Текст книги "Скорая помощь пышного размера (СИ)"

Автор книги: Татьяна Новикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Татьяна Новикова
Скорая помощь пышного размера

Глава 1

Вы думаете, скорую помощь вызывают только когда человеку очень плохо?

Я тоже так думала, пока не устроилась фельдшером.

Теперь половину моих вызовов составляют крики: «Срочно приезжайте, не могу дышать!», а на месте выясняется, что у больного трехдневный насморк. Еще треть – «Мой сыночек умирает», и матушка, прыгающая возле тридцатилетнего лба, у которого температура 36,8. И, конечно же, куда без бабушек, вызывающих нас раз в три дня из-за скачков давления.

Поэтому, когда диспетчер называет адрес и сообщает, что мы едем к мальчику пяти лет, у которого затруднено дыхание и лающий кашель – у меня заранее недоброе предчувствие.

– Ну, началось, – бурчу я.

Наш водитель Гриша, огромный, молчаливый и похожий на медведя мужик, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Ты в последнее время всем недовольна.

– С чего бы это? Всего-то третья смена подряд.

На самом деле шутить не хочется. Детские вызовы я не люблю. Не потому, что с детьми трудно. С детьми как раз всё понятно. Им плохо – они плачут, страшно – цепляются за взрослого, больно – орут так, что соседи крестятся.

Трудно с их родителями.

Город за окном размазывается огнями. Весь день идет дождь. Погода намекает, что лета в этом году можно не ждать. Помните тот жаркий день в мае? Вот, вам хватит.

– Адрес знакомый, – замечает мой коллега, Валера. – Там частный сектор за рынком.

– О, прекрасно. Значит, нас могут покусать собаки.

– Нет, ну ты сегодня особенно позитивная, – качает головой Гриша. – Летунова, опять, что ли, сидишь на диете?

Вообще-то нет. Я закончила с диетами, когда поняла, что прогресс идет не в ту сторону. Начинала худеть с восьмидесяти килограммов и вот уже добралась до восьмидесяти пяти.

Телефон в кармане вибрирует. Достав его, я некоторое время пялюсь на сообщение от Ромы.

«Ты когда освободишься? Надо поговорить».

«Никогда», – мысленно отвечаю я и прячу телефон обратно.

– Опять твой герой-любовник? – спрашивает Гриша.

– Угу.

– Поговоришь?

– Разумеется. Как только у меня случится острый приступ слабоумия.

Гриша хмыкает. На этом его эмоциональный ресурс исчерпан, и мы мчимся дальше молча.

Дом находится за высоким забором. Не дворец, но крепкий, добротный коттедж. Калитка распахивается раньше, чем я успеваю нажать на звонок.

На пороге высится мужчина. Широкоплечий. В расстегнутой серой толстовке, что наспех накинута на белую футболку. Волосы темные, взъерошенные, будто он десять раз запускал в них пальцы. Лицо напряженное. Красивое, если честно. Есть в нем что-то благородное: в острых скулах, в небольшой горбинке на носу.

– Сюда! – говорит хрипло. – Он… он так тяжело дышит.

Я вздыхаю. Только паникующих отцов мне и не хватало для полного счастья.

– Я фельдшер. Марина Сергеевна, это мой коллега, Валерий Павлович, – представляюсь, проходя в дом. – Где ребенок?

– В гостиной на первом этаже. Я открыл окно, но подул сильный ветер, и мне пришлось его закрыть. Потом опять открыл, потом…

– Я вас услышала. Дальше окна без моего разрешения не трогаем. Ребенка не трясем, не пугаем, не заставляем «дышать нормально». Если очень хочется что-нибудь сделать – дышите сами. Глубоко и желательно молча.

Мужчина ошарашенно моргает. Видимо, не привык, что им командует полная женщина, с неряшливым пучком волос на затылке и замученным лицом.

– Понял, – отвечает он.

Так, ну это добрый знак. Люблю, когда со мной не спорят и не доказывают, что вот на форуме мамочек кто-то дышал над кастрюлей картошки и натирал ребенка всем подряд, включая чистый спирт. И им это, конечно же, помогло.

Мы входим в гостиную.

На диване, под мягким пледом, спит мальчик в пижаме с динозаврами. В руках зажат плюшевый медведь, такой затисканный, будто прошел ипотеку и два развода. Малыш дышит часто, губы сухие. При вдохе слышится неприятный сиплый звук.

