать водой» [209]209
  Кавабата Ясунари. Нобелевская речь.


[Закрыть].

Илл. 82. Интерьер чайной комнаты

Благоговение перед природой, чувство единородства обусловили дух японского искусства и образ жизни: не отъединиться от природы, а жить с нею одной жизнью. Потому у японцев вместо глухих стен – подвижные сёдзи, раздвижные перегородки из прозрачной рисовой бумаги, пропускающие свет в его первозданности даже в пасмурные дни. Дрожащая капля на лепестке или переливающаяся в лучах солнца паутина могут вызвать вдохновение. Все несет в себе тайную силу, способную пробудить душу.

Танка – это стяжение в точку, сокращение до предела иллюзорного мира сансары. Казалось бы, что может быть короче танка? Всего пять-шесть слов. Но и их оказалось много, особенно с тех пор как культура приобщилась к буддизму Дзэн. Впрочем, он лишь способствовал проявлению в искусстве японской души, того, что уже присутствовало в искусстве до знакомства с Дзэн в XII веке. Все традиционные искусства японцев как будто только и ждали прихода учения, которое созвучно их душе. «Истина вне слов», все спонтанно самопроявляется – чем меньше человеческого участия, тем ближе к Истине. Преодолев себя, свою самость, человек встречается с самим собой. Потому он и может чувствовать биение других сердец и возлюбить любую малость. Здесь и пяти слов оказалось много, потому откинули от пятистишия две последние строки 7–7, и остались строки 5-7-5: всего семнадцать слогов в знаменитых хайку. Вот одно из них, принадлежащее Мацуо Басе:

 
По горной тропинке иду,
Вдруг стало мне очень легко,
Фиалки в густой траве!
 

Все! Больше ничего не нужно: фиалки в траве могут вызвать Сатори – Озарение, если человек забыл себя. Переживший озарение иначе смотрит на мир – все ему близко, он видит вещи «как есть», в их первозданности. В этом и состоит цель искусства – в сопереживании. В том, чтобы очистить сознание от наносного, увидеть мир в каждой его точке. Каждый листок, каждый человек неповторим и потому всеедин, соборен. Единичное, достигшее полноты, становится все единым; достигая совершенства, достигает свободы. А без свободы ничто состояться не может.

Задолго до знакомства с буддизмом Дзэн японцы постигали мир через очарованность, через восторг перед увиденным. Поэт заметил лягушку, прыгнувшую в пруд, и восхитился: «Как изумительно! Всплеск воды в тишине». Слово аварэ – «восторг» произошло от двух восклицаний: «А» и «Харэ» – «Как чудесно!». Отсюда и родилась эстетика аварэ или моно-но аварэ – «очарования вещей». Причем под «вещью» – моно японцы менее всего разумели предметный мир, а более душу: луны или капли, дерева или лепестка. Ведь нет того, что не имело бы своего сердца – кокоро. Верили в разум сердца, в постижение Истины через высшую Искренность. Недаром слова Истина (Макото) и Искренность пишутся одним и тем же иероглифом.

Илл. 83. Японский веер с фрагментом Лотосовой сутры (Сутра о цветке Лотоса чудесной Дхармы)

Наверное, можно говорить об эмоциональной природе японского искусства, если иметь в виду чувство в его полноте, в высшей точке, когда оно достигает божественного наития. Не удивительно, что писательница X века Мурасаки Сикибу верит в истинность именно чувства. «Человек, глубоко проникший во внутренний смысл вещей… приобретает чрезмерную прозорливость, но утрачивает душевную чуткость и изящество ума», – пишет она в «Повести о Гэндзи» (глава «Флейта»). Если мысль может быть лукавой, то искреннее чувство безупречно и желанно богам и буддам.

Потому и привлекает человек, способный чувствовать аварэ, уверяет Мотоори: «Как решается в повестях (моногатари) вопрос о том, что хорошо, а что плохо в делах и помыслах людей? Если человек способен переживать моно-но аварэ, способен к состраданию, способен откликаться на чувства других людей, значит, он хороший человек. Если не способен переживать мононо аварэ, сострадать и откликаться на чувства других людей, значит, плохой.

