Дети Древних (СИ)

Текст добавлен: 21 октября 2016, 19:38

Текст книги "Дети Древних (СИ)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

Жанр:

Классическое фэнтези

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

«Он прав. Вселенная подобна сосуду Клейна. Когда наступает огненный хаос, он выворачивается наизнанку», – проговорила изнутри её лучшая половинка.

– Адольф, но что тогда станет с мухами?

Он ласково улыбнулся и развёл руками:

– Те, кто выживут? – разлетятся в разные стороны. Наверное, так. Всё же у тебя очень умная сестра. Держу пари на мою гробовую жизнь, что она и насчёт Атлантиды знает.

«Ну конечно: только не очень верится».

– Атлантида – это и есть Антарктида до обледенения?

– Да, фройляйн. Турецкий адмирал Пири Райс и чуть позже – повторивший его карту Оронтий Финней изобразили очертания Антарктиды весьма точно, кроме одной детали: там не было ледового щита, проступали горы и реки. У них, разумеется, была копия очень старой карты. Тех времен, когда шестой континент ещё не отплыл от материка Гондвана в направлении полюса и не охладился окончательно. Впрочем, началось это задолго до человека: ископаемая растительность относится к субтропикам или даже периоду динозавров.

– Арктогея. Колыбель всех цивилизаций.

– Так её назвали далёкие потомки. И населяли её приёмные дети – нет, не инопланетян. Почему всё необычайное должно происходить из космоса? Но Древних. Соль земли, помните? Те, кто родом из соли и несёт её в своей крови.

– Вы наговорили много чего. Я бы даже не сказала, что это так меня поразило: в сетях бродят ещё и не такие чудеса. Но зачем?

– Меня попросил сын, а сына – его друзья, – ответил Адольф. – Верить буквально в мои россказни вам не нужно, просто может случиться, что это поможет сориентироваться, когда нагрянет.

В это мгновение радужная плёнка порвалась, и в их тайник влетел юноша – с такими же аристократичными чертами лица, такой же худощавый и безволосый, как прочие.

– Отец, отпускай фройляйн. Сын Дикого Хаоса уже освободился от меня и рыщет по всем открытым залам.

(– Это ведь всё урановые руды, – сообщила Мари. – То есть лысина и худоба. Надеюсь, совсем не убивают. Договор же.)

Вернер – это, разумеется, был он, – схватил девушку за руку. Действительность заструилась мимо, мимо…

Судя по всему, они оказались в небольшом помещении второго яруса пещер. Ни следа красот, низкие потолки, вертикально поставленные у стен узкие ржавые туши.

– Мария, вот ты где. Как сюда попала? – донёсся до них голос Гора. – Черт. Вернер, так это из-за тебя?

По всей видимости, он забыл, что сын «Дольфи» почти до конца был рядом с ним самим.

– А ты! Я ведь хотел тебя женой, сука. Честь хотел оказать.

– Она вернулась такой, как была взята, – вежливо объяснил Вернер, выходя вперёд. – Вы слишком высокого мнения о моих репродуктивных способностях.

– Твой папаша факт в уши ей вдул, – ответил Владигор. – Теперь кончено.

– Я никогда не хотела венчания, – одновременно с ними обоими сказала Мари. – Но не желала и спорить.

– Пока не вынюхаешь всю нашу подноготную? Да кто тебя заслал, такую.

– Спокойно, госпожа, – прошептал Вернер как-то так, что губы его не пошевельнулись. – Я ничем больше не помогу. Сейчас вам будет плохо и страшно, но это не достигнет глубины души и сердца.

В этот самый миг Владигор сделал полусогнутыми руками нечто, словно отбрасывая от себя тяжесть. Вернер отлетел в сторону и неподвижно замер у стены, втиснутый в щель между болванками.

А потом тяжесть раскалённого докрасна тела почувствовала и сама родильница.

«Я с тобой. Настало моё время. Держись, мамочка!», – сказала Королева изнутри неё.

– Ты виновата, стерва. Падаль, – рычал мужчина, роняя на пол и покрывая её собой. – Как я держал в узде. Зачем. Теперь расквитаюсь. Сполна.

Слов почти было не различить – но на пределе своих сил Марина чувствовала их как толчки выбрасываемой из вулкана лавы. Как сотрясения земных глубин, грозящие сорвать колесо с оси.