А потом его разбирает лающий грубый кашель.

В принципе, картинка ясна. Осталось убедиться в точности диагноза.

– Пожалуйста, разбудите, – прошу я отца.

Тот кивает и подходит к сыну.

– Мишут, просыпайся. Тетя-врач приехала.

– Привет, командир, – говорю я с улыбкой и присаживаюсь рядом, не нависая. – Меня Марина зовут. А тебя?

Мальчик испуганно жмется к отцу.

– Миша…

– Миша, давай договоримся, – продолжаю я. – Я сейчас тебя послушаю. Потом посмотрю горло и носик. А ты пока держи медведя. Медведя я тоже могу осмотреть, если хочешь.

– Наверное, не хочу, – шепчет Миша и вновь начинает кашлять приступами.

У отца сразу же вырывается испуганный вздох.

– Папа, в обморок не падаем. У меня сегодня смена тяжелая, носить красивых мужчин по дому не стану. Валера тоже вам не поможет, у него спина сорвана.

И пока Валера открывает сумку с инструментами, я мысленно ругаю себя на чем свет стоит. Вообще-то не планировала озвучивать “красивых мужчин”. Но почему-то произнесла вслух.

Стыдоба.

Но мужчина не цепляется к словам. Только проводит ладонью по лицу:

– Я постараюсь.

Я осматриваю Мишу и пробегаюсь по мысленному чек-листу. Сатурация терпимая. Температура есть. Горло покраснело, голос сиплый, вдох шумный, кашель классический. Похоже на острый ларинготрахеит, тот самый “ложный круп”, который в первый раз пугает всех родителей.

А потом ничего, покупают небулайзеры, лекарства – и живут себе спокойно.

Ну, хоть ничего критичного.

Медведя я тоже слушаю, даже в уши ему заглядываю. Всё по протоколу. Ну а что, ребенку так спокойнее, а мне несложно потратить лишние тридцать секунд.

Я помогаю Мише сесть удобнее. Валера включает в розетку небулайзер. Пока мы готовим ингаляцию и отпаиваем ребенка водой, я объясняю отцу, что происходит, простыми словами.

– У детей такого возраста дыхательные пути узкие. Малейший отек может дать лающий кашель. А если ребенок еще заплачет или разволнуется... Поэтому вы, главное, не паникуйте, чтобы Миша не нервничал.

– Я не паникую, – тут же отвечает отец.

Я поворачиваю голову и разглядываю его, стараясь не съязвить.

Он стоит посреди комнаты босиком, в одной руке держит детский носок, в другой – градусник, на плече у него висит одеяло, а на лице написано, что еще пять минут – и он начнет приносить в жертву педиатрическим богам бытовую технику.

Мужчина закрывает глаза.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Вы красивый, вам можно.

Марина, рот закрой!

Малыш вновь кашляет, и вся моя неловкость испаряется.

– Миша, смотри, это маска космонавта. Сейчас будем дышать через нее как настоящие покорители Марса.

– Я не хочу, – сипит мальчик.

– Понимаю. Я тоже не хочу работать третью смену подряд, но нас с тобой, Миш, жизнь не спрашивает.

Он поглядывает на меня серьезно. А потом вдруг спрашивает:

– А на Марсе есть мультики? А то папа не разрешает их смотреть.

– Вот и узнаем.

Миша позволяет приложить маску к губам и носу. Отец садится рядом и держит его за плечи.

Я украдкой смотрю на его лицо. Что-то знакомое есть в линии бровей, в посадке глаз, в упрямом подбородке. Но я не успеваю поймать ощущение узнавания, оно упорно ускользает. Мало ли красивых мужиков в городе. Не так чтобы они штабелями валялись у моих ног, но иногда встречаются. Обычно женатые, нервные или с температурой под сорок.

– Когда всё это началось? – спрашиваю.

– Утром немного кашлял. Я думал, обычная простуда. Температура поднялась к вечеру. А потом он уснул и начал так кашлять. Я… – мужчина сглатывает. – Я не понял, что делать.

– Вы приняли лучшее решение: вызвали скорую. Некоторые сначала полчаса ищут в интернете “ребенок кашляет как тюлень что делать срочно”, потом звонят бабушке, потом пробуют положить чеснок в носки и только потом вспоминают, что существует медицина.

