Текст книги "Дети Древних (СИ)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Защищал, всеконечно. Чем и как только мог.

– Недаром говорят, что защита на своих собственных условиях практически равна агрессии.

– Так говорил Заратустра, умница моя, – ответил самым мирным тоном.

Поднялся, натянул на гладкую, загорелую кожу исподнее и подошёл к окну:

– Ха. Или вода подступила к галерее, или дом до фундамента просел. Скорее последнее. Давай-ка выбираться отсюда через окно: экипаж на берегу водоёма вроде целёхонек и даже вышел сухим из воды. Он герметичный.

Подал ей широкое тёплое платье с рукавами, сам облачился полностью, отвернувшись к стене.

Марина приняла одежду, рассеянно глянула вниз…

Её руки были загорелыми и совсем гладкими. И ноги.

И – в любимом зеркале – таковы всё тело и лицо.

Разве что из глаз рябины не выпил. Родинок не выцеловал.

– И что – похорошела дико, а всё недовольна? – спросил Лев.

А потом, не дожидаясь ответа (какой тут может быть, к чертям, ответ!) подхватил в охапку, вынес на балкон и мягко спрыгнул вниз, в холодную лужу. Понёс прочь от руин.

– Александра Петровна, – вспомнила со всхлипом.

– Была внизу, когда здание в землю вколотило. Что делать! Я вроде говорил: такие существа рождаются и живут внутри своей оболочки. Прибрежный моллюск.

– Хоть бы вытащить оттуда.

– К чему рисковать? Так у неё хотя бы шанс оживиться будет, и немалый. Впрочем, триста лет – это триста лет, как ни меняй виды на жительство. Элементарно наскучить может.

Втиснул девушку внутрь салона, захлопнул дверцу, но вместо того, чтобы зайти с другой стороны, сказал:

– В самом деле проверю, как там. Зеркало уж точно надо забрать: подарок для твоей чести.

Оставшись ненадолго одна, девушка взглянула на Маттерхорн. Кабаний клык изострился, слегка потемнел, и юный рассвет лёг на его снега багряной печатью.

Получил своё.

– Великий Кабан – он как выглядит? – спросила Марина, когда Лев забрался на своё место за рулем. – И Большой Кузнец?

Лев пожал плечами:

– Мы говорим так: у людей – одна оболочка, у божьих детей – тысячи метаморфоз, но Отец не может иметь никакого истинного облика, иначе он не Бог. Смекаешь?

– Куда нам теперь? – спросила она вместо ответа.

– А ты как считаешь?

Марина рассмеялась с какой-то горечью:

– Снова тебе мои прихоти понадобились? Если нет покоя в горах и от пресной воды, поищем его рядом с морской. Оно тут близко?

– Море? Ну да. Как говаривал Ганнибал, отдыхая в Капуе, в Швейцарии всё не вельми далеко. В смысле – через Альпы по прямой.

Объяли меня воды…

Внедорожник двигался с рёвом и скрипом – с крутизны на крутизну, в обрыв из обрыва, так что впереди не было видно неба. Марина съёжилась на заднем сиденье – пребывать на переднем было пыткой. Пристёгивать ее Лев не стал – кругом мягкое, не ушибёшься авось, а перевернёмся – так легче выскочишь. Только окна собой пробивать остерегайся – корпус забронирован насмерть.

Оба понимали без слов, что искать проходимые дороги – значит наблюдать последствия катастрофы и смятение толп. Время от времени разумный механизм как бы сам собой находил небольшой пустынный участок прежней магистрали – тогда двигались более-менее спокойно. Также оба без долгих рассуждений понимали, что лучше не контактировать ни с полицией, ни со спасателями. Ни с таможенниками на итальянской границе.

Впрочем, с людьми и границами тоже происходило нечто странное.

– Кабан никому не подчиняется, даже Стражу не всегда, а тем более его младшим, – проронил Лев мимоходом. – Я так думаю, у него давно накипело. На душе или том, что принято ею считать.

Есть не хотелось обоим. Когда девушка осведомилась, хватит ли бензина, Лев нехотя отозвался:

– Там другая энергия. На заправки мы раньше только для приличий заезжали.

– Солнечная? Не пропан же.

Ухмыльнулся, почти как прежде:

– Тёмная.

– И почему нас не замечают?

– Тёмная вуаль, говорю.

– Магия?

– Можно называть магией то, что не хочешь объяснять, а можно этого не делать. Я предпочитаю последнее.