Главная цель повести – передать очарование вещи. Этим она отличается от конфуцианских и буддийских книг… Гэндзи не назовешь добродетельным человеком, и все же в повести и речи нет о том, что его поведение безнравственно. Моногатари преследуют одну цель – выявить глубоко заложенные в человеческих отношениях моно-но аварэ» [210]210
  Мотоори Норинага. Цит. по: Кавабата Ясунари. Существование и открытие красоты. (Там же. – С. 264.)


[Закрыть].

Действительно, для тех, кто создавал блистательные повести, а это, как правило, были женщины-аристократки, важно не столько рассказать о придворной жизни, сколько пробудить в человеке восторг. Способность ощущать прекрасное делала человека существом, проникающим в суть вещей. И потому Мотоори Норинага не может осуждать Гэндзи за его мимолетные увлечения. Есть нечто выше житейской морали – это дарованное человеку чувство прекрасного, которое не живет в дурном сердце. Потому красота не может быть судима, ибо она сама по себе есть благо, дар богов; не может быть причастна злу, потому что она изначальна и не имеет изъяна.

Это, конечно, не та демоническая красота, которая разрывает сердце человека. Противостояние, унаследованное от греков, отделило разум от чувства, красоту – от сердечности. Конечно, я не имею в виду великих мистиков – Эмпедокла или Платона. Но у Аристотеля чувство противостоит разуму, чувство вторично по отношению к мысли. И это предубеждение, умаление чувства не изжито до сих пор, хотя и противоречит закону Единого.

Для японцев, как уже было сказано, чувство первично: истинен именно разум сердца: «Если сердце чисто, то и все чисто» («Вималакирти сутра»). А Мотоори Норинага скажет стихами:

 
Если спросят —
В чем душа
Островов Японии?
В аромате горных вишен
На заре.
 

Красоту извлекали из Небытия, прибегая к поэтике едзе, «сверхчувства» – чувства в его полноте. Это даже не чувство, а чистая Интуиция, знание сердца. Насколько глубоко это вошло в японцев, свидетельствует творчество современных писателей. «Холодный и в то же время полный внутреннего жара блеск сино (старинный сосуд) напоминал Кикудзи тело госпожи Оота. И не было в этом напоминании ни капельки дурного, ни капельки горечи, ни капельки стыда, ибо прекрасное выше всего этого. А госпожа Оота была совершенным произведением природы. Природа хотела создать женщину и создала госпожу Оота. А шедевр нельзя судить. У него нет пороков». Это из повести «Тысяча журавлей» Кавабата Ясунари. Непорочны образы, если к ним прикоснулась рука мастера. «Кикудзи не отважился сказать, что чашка сино напоминает ему госпожу Оота. Но все равно сейчас эти чашки были рядом… Старинные чашки. Их изготовили лет триста-четыреста назад. В строгих линиях ничего вычурного. Впрочем, была в этой строгости своего рода чувственность. И сила…

Илл. 84. Кавабата Ясунари

Две чашки рядом. Две прекрасные души. Кикудзи видел своего отца и мать Фумико. Чашки – реальные вещи. Реальные и непорочно прекрасные».

«В сердце должно быть одно лишь чувство», – по словам Сэами, мастера Но. В театре Но все условно, символично и все достоверно, потому что правдоподобие или внешнее сходство не есть правда. Если задача мастера – передать Истину, то он должен найти такие средства, чтобы зритель почувствовал ее. Он может передать ее жестами, мелодией, словом, в танце, в паузе. Главное – открыть сердце тому запредельному, откуда Все, довериться языку иносказания. В руках актера лишь веер, но он олицетворяет меч, дождь, ручей, восходящее солнце или слезы горя, неистовую страсть. Зритель все это видит своими глазами, он давно привык читать то, что «за словами».

Сэами провозгласил принцип мономанэ («подражание вещам»), но мы уже знаем, что «моно» – это не только вещь, но и дух, душа: материя и дух нераздельны. «Такие вещи, как элегантность или мужество, не существуют сами по себе, они существуют лишь в вещах, и потому, чтобы показать стойкость сосны, нужно стать сосной. Исполнение будет мужественным, если актер перевоплотится в того, кто обладает мужественностью: в воина, демона, божество, сосну или кедр», – Сэами. Это доступно лишь высшему стилю игры – Макото-но хана («Истинный цветок»). Зритель приходит в состоя-ние экстаза, самозабвения, и память о себе уже не мешает видеть Бога. Открываются глаза души: он видит, как в полночь светит солнце. Исчезают границы пространства и времени, все преграды на пути к «Красоте Небытия» (Му-но Би). Цель Дзэн – пережить Озарение, Сатори, когда все предстает в своем истинном виде. Все само по себе: звук, слово, жест, замедленные движения по зеркальному полу – с пятки на носок. А все вместе – медитативный процесс, благодатный для зрителя, освобождающий от самости. Все едино и неповторимо.