Во второй раз за время существования планеты.

А потом Сын Хаоса отпрянул в ужасе от того, что сотворил. И Мать Матерей взорвалась его семенем и зрелым семенем всех прочих своих мужчин, орошая стены потоком своей молоди.

От детонации вспыхнул единственный боевой снаряд и сей же час – все обезвреженные. Волна разрушения и смерти ударила в стены камеры и прокатилась по всем кавернам былой Шамбалы. Выросши стократно, ринулась в центр ледяного щита, сокрушая заодно твёрдую породу. Колыхнула и накренила Землю…

Но вместе с ней летели во все стороны нежные хрустальные зародыши жизни. Жизни, непостижимой в своём разнообразии и приспособляемости, напитанной излучениями. Летели вместе с крупицами и осколками плоти их матери, и было это вовсе не страшно.

..Марина очнулась по колено в мокром алом снегу; по всей видимости, её выбросило из арсенала наружу, потому что яркие многоцветные сполохи освещали руину Великой Поморской Стены, слякоть поверженных лачуг и острый силуэт церкви, что казалась невредимой.

Полярное сияние исходило от гигантского, заострённого книзу столба с перекрестьем, что как бы разворачивался широкими лентами наподобие свитка: руку. что держала рукоять, не было видно. Вокруг плясало множество сигарообразных и овальных тел, крылатых и бескрылых, они распарывали возмущённый воздух наподобие чаек. Сатанинские чайки с пылающими клювами, подумалось ей. Беззвучные убийцы с огненным языком и раскалёнными плевками. Они накрывали своим пламенем горстку полуголых людей, которые размахивали непонятного вида оружием – копья, алебарды?

Впрочем, что бы там ни было, стреляло оно как раз метко: то одна, то другая птица – нет, дискетта или «кобра», сообразила девушка, – кренилась от удара в корпус, черпая загнутой мантией океанскую воду, а то и погружалась в неё. Теперь эти беспомощно распластанные штуковины, истекающие в воздухе струями как бы рыжего песка, а в воде – пенистой крови, куда больше прежнего походили на медуз или иных водных жителей. Возможно, все они хотели уйти с поля боя, однако удавалось им плохо: над сушей витали раскалённые смерчи с гротескным подобием человеческих лиц в передней части. Они обвивали корпус летучих тарелок, и тот начинал бездымно тлеть, распадаясь на чадные лоскуты, которые подхватывал ветер и уносил вглубь материка. Крылатым доводилось ещё хуже: они сразу переламывались пополам, из нутра в океан, шипя и сразу остывая, выливалось нечто похожее на лаву. Из океанских глубин, подтягивая к себе уцелевших летунов и раскрывая их, как устриц, поднимались белые великаны, ожившие айсберги: иные двигались к берегу вплавь, прыгая и изгибаясь наподобие летучих рыб и с той же грацией, но большинство широко и чуть неуклюже шагало вброд.

– Нинген, нинген! – закричали люди. – Люди-киты!

Когда нинген ступили на сушу, оказалось, что они в самом деле огромны: раз в пятнадцать выше тех, кто их звал, и никак не ниже церкви и уцелевшим крестом на маковке. Лица их были вполне человеческими, но будто закрыты мглистой вуалью.

И летучие корабли не могли с ними сделать уже ничего.

Кое-какие дискетты заполошно метались у берега, должно быть, отыскивая проходы в подземный ангар, выплюнувший их наружу. Плазменники растеклись в хмуром небе семицветными лентами и исчезли, обнаружив разгар необычно яркого дня. Собратья Вернера ринулись к людям-китам, бросая по пути лазерные пики и фауст-патроны, и обхватили русалочьи щиколотки, как ребенок – ствол секвойи.

Марина приподнялась. Она казалась себе абсолютно невредимой, но опустошённой. Выпотрошенной.

«Да верно. Я же родила. А где Рина – Рейна?»

«Считай, что меня больше нет. Не нужна больше. Как и Марии, которая и вообще была миражом».

«А мои мужчины?»

Рина больше не отвечала, разве что изнутри и совсем глухо. Оттого девушка знала, что тех двоих больше нет на свете. Что всё-таки произошло внутри земли? Почему «верхние» пострадали, по ощущениям, куда больше «нижних»?