Во владении языком он явно усовершенствовался, подумала она мимоходом. Вроде как даже губами не шевелит – смотрит вперёд, на стены, которые штурмует.

– Пенистое покрывало Умр-ат-Тавил, которое держит собой хаос недр. Если Возлежащий на Пороге распахнёт его, любым человеком овладеет безумие, но он благ и никогда не показывается несведущим. Клочок его нам подарили – ради тебя одной. Так что ты теперь совсем как Танит. Читала Флобера? Про карфагенянку Саламбо?

– Нет.

– Темнота в самом худшем смысле. Ничего, мы на пути в её края – вот там и обучишься. Из Церматта порулили через всю Ломбардию до Генуи, зацени. Вот погоди, вырвемся на солёный простор да пойдём по Лигурийскому и Тирренскому морю мимо Корсики с Сардинией. А оттуда в Земноморье. Прости – Средиземье.

Тем временем он сошли с гор и двигались по мощенному плитами шоссе внутри многобашенного амфитеатра зданий, почти нетронутого колыханием недр, однако пустынного.

Владычица морей, Genova la Superba, Генуя великолепная или горделивая, – объяснил Лев. Банкиры еще похлеще швейцарских или тех, кто в Ломбардии.

Внедорожник двигался как бы в узком пустынном ущелье. Пёстрые колокольни, полосатые церкви из белого и чёрного мрамора, лавки в нижних этажах прекрасных зданий с ярко окрашенными стенами и ставнями рассекались треугольными площадями и тесными коридорами, играли всеми оттенками жизни на фоне густой синевы вверху. Земной день здесь оттенялся осенялся небесным вечером – даже редкие звёзды были видны.

– Э, Мари, не захватить ли нам тут для тебя очередную недвижимость? – подмигнул Лев. – Хотя опасно: при случае ещё того похлеще обрушится.

Внезапно автомобиль последний раз тряхнуло, и горы кончились. Потянулось плоское взморье, откуда уходили вглубь причалы – некоторые были обломлены.

– Уф, наконец-то, – услышала Марина. – Душа моя от этих гор иссохла.

Гелендваген – или нечто сильно на него похожее – катил уже по берегу бухты, разбрызгивая песок и гальку.

Здесь возвышались роскошные остовы старых кораблей, что сложили паруса, как птицы – свои крылья. На одном, что был повёрнут к берегу бушпритом, крашенная в наивные цвета фигура бородатого морского бога из-под руки вглядывалась в городской лабиринт: в ногах у нее мальчик трубил в витую раковину.

– Нептун, – произнёс спутник Марины. – И Тритон. А теперь слушай и смотри.

Словно отражённый от моря солнечный блик приласкал поверхность воды и деревянную кожу. Мальчик дрогнул, приподнялся, ухватившись за колено бога, поднёс свой музыкальный инструмент к губам – и дунул.

Чудовищный вибрирующий рык родился из глубин рога, статуи и корабля, поплыл навстречу их экипажу, немо застывшим домам и горному склону. Марина попыталась рывком закрыть уши ладонями, но было уже поздно, Звук был везде: в плоти, костях и крови. В издевательском смехе Льва, в бесполезности всего, что можно было предпринять.

А потом за спиной лопнула и рассыпалась хрустальными дребезгами гигантская витрина. Звук оборвался как от удара меча, и навстречу ему с улиц обильно хлынула вода, буравя пляж узкими, скрученными в спираль многоцветными потоками.

– Здешний Acquario лопнул, – закричал Лев, отрывая от руля широкие мягкие ладони и хлопая в них. – Показательная тюрьма для морских обитателей. Свободны!

Тут одна из волн, исполненная чудовищных тел, глаз, плавников и хвостов, ударила в корму внедорожника, обтекла его борта, подхватила и в стремлении к морю понесла с собой.

– Потонем! – крикнула девушка, без пользы дёргая рукоять замка.

– С какой это стати? – отозвался её спутник едва ли не с ленцой. – Он амфибийный, только и ждал, чтобы на другой режим перейти, а ты ему только мешаешь своими порывами к свободе. Сиди смирно. Кстати, сколько ты можешь на оборотном кислороде существовать?

– Ты спятил.

– Отчего же? Это мы сейчас скользим по поверхности, а чуть попозже уйдем на глубину. Смотреть глубоководные сады. Как их… Фукусные леса всякие. Тебе разве не интересно? Они тут не такие богатые, как в Ионии, но зато почти нетронутые. Это их вулканы стерегут: на самом дне котловина с водой, кипящей огнём и серой. Ты читала сказку о землетрясении в Мессине?