Если изначально Небытие, то и все изначально: звук, цвет, жест, скользящее движение и пауза. Изначально – значит целостно, несмешиваемо: все как бы существует само по себе, не ущемляя другое, а оттеняя его красоту. Нелинейный тип связи. Нет ладового строя, нет вообще строя, но все созвучно, все согласуется, чтобы сообща дать пережить затаенное. Теперь это уже югэн – глубоко скрытое, таинственно-прекрасное, способное потрясти душу. «Югэн – и есть Будда Татхагата» – Тот, Кто приходит и уходит Так, ничего не навязывая, ничего не требуя, лишь снимая с сердца пелену страстей. Насколько же необычно для нас это искусство, если через один звук, вызванный из Небытия, можно стать Буддой, Пробужденным!

А два века спустя Мацуо Басе на том же «языке цветка» (как иначе можно назвать Красоту невидимого мира?) продлит очарование: «Учись сосне у сосны, бамбуку – у бамбука. Истину не узнаешь, если будешь следовать за собой. Учиться – значит проникать в сердце вещи; открой ее душу, со-переживай, тогда и родится стих». Путь Красоты непрерывен, но доступен немногим. Басе перечисляет несколько имен: каждый из названных прославился в своем искусстве: «Танка Сайге, рэнга (нанизанные стихи) Соги, картины Сэссю, чайная церемония Рикю – их Путь одним пронизан. Это Прекрасное (Фуга). Кто следует Творящей силе Вселенной, становится другом четырех времен года. На что ни смотрит, во всем видит Цветок. О чем ни думает, думает о Луне. Кто не видит во всем Цветка, тот дикарь. У кого в сердце нет Цветка, тот подобен зверю. Отойди от дикаря, изгони зверя, следуй Творящей силе Вселенной, и вернешься в нее». (То, что Басе называл Цветком, Экхарт назвал «искрой божьей».)

Если человек наделен даром свыше, он не должен ползать по земле, подобно животным. Он рожден в свободе для свободного полета, и нет того, чтобы было бы ему недоступно. Басе также сказал: «Пережив Сатори, вернуться в мир обыденный». Истина и Красота не где-то там, за пределами этого мира, а «здесь и теперь». Нужно лишь чистыми глазами смотреть на то, что дано тебе в радость. Хайку, рождаясь само по себе, раскрывает створки души, и все оживает. Потому что как ни мало хайку (всего 17 слогов), а вмещает в себя Все, соединяя миг с вечностью. Истинное хайку (прежде его называли хокку) целостно: «Хокку нельзя составлять из разных кусков, как ты это сделал, – говорит Басе ученику. – Его надо ковать, как золото». Хайку рождается мгновенно, «как дровосек валит могучее дерево, или как воин бросается на сильного врага, или как режут арбуз острым ножом, или откусывают большой кусок груши», – наставляет мастер. Если примешивается мысль или желание показать, какой ты умелый, то это уже не хайку. Нужно забыть о себе, чтобы видеть другое. Тогда и раскроется цветок ума, и родится нетленный образ. Такое отношение к искусству как не-искусству, а к чему-то естественному, существующему до того, как мастер сотворил чудо, наверное, уже никогда не исчезнет. И не только в Японии.

Современные мастера: композиторы, драматурги, художники – волей-неволей учатся у японцев преодолевать разрыв между природой внешней и внутренней, давать простор звуку, цвету, слову. Для меня образцом такого отношения является Кавабата, особенно его Нобелевская речь «Красотой Японии рожденный», смысл которой исчерпать невозможно. Писатель вышел за пределы собственного Я, погрузился в Пустоту, чтобы все было естественно, и показал, что такое истинный Дзэн или общение в свободе.