Он устало усмехается. И улыбка эта тоже кажется подозрительно знакомой.

Я хмурюсь.

Нет. Не может быть.

Хотя…

– Подскажите, как ваша фамилия?

– Воронов.

Небулайзер едва не выскальзывает из пальцев.

Память услужливо подсовывает воспоминания. Школьный коридор, девятиклассники топчутся у дверей кабинета биологии. А на подоконнике сидит высокий мальчишка. Денис Воронов. Самый красивый парень нашего класса. Тот самый, из-за которого я в пятнадцать лет писала в дневнике страдальческие стихи.

Денис меня не замечал.

Да и что там замечать? Обычная Маринка Летунова, круглолицая толстушка. Скучная серая мышь размера икс эль. Короче говоря, не его формат. Он дружил с худосочными девчонками, играл в баскетбол, а однажды списал у меня контрольную по алгебре. Вот и всё наше совместное прошлое.

Мамочки.

Прошло много-много лет, и я снова перед ним. Только теперь я не девочка с бутербродом в рюкзаке, а полненькая фельдшер скорой с кругами под глазами и в форме, которая не украшает вообще никого, кроме манекена в магазине спецодежды. А он всё так же невероятно красив. Только взрослый, утомленный и с ребенком, который дышит через маску космонавта.

– Марина Сергеевна? – зовет Денис.

Я вздрагиваю.

– Да, простите. Задумалась.

– Что нам дальше делать?

– Сейчас угрозы жизни я не вижу, – говорю твердо. – Но нужно наблюдать. Если кашель усилится или ему станет труднее говорить, или губы посинеют – сразу вызываете скорую. Ничего не ждите. Можете вообще поехать в больницу, вас примут. И, в любом случае, обязательно купите себе ингалятор.

Денис кивает так, будто я выдаю ему не рекомендации, а приказ, нарушение которого карается расстрелом.

– Понял. Закажу доставку из аптеки прямо сейчас.

– Это хорошо. И еще, Денис…

И тут я понимаю, какую стратегическую ошибку совершила, назвав его по имени. Он ведь не представлялся.

– Впрочем, ничего. Забудьте.

Я делаю вид, что очень занята Мишей. Малыш уже не смотрит на маску как на орудие пытки, а медведь у него на коленях мужественно переносит медицинское вмешательство.

– Вы меня знаете? – спрашивает Денис.

– Ну, город маленький, люди пересекаются.

– Нет, подождите… – Он прищуривается. – Марина? Летунова?

Его слова попадают точно в старый синяк. Больно же.

– Вообще-то Марина Сергеевна, – отвечаю я сухо.

Он разглядывает меня, и я не могу понять выражение его лица. Удивление? Радость?

– Ничего себе, – говорит Денис. – Столько лет прошло. Я бы тебя не узнал.

Ну, спасибо, дорогой. Женщина всегда мечтает услышать от школьной любви, что изменилась до неузнаваемости. Прямо бальзам на самооценку, которая и так лежит в углу.

– Это нормально. В школе я ходила с косой и в свитере с оленем.

Он вдруг широко улыбается.

– А я помню этот свитер.

Неужели мой свитер настолько плох, что мужчина даже спустя годы после выпуска помнит, как тот выглядел?

Миша тянет отца за рукав.

– Пап, я кушать хочу. Сваришь мне овсяную кашу?

И Денис наклоняется к сыну, поправляет ему волосы и говорит ласково-ласково:

– Сейчас, медвежонок. Еще чуть-чуть, хорошо? Марина Сергеевна сказала, надо подышать.

Он еще и кашу умеет готовить. И с ребенком так замечательно разговаривает. Ну всё, меня можно выносить. Старая влюбленность, конечно, не проснулась, но симпатии значительно так прибавилось.

– Вопросы есть? – спрашиваю, когда выданы все указания, а чемоданчик собран, и можно уходить.

– Вроде нет.

– Ну и хорошо.

Я стараюсь не смотреть на Дениса. Но память уже подсовывает картинки из прошлого: он у доски решает задачу по алгебре, я пялюсь на его затылок; он смеется в столовой, а я делаю вид, что жую булочку, хотя разглядываю его тайком. А вот выпускной. Я надеялась, что Денис пригласит меня на танец, но он предпочел весь вечер тусоваться с Ленкой Тихоновой.