– Максима Горького? То не сказка, только было давно.

Теперь мимо проплывали какие-то замшелые подводные камни, напоминающие гигантский гриб, колонну или ступени, ведущие к скале. Везде шныряли мелкие рыбки, изредка морская звезда или раковина оставляла на камне свой былой отпечаток.

– Нет, не Максена. Народное. О том, как герцог Мессины решил пошутить и обручиться с морем, будто он венецианский дож. Там еще был рыбак, влюбленный в принцессу…

– Я другое читала. Про человека-рыбу и корону.

– Ага, Ихтиандра, – Лев повернул к Марине широкое, чуть скуластое, узкоглазое лицо, и она вновь и так мимолётно удивилась, как легко он переходит из одного обличья в другое. Причём без видимой логики.

– Ты заговариваешь мне зубы, да?

– Угу. Чтоб тебе бояться поменьше.

– А я что – разве боюсь?

По обеим сторонам амфибии курчавились коралловые рощи, в которых домовито сновали разноцветные рыбки, зеленоватые поля водорослей играли, словно ковыльное поле под ветром, или раскачивали узловатыми ветвями, и Марина поняла, что они давно уже плывут под водой со скоростью, раз в десять превышающей скорость дайвера. И отчего-то видят всё в естественном свете, будто от внедорожника исходит собственное сияние.

Вдруг наравне с амфибией появился огромный розовато-бурый ком со щупальцами, которые то клубились по бокам глазастой головы, то тянулись за нею толстыми струями. Было он едва ли не больше неё самой. Девушка вскрикнула.

– Братец осьминог нас приветствует, – объяснил Лев. – Мой сердечный приятель. Да брось! Когда ты со мной – можешь ничего не страшиться, – продолжал он, – да и нельзя тебе в таком положении.

– Ой, а воздух?

– Запас кислорода, как в подлодке. Но это неважно: пока вода кругом, можно и из неё пить. Погоди, сейчас на автопилот поставлю.

– Зачем?

– Время рассказывать тебе сказки. Про того же человека-рыбу, только в слегка ином варианте.

И он начал каким-то немного не своим тоном:

«Жила на берегу Мессинского пролива семья рыбака: муж, жена и двое взрослых неженатых сыновей. Дом их был сложен из плоских глыб, найденных на берегу, швы промазаны грязью, крыша была из плавника и водорослей, что принесло море, зато лодка была новая и крепкая. Далеко не у всех в посёлке были такие.

Каждый день трое мужчин ходили в море, если позволяла погода, а хозяйка оставалась одна. А была она немолода – лет тридцати пяти, и вплотную приблизилась к ней старость.

– Тоскливо стало в доме, – всё говорила она мужу, – оттого что не слышно там детского плача, и колыбель стоит пустая. А когда женятся наши сыновья, то будут жить от нас с тобой отдельно. Дай мне ещё одного ребёнка для забавы сердцу.

Тот лишь отмахивался. Но вот однажды, когда рыбак с сыновьями и хорошим уловом возвращался с моря, подул крепкий ветер, заходили волны, и из воды выбросилась прямо в лодку большая рыбина. Странный вид имела она: хвост и плавники оканчивались бахромой, похожей на пальцы, губы выворочены наружу, а тело расширялось книзу, как трюм купеческого корабля. И дышала судорожно – сильней, чем обычные обитательницы глубин.

– Э, да она с икрой! – воскликнул рыбак-отец. – Мясо так себе, не сочное, а тем, что в утробе, глядишь, и побалует себя ваша матушка.

– Никогда не видел я таких созданий, – покачал головой старший сын, – не к добру это. И не годится убивать рыбу из тех, кто наполняет своим приплодом наши сети, хоть и, верно, уродливый то будет приплод. Выбросим её за борт и плюнем вдогонку.

– Так она сама напрашивается! – воскликнул младший. – Грешно отдавать морскому богу его гостинец.

Согласились с ним все трое и решили отдать матери ту рыбу. Пока добирались до дому, ветер усилился, так что они едва успели догрести до берега и пришвартоваться. Женщина, обрадовавшись, съела целиком рыбье мясо и икру – они показались ей очень вкусными.

На следующий день море стихло, мужчины снова отправились рыбачить, а женщину оставили чистить прежний улов, солить его и развешивать на жердях для вяления и сушки.