С этими мыслями, наглухо застрявшими в голове, Марина кое-как побрела к храму. Тот вроде бы даже не покосился, только золочёные чешуи луковицы слегка расплавились.

Внутри было полно хлама. Кажется, землетрясение застигло прихожан во время многолюдной службы, потому что в останках опознавались очки и капюшоны, накидные, на завязках, юбки женщин и носильные чехлы грудных детишек, которые было принято сразу же снимать с них в тепле. Кто-то позаботился о том, чтобы сдёрнуть со стен иконы палешанской работы и унести с алтарного стола чашу. Трупов не было ни одного.

Вот только алтарная преграда была повалена, дверь в святая святых – ни открыта, ни закрыта, оттого что поперёк неё застряло нечто громоздкое и тёмное.

Отец Боривой лежал на боку и тяжко дышал. Когда Марина подошла к его лицу, то увидела короткое древко: почти всё копьё сотника ушло в мощную грудную клетку.

– Только не вынимай, – пробормотал он. – Мне жить ещё долго и речь выпевать, будто оперному герою. Последняя жертва Господу. Христос простил блудницу. Я не обязан. Думаешь, не знаю про тебя? Явились они. Древние. Украли святыню. Поведали. Когда верные вспять убежали – по домам прятаться. В тарелки лезть.

– Отчего они побежали? Земля дрогнула?

– Тогда ещё нет. Нет – в первый раз и едва заметно. Копие ожило и прободало меня насквозь. Это потом начался великий трус и ядерный хаос. Ты что, полагаешь, коли я поп, так и фантастики не читал? Читал: не одну Библию. Тут ею вся земля пропитана.

– Чем? – переспросила Марина. (Вот значит, как. Нечто погнало людей из одной западни в другую? Или хотело спасти не от возможного раската стен – от давки и удушения?) – Книгой?

– Кровью Судного Дня. Они говорят. Ты жена им всем через их детищ. Вот имена. Спрут Ктулху, Пернатый Змей, клубящийся у порога, – Йог-Сотот. Гнусная Жаба Цатоггуа. Ползучий Мрак Ньярлатотеп, Леденящий Ветер Итаква. Чёрная Козлища Шаб-Ниггурат, И самый страшный: Ядерный Хаос Азатот.

– Тогда это ваш любимый Гор – сын Азатота. Он и довершил дело.

– Не лги. Со всеми ты сходилась по доброй воле и с большой охотой. Так всегда бывает с детьми нечистого. С фавнами, нимфами, сатирами, гномами, троллями, иноземцами, детьми вод и бури. Как те, кто поклонялся Вакху и Дионису, ты одевалась в шкуры, упивалась вином. Пела и плясала у костра на ведьминских шабашах. Возлежала с инкубом и суккубом.

Похоже было, что у отца Боривоя изрядно перемешалось в голове. Однако суть он выразил едва ли не буквально. И разве не переходила она, Марина, из рук в руки и не…

– Наполнялась, как сосуд скверны и гноя, пока не извергла их, – добавил священник и сплюнул. Это усилие, очевидно, стоило ему последних капель жизни, потому что он содрогнулся и замолк навсегда.

«Все мои близкие погибли из-за меня. И вверху, и внизу. И отец Боривой, и Влад, и Вернер. Я стала ненужной добру и злу одинаково».

С этими мыслями Марина отыскала лестницу на колокольню и стала подниматься – ступенька за ступенькой. Очень медленно.

«Броситься оттуда – высоты хватит. И головой об лёд. Надо было копьё для себя выдернуть – испугалась. Оно непростое».

Семь колоколов, развешанных на разных площадках под узким шпилем, встретили её тихим переливчатым рокотом. Ропотом.

«Слишком красиво для проклятия. Благословляют?»

Она коснулась самого верхнего колокола рукой, зачем-то перекрестилась – и перелезла через ограду. Покачалась раз другой на узком бортике, набираясь смелости, – и рухнула вниз.

Вмиг её подхватило нечто невидимое, упругое, словно тёплый летний ветер, и бережно опустило к изножию церкви.

– Ой, глупа ты, девица, и неразумна, и силы своей страшной не ведаешь, – Марк прятал её трепет в объятиях. Совсем такой, как в последний раз, только чуть более женственный и насмешливый.

– Какой силы?

– Летаешь на заёмных крыльях, как все истинные Дети.

– Откуда ты здесь взялся, Марк?