Илл. 85. Идущий по пути монах

Не случайно американский переводчик понял название речи Кавабата по-своему: «Япония, прекрасная, и я» – на свой лад, сделав акцент на Я. (Моим откликом на перевод стала статья «Читая Кавабата Ясунари». Ее перевел на японский знаток японской и русской классики профессор Мурамацу Томоцугу и опубликовал вместе с отзывами японских ученых. Они согласились со мной: перевод «Япония, прекрасная, и я» не отражает того, что хотел сказать Кавабата. «Я» мешает найти себя истинного – препятствие на пути к свободе.)

Казалось бы, незначительная деталь: в английском переводе опущена сакраментальная частица «но» – один из знаков японской азбуки, напоминающий виток спирали. Но в нем – загадка японской души. «Но» соединяет все между собой – не по принципу «и то, и то» или «сначала то, потом это», а «это есть то» или одно пребывает в другом, потому его нельзя отсечь, не причиняя боль себе и другому. Писатель хотел сказать: я постольку существую, поскольку существует японская культура. Нобелевскую премию я отношу не на свой счет, а на счет того духа Красоты, который витает в Японии, все еще живет в душе японца, несмотря на пережитые в ХХ веке потрясения.

Речь Кавабата свидетельствует о чувстве Целого: за видимыми вещами ощущается невидимый мир, надежда на свободу и спасение. В конце речи Кавабата упоминает, что в его произведениях критики находят идею Небытия. «Но это совсем не то, что понимают под нигилизмом на Западе. Думаю, различны наши кокоро». Есть над чем задуматься. Одни провозгласили Неизменное (фуэки) Основой, другие – изменчивое, ибо под изначальным понимали Хаос, и вступили с ним в борьбу. Но чем более боролись, тем более Хаос набирал силу. Поэтому наконец и задумались, как же выйти «от хаоса к порядку» [211]211
  Я имею в виду книгу Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс и целое направление в науке, в физике, называемое синергетикой, которая не только стремится к диалогу с природой, но отдает ей предпочтение, опираясь не на изменчивое, а на Неизменное, что движет Вселенной, на закон самоорганизации. На Востоке называют Путем – Дао. (Пригожий И., Стенгерс И. Порядок из Хаоса. Новый диалог человека с природой. – М., 1986).


[Закрыть]. Нигилизм – естественное следствие того типа мышления, которое свело Целое к части, в конце концов признав раздвоенное сознание «несчастным», «одномерным», «плоским». Естественно, ни часть, ни сконструированное из частей не может быть свободным, сколько бы мы ни уверяли себя в обратном. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин 8:32) – свободными от заблуждений. Истина есть Целое, и томится душа современников по целостному чувству. Вся русская философия, ученые-космисты противились грозящему распаду.

Илл. 86. Иероглиф Но в виде витка спирали

«Нужно осознать мысль в Природе и Природу в мысли. Вернуться к Природе как сущему», – призывал Владимир Эрн в своей пророческой книге «Борьба за Логос» [212]212
  Эрн В. Ф. Борьба за Логос. – М., 1911.


[Закрыть]. И еще: «Или прогресса нет, или же он есть усвоение абсолютного». Дух русской философии отражал потребность во Всеединстве – «положительном всеединстве», – по выражению Вл. Соловьева. Пребывая в свободе, достигая полноты, все сохраняет свою уникальность, и потому может быть едино со всеми. Интуиции русских мыслителей открылось то, что веками проповедовал буддизм: «единство сознания» (япон. иссин) или единство человеческих душ при неповторимости каждой. «…Необходимо вновь допросить ту интуицию абсолютного, всеединого сознания, которая лежит в основе всякого человеческого сознания… Углубляясь в мое индивидуальное сознание, осуществляя поставленное Пифией требование „познай самого себя“, я найду в основе всякого моего представления и мысли иное сознание, которое прежде моего и больше моего, – сознание, совпадающее с истиной, вселенское и всеобъемлющее. По отношению к нему всякое ограниченное, человеческое сознание – небольшой и краткий отрывок» [213]213
  Трубецкой Е.Н. Избранное. – С. 131.


[Закрыть]. Существует нечто Высшее, как его ни назови, и не считаться с этим разумный человек уже не может, если верит в смысл жизни. И можно найти немало общего у Будды, Лао-цзы, Блаженного Августина: Истина едина, меняются лишь формы ее выражения.