Ленка была чертовски хороша собой, а еще носила пятнадцатисантиметровые шпильки. Потом она, правда, вышла замуж, забеременела – и спилась. Не думаю, что эти события прямо связаны, но, с другой стороны, хорошее дело браком не назовут.

– Марин, – вдруг зовет меня Денис.

От моего имени кожа покрывается мурашками.

– Да?

– Спасибо.

Я пожимаю плечами, пряча смущение.

– Пусть Миша выздоравливает.

Ребенок уже клюет носом, позабыв про кашу. Денис осторожно укладывает его, снова укрывая пледом. Миша засыпает мгновенно, как по щелчку.

Я спрашиваю:

– Мама на работе?

Ничего особенного, дежурный вопрос. С детьми постоянно так: один родитель бдит, а второй зарабатывает деньги. И, кстати, отцов-домохозяинов не так уж и мало, как могло показаться.

Денис отвечает не сразу. Вначале он поправляет край одеяла, хотя тот и так лежит ровно.

– Как сказать. Моя жена ушла от нас. Полгода назад.

Миша крепче сжимает медведя, причмокивая во сне. Денис проводит ладонью по его волосам.

– Прости, я не хотела лезть к тебе в душу.

Денис усмехается, объясняя:

– Она сказала, что не создана для такой жизни. Ей хотелось путешествовать, а не сидеть взаперти и варить борщи. Хотя ни того, ни другого я вроде бы и не просил.

Измотанный ожиданием Валера заглядывает в комнату и выразительно смотрит на меня: пора идти.

Я проверяю, ничего ли не оставила, и протягиваю Денису лист с рекомендациями.

– Здесь всё написано.

– Я могу позвонить тебе? – спрашивает он вдруг.

– В скорую? Конечно же. Как только почувствуешь, что…

– Нет. Тебе.

Смешно. Уставшая фельдшер Марина Летунова, которая час назад думала только о кофе и конце смены, стоит в доме своей школьной любви, рядом с его больным ребенком, и слышит вопрос, от которого в пятнадцать лет навернулась бы в обморок прямо у шкафа с учебниками.

Но мне не пятнадцать.

Мне глубоко за двадцать пять, и я давно разучилась мечтать.

– По состоянию ребенка – пиши, потому что на звонок не всегда могу ответить. Но если тебя что-то встревожит, лучше звонить напрямую в скорую или своему участковому педиатру.

Денис кивает.

– Конечно.

Я диктую номер. Он записывает. И вроде бы ничего такого, бывшие одноклассники обменялись контактами (правда, я номер Дениса брать не стала). Но во мне поднимается старое, давно похороненное чувство. Надежда, что ли?

Только на что?

Стоит мне вернуться к машине, как телефон вновь вибрирует новым сообщением от Ромы.

«Мариш, я соскучился».

Ой, да иди ты…

Глава 2

Наши отношения с Романом можно охарактеризовать одним словом: дурдом.

Мы то расстаемся, то миримся. То он пишет мне среди ночи: «Ты не спишь?» – и я почему-то отвечаю, хотя клялась, что добавлю его в «черный список».

Роман из тех мужчин, которые скупы на поступки, зато языкасты сверх меры. Подарков от него не дождешься, зато он прекрасно трындит.

«Марин, я жутко скучаю».

«Никто меня так не понимает, как ты».

«Я дурак, что опять всё испортил».

И мое доверчивое сердце твердит: «Тук-тук! Вернись к нему! А вдруг он всё осознал?!»

Спойлер: не осознал.

Он держит меня на расстоянии вытянутой руки. Не отпускает окончательно, но и не подпускает достаточно близко. Запасной вариант, вот кто я для него.

Я, конечно, всё это и сама знаю. И периодически клятвенно обещаю себе завязать с Романом раз и навсегда.

Но он – как булочка, политая карамелью. В том плане, что поманит к себе, и случается срыв. И вот я уже вгрызаюсь в мягкий бок Ромы, постанывая от наслаждения. Тьфу, ну то есть бегу к нему в объятия и верю каждому обещанию.

Кажется, мне надо перекусить. Пока я мысленно не сожрала своего ухажера.