– Ну, положим, это моя родина. И ещё положим – стерегу тот момент, пока ты очертишь предписанный круг. Шествие по всем континентам, включая Азиопу.

– Боривой лгал?

– Ах, до чего бы ты этому обрадовалась! Нет. Он, разумеется, не стал тебе говорить, что само Копьё наказало его за святотатство – перевернулось в руках, когда замахнулся. Это ведь оригинал, кстати, как и Чаша: тоже грех умолчания, если не хуже. Не знал он и того, что беглецов мы тотчас переняли и отправили вниз, на самые надёжные уровни. Дискетки поднимала вверх дежурная людь или вообще автоматы. Но остальное верно.

– А те мои…

– Вернер был человек. Герой. А Гор – он и правда сын Азатота. Всего лишь сын, который неплохо умеет распадаться на атомы и пользоваться паттернами для самосборки. Вот быть самим собой без дураков – этому его ещё поучить надо. Пускай в виде живой бури на цоколе постоит, отдохнёт, как другие.

– Да, а то явление Древних? Статуй.

– Было, разумеется. Правда, они не убивали священника – ну, я говорил – и не выдавали тебя ему: зачем? Он сам всё сделал. В нём тоже есть капля нашей провидческой сути.

– Древние в самом деле такие?

– И да, и нет. У них нет иной плоти. В смысле – другой, чем измышленная для них людьми. Теми самыми антарктами и атлантами, что перемешались с местным населением. Или их потомков. Отчасти: я вот потомок, а не умею многого из того, что легко может мой Ктулху. Рождать и переплавлять уже рождённое. Придавать форме сугубую изменчивость. Зачем тогда мне – да и всем моим братьям и сёстрам по воде и соли – была нужна ты?

– Убогая и некрасивая детдомовка.

– Погоди, вот отыщем наше дарёное зеркальце. Оно ведь снова выросло в размере, коли не разбилось.

– И чья теперь я женщина?

– Да своя собственная. Замуж тебя мне звать несподручно. Ты ж теперь – типичная дама племени туарегов. Можешь гостить у всех кавалеров и кавалерш подряд, начиная с Кахина. Или поплотнее сойтись с Цатоггуа: он тебе своё семя из щупальца в руку и рот передал, как до того делали только натуральные кальмары. Может статься, вы оба захотите иного.

– И для чего затеялась вся катавасия? Чтобы выручить две великие святыни из трёх? Ввязаться в войну и одержать победу над поморянами?

– Того не стоило. Если бы они, конечно, выполняли свою настоящую работу. Договор с Древними.

– Ты про что?

– Оглядись хорошенько. Наше Делание уже родит плоды.

Марина и не заметила, что оба снова парили – нет, не над Страной Льда и Снега, вовсе нет. Ледяные горы таяли в океане, как сахар в чайном блюдце. В прозрачной воде ликовала многоцветная жизнь, раскачивая и одновременно удерживая в равновесии чаши жизни и смерти. Шкура континента стала пегой и влажной, яркие, как мак, цветы и зелёные мхи проступали на буром фоне, озёра плескались на воле, ручьи стремились смыть ржавую кровь земли. Дети и женщины играли на проплешинах, сбросив куртки. И чей-то нежный голос говорил для них так чётко и мерно, что до Марины долетало каждое слово:

– Эта легенда родилась в Австралии, и многие пересказывали её, изменяя так, как им хотелось. Ибо у сказок нет автора, даже если их записал на бумагу сам Маршал Аллан. Или, наоборот, у каждого рассказчика – своя собственная сказка, хоть слова почти совсем не меняются. Так слушайте же!

«В те дни, когда жил Припригги, не было в небе путей-дорог. Звёзды были тогда совсем юные и яркие и скучали в одиночестве, потому что не находилось для них пути, по которому они могли бы пойти в гости друг к дружке и поплясать в долгие тёмные ночи.

А на земле люди были счастливы: они часто пели и танцевали вокруг костров, на которых жарилась дичь. Ещё они затевали корробори и вплетали в музыку всякие священные и житейские истории, перекладывая их на язык телодвижений.

И приносили свои огни, и песни, и пляски другим племенам.

Во все стороны тянулись по земле тропы, гладко утоптанные ногами друзей.

Припригги жил на длинной косе, в устье большой и сильной реки. Он был певец и танцор. Когда звучали во тьме гуделки-чуринги и его братья по племени густо разрисовывали себя священной глиной, нанося на тело белые, красные и чёрные круги и полосы, Припригги запевал песню и заводил танец. И песни, которые пели люди его племени, были песнями Припригги, и танцы, которые они танцевали, тоже придумывал Припригги. За это люди любили его, и он стал сильным, и гордым, и счастливым от их признания.

Как-то утром, когда вернулись с охоты летучие лисицы и затих шум их перебранки, Припригги взял свое копье и металку для него, воммеру, и пошел в мангровую рощу, чтобы попытаться убить кое-кого из них.

Этой ночью, думал он, должно было состояться большое празднество. Много племен собралось на корробори. Ночью мужчины будут стучать копьями, танцевать под музыку Припригги, весело хлопать себя по ляжкам и отбивать пятками дробь. От его песен всем станет радостно и хорошо, и люди будут танцевать почти так же красиво, как и он.

Но для праздника нужна еда, а Припригги был к тому же хорошим охотником, так что решил он помочь своим братьям ещё и этим.

Ещё не заалело на востоке небо, ещё летучие лисицы висели на вершине деревьев, словно огромные чёрные плоды, а Припригги уже неслышно подкрадывался к огромному дереву, на котором спали самые большие и самые сильные летучие лисицы. Великая сила и мощь таились на этом дереве.

Припригги зацепил воммеру за конец копья и откинулся назад, чтобы метнуть его. Он спустил копье, и оно стремительно полетело вверх. Страшный шум и свист раздался от взмахов множества крыльев. Мангровые деревья закачались и загудели, словно в бурю, но еще громче вопила и пищала разъярённая стая.

Летучие лисицы ринулись вниз с вершин. Словно испуганные духи, пронеслись они меж ветвей, спустились к Припригги, схватили его и потащили наверх. Прорвались сквозь завесу листвы и взлетели прямиком в небо. Чёрными полосами прочертили зарю крылья, которые уносили неудачливого охотника.

Люди из племени Припригги услышали свист и хлопанье крыльев, выбежали из хижин и увидели, что их певца и плясуна уносит прямо в небо.

Те племена, которые заранее пришли на корробори, тоже проснулись и тоже увидели, как Припригги яркой звездой пронёсся над горизонтом. Только не падала та звезда, а всходила. Он летел так быстро, что за ним тянулась струйка дыма.

Когда свист крыльев стих и пропал дымный след, с неба, из-за самой дальней звезды, люди услышали голос.

Это Припригги пел им на прощание самую последнюю свою песню. Ведь все знали, что там, на небе, он уже больше петь не сможет. Звёзды не поют так, как люди: правда, их голоса похожи на звук бамбуковой трубы йуллунгул и одновременно на голос человека, но тонов и оттенков у них куда больше, чем может извлечь человек из своего горла и из древесного ствола. Только не для человеческих ушей эти голоса.

И вот именно такую мелодию, похожую одновременно на песню человека и на песни звёзд, Припригги теперь отдавал своим людям. В ней рассказывалось о красоте и одиночестве небесных светил, о холоде мрака и пыле их сердец, о вечной и неутолимой тяге человека к звёздам – но и звёзд к человеку.

А племена людей слушали его, и в их воображении зарождался новый танец. Вдруг все стали притопывать ногами, взмахивать руками и покачивать головой из стороны в сторону. И запели прощальную песню Припригги так же в точности красиво и складно, как пел её он сам.

Изо всех танцев это был самый прекрасный танец, и изо всех песен эта песня была самой торжественной и величавой.

Люди пели и плясали, глядя вверх, и вдруг они увидели, как через небо протянулся Млечный Путь – торная дорога для звёзд, которые тоскуют и мечтают в своём одиночестве, и для тех людей, которые мечтают и тоскуют о звёздах.

А прежде его там не было».

– Прежде Земля была отгорожена солёной водой от самой себя, – сказала Марина. – От своей сути и своей настоящей цели.

– Да.

– И замкнута в тяжкую скалу, как в темницу.

– Да.

– А теперь она свободна, Марк? Теперь мы все свободны?

Та улыбнулась и ещё крепче прижала подругу к острым девичьим сосцам.

Оглавление

Приёмыш Древнего

Особняк в горах

Объяли меня воды…

В пустыне безводной…