Несколькими часами позднее я дописываю бумаги на базе и поглядываю на экран мобильного телефона. Буквы расплываются перед глазами, но не от избытка чувств, а потому что за последние сутки я спала сорок минут, и то в позе вопросительного знака на жестком стуле.

Пахнет растворимым кофе. Гриша сосредоточенно ест бутерброд с колбасой, Валера дремлет, укрывшись курткой.

– Смотришь, что тебе там Ромка написал? – ехидно спрашивает Гриша, не глядя на меня.

Я блокирую телефон.

– Угу. У тебя, Гриш, талант. Мог бы в экстрасенсы пойти.

– Зачем? Там шарлатанов и без меня хватает. А у вас с Романом всё по расписанию. Сначала ты злишься и обещаешь его заблокировать, а потом порхаешь на крыльях любви.

– Так, закрыли тему.

– Как скажешь.

Я хочу огрызнуться, но сил нет. Да и Гриша ведь не со зла. Мы вместе ездим третий год. Он видел меня разной: злой, сонной, голодной, в крови, в слезах. Даже с разбитой губой после того, как один дед решил, что я зарубежный шпион.

Я снова изучаю телефон, где красуется новое сообщение от Ромы.

И почему-то вместо Романа перед глазами всплывает Денис Воронов.

Ну вот зачем, спрашивается?

Мы не виделись со школы. Он тогда едва ли догадывался, что я существую. Сегодня вспомнил – и то после того, как я сама сдала себя. У него ребенок, бывшая жена. В общем, жизнь задалась.

И всё же мысли упрямо возвращаются к нему. Раз за разом.

В груди шевелится что-то дурацкое, наивное такое. Как будто пятнадцатилетняя Маринка теребит меня за рукав: «Он помнит твой свитер! Как классно!»

Правда, я до сих пор подозреваю, что это исключительно из-за уродства того самого свитера. Такой олень кособокий, что аж в ночных кошмарах людям снится.

– Ты чего зависла? – спрашивает Валера, сладко потянувшись и зевнув.

– Да так. Думаю о вечном.

Валера садится напротив и без разрешения тянется к моей пачке печенья. Я не мешаю. У медиков вообще нет понятия личной еды. Всё, что лежит на столе дольше трех минут, считается общественным достоянием.

– Ромка опять нарисовался? – уточняет он.

– Да у меня что, табло над головой светится?! Сначала Гриша, теперь вот ты.

Коллега разводит руками, мол, извини, что ты такая предсказуемая. Вздохнув, я отвечаю:

– Написал, что скучает.

– О, по старой схеме идет. Уже хочет заехать, чтобы забрать вещи? Ставлю три сотки, что вы опять сойдетесь.

– Я ставлю четыре, что через неделю опять разойдутся, – вклинивается Гриша.

Они оба начинают ржать.

Да ну вас, помощники, блин.

Смена заканчивается серым, хмурым утром. На остановке зябнут люди, а дворники лениво гоняют мокрые листья по асфальту. Я нещадно зеваю, выйдя с базы и почапав в сторону дома. Ну, хоть живу недалеко, при желании можно дойти. Уже спасибо.

Телефон снова вибрирует.

Роман, конечно же. А кто же еще.

“Ты как, солнц? Мне надо заехать к тебе”.

А, ну ничего нового. Скажет, что забыл в квартире какие-нибудь очень важные трусы или носки. Будет виновато таращиться. Может быть, сподобится притащить эклер, который сам же и сточит.

Иногда, когда во мне есть место рациональности, я думаю: зачем вообще этот Рома нужен? Он же жадный и глуповатый.

Но потом моя рациональность мрет под гнетом гормонов.

А Денис живет в своем доме. Сейчас, наверное, готовит Мише овсяную кашу. Или ходит по гостиной, прислушиваясь к каждому вдоху. Или уснул в кресле, не раздеваясь, потому что боялся уйти в другую комнату.

Я отчетливо представляю эту картинку.

Денис на краю дивана. Большие ладони сложены на коленях. Волосы взъерошены. А еще усталость, она пробивается наружу. Он ведь совсем один воспитывает сына.

Как вообще можно уйти от собственного мужа и ребенка?!

Меня разбирает непонятным раздражением. Я не знаю мать Миши и жену Дениса, но она бесит меня сверх меры.

А вот и моя девятиэтажка.

Перед моей квартирой топчется соседский кот. Однажды я из жалости покормила его, посчитав бездомным, и с тех пор он периодически заглядывает за добавкой, невзирая на то, что у него вообще-то есть хозяйка. Еще и укусить по-свойски может, если зазеваюсь.

– Эй, Матрос, – я достаю ключи, – ты в курсе, что я нахожусь с тобой в нездоровых отношениях? Ты шантажом заставляешь себя кормить, а я не могу отказаться.

Полосатый Матрос (отсюда и кличка) смотрит без какого-либо раскаяния.

Я открываю дверь, и он пытается прошмыгнуть внутрь, но я перекрываю проход ногой.

– Нет уж. Иди домой.

Кот оскорбленно мяукает.

– Не дави на жалость. Я устала, мне не до тебя.

Через пять минут, разумеется, он сидит на моей кухне и поедает кусочек курицы. Чем мне нравится Матрос – он совершенно всеядный.

Квартира маленькая, съемная, зато недалеко от базы. Двадцать минут пешком или пять на автобусе. Специально подбирала жилье поближе, чтоб не кататься через весь город. Правда, хозяйка периодически намекает, что могла бы сдавать ее дороже и какой-нибудь приличной молодой семье. Видимо, я неприличная и недостаточно семейная, но меня терпят.

Я стаскиваю форму и, бросив ее в корзину с грязным бельем, иду в душ. Горячая вода бьет по плечам, смывает усталость. Как же хорошо… тут бы и уснула…

После душа я надеваю старую футболку, которая когда-то принадлежала Роману. Откуда она взялась в моем шкафу? Я ведь абсолютно точно в нашу позапрошлую ссору отдавала бывшему все его вещи. Неужели он успел притащить футболку? Не удивлюсь, если сейчас и пытается за ней вернуться, а заодно вовлечь меня в новый виток отношений.

Я хватаюсь за края, собираясь снять её с себя, но путаюсь в рукавах и забиваю на бесполезное занятие. Ладно, пусть будет. Это просто тряпка.

Мысли продолжают бегать, как тараканы. Туда-сюда, взад-вперед. От Ромы к Денису и обратно. Потом почему-то перескакивают на свитер с оленем.

Я закрываю глаза и вспоминаю выпускной вечер. Денис смеется у окна, рядом с Ленкой Тихоновой. А я наливаю себе сок в стакан и мечтаю, чтобы он хоть один разочек посмотрел в мою сторону.

Но он меня как будто не видел.

А сегодня вон поблагодарил. Может, это какой-то знак свыше?

Конечно, в этом нет никакого смысла. Мужчина, у которого болеет ребенок, и будет смотреть на фельдшера с благодарностью. А как еще? Не надо строить воздушные замки на фундаменте из лающего кашля.

Но так хочется…

Не успев вдоволь поругать себя, я проваливаюсь в сон.

Снится школа. Я стою у окна в том самом свитере с оленем, только почему-то он надет поверх моей рабочей формы. В руках у меня стетоскоп, в кармане пищит рация, а навстречу идет Денис. Со школьным рюкзаком и в разрисованных маркером кедах, но выглядит он на свои годы.

Воронов останавливается рядом и произносит, ухватив меня за рукав свитера:

– Марин, я тебя помню.

Я хочу ответить что-нибудь умное или хотя бы язвительное. Но изо рта вырывается только предательское:

– А я тебя.

Просыпаюсь от вибрации телефона.

В комнате темно. За окном уже вечер, значит, я проспала весь день без задних ног. Голова тяжелая, во рту сухо-сухо. Еще и на щеке отпечатался след от подушки. Походу природная красота не проснулась вместе со мной, решив еще подремать.

Телефон вибрирует снова. Я шарю рукой по тумбочке, щурюсь на экран и вижу имя.

Роман.

Да иди же ты лесом…

И уже почти отбрасываю смартфон в сторону, когда замечаю второе уведомление. Сообщение с незнакомого номера.

“Марина, это Денис. Мише значительно лучше, температура спала, кашля почти нет. Спасибо тебе. И да… я помню не только свитер с оленем”.

Я сажусь в кровати рывком. От сна не осталось даже намека.

Телефон начинает звонить, Роман настойчиво требует внимания, а я смотрю на сообщение Дениса, не видя ничего перед собой.

Потому что если Денис Воронов вспомнил не только мой свитер, то страшно знать, что именно еще он помнит.