В середине дня дрогнула под ногами земля, а вода отошла от берегов, будто её втянуло в себя чудовище из глубин, Потом налетел шквалистый ветер, погнал впереди себя волну, разметал все лодки, что оставались у берега, порвал и спутал сети, а потом затих.

Когда рыбаки стали кое-как возвращаться, только одна лодка не приплыла назад. То была лодка родных той женщины.

– Шестиголовая Скилла разъярилась, схватила лодку в свою пасть и перекусила пополам, – сказал самый старый из рыбаков. – А после того ей помогла Харибда, вобрав в себя воду. Когда она выплюнула обломки, трупов среди них не было.

Что поделаешь! Поплакала женщина и стала жить одна: хорошо ещё, жители деревни жалели её и не дали совсем пропасть. А жалели ещё и оттого, что она оказалась беременна.

Невзлюбила с тех пор она прятаться внутри лачуги, слепленной из грязи. Ходила по берегу до изнеможения, подбирала во множестве то съедобное, что выбрасывало на песок, иногда здесь же и спать валилась, небрежно омыв ноги и лицо в кромке прибоя.

Там и застали её роды. И вот что удивительно: когда воды начали отходить, множество мелких существ, прозрачных, будто медузы, излилось из женщины вместе с ними. Длинная приливная волна подхватила их все и унесла в море.

Так родился мальчик, которого назвала женщина Кола. Когда он вышел из утробы, его приветствовал шум моря, а так как день стоял ясный и безоблачный, на волнах запрыгали солнечные зайчики. Оттого и не заплакал Кола, а засмеялся, и это было первой его похвалой миру. Едва он научился ходить, как поковылял прямо к морю. Игрушками Кола стали высохшие морские звезды, выкинутые приливом на берег, ракушки да обкатанная водой блестящая галька. Рос Кола красивым и своенравным: ни обмывать себя пресной водой, ни стричь себя не давал, так что выросли его волосы до пояса и всегда казались гладко расчёсаны. Как-то незаметно для себя и гораздо раньше, чем научился ходить как следует, научился Кола плавать – и отлично держался на волне в любую погоду.

Его мать, напротив, после родин стала бояться моря, как боятся того, что неведомо, и норовила прятаться от него за стенами. Того же хотела и для сына. Поэтому стоило мальчику отплыть в глубину, как она выбегала из дому и кричала:

– Вернись, Кола! Вернись, Кола!

Первое время Кола послушно поворачивал к берегу. Но вот однажды, когда мать звала его, Кола рассмеялся, помахал ей рукой и поплыл дальше.

Тогда мать рассердилась и крикнула ему вслед:

– Если тебе море дороже меня, то и живи в море, как рыба!

В сердцах сказала она это, как часто говорят неумные женщины, и не желая ничего плохого. Но то ли этот день был днем чудес, то ли какой-то морской волшебник нарочно дожидался её слов, только её сын и впрямь навсегда остался в море. Между пальцами у него выросли перепонки, горло вздулось и сделалось как у лягушки, а кожа покрылась мелкой чешуёй.

Бедная мать, увидев, что натворили ее необдуманные слова, долго печалилась, а потом ушла из этих мест насовсем. Кола мог приходить к ней как только пожелает, но именно это стало ей невыносимо: видеть, что её порождение – не человек. Лачуга, в которой никто не жил, обветшала и покосилась. Но раз в год, в тот самый день, когда у матери вырвалось нечаянное проклятие, Кола подплывал к берегу и с грустью смотрел на дом, куда ему уже больше не суждено вернуться.

В эти дни мессинские рыбаки, их жёны и дети не подходили близко к этому месту, чтобы не помешать Кола одолеть свое горе в одиночку. Они ведь и сами так поступали – радость старались встретить вместе, но горем не делились ни с кем.

А с той женщиной, которая ушла, случилось удивительное. Никогда не считала она себя ни красивой, ни по-настоящему молодой, оттого не смотрелась ни во что, хотя бы отдалённо похожее на зеркало. Но вот однажды решила она попить воды из родника – так далеко забралась она от ненавистного моря – и увидела в широко растекшейся луже лицо необыкновенной красавицы лет пятнадцати-шестнадцати.

– Если это я, – сказала она себе, – то не годятся для этого тела мои лохмотья, а сама я годна лишь для ложа владыки.

И снова стало по её словам, хоть и думать не думала, хотеть не хотела женщина такого.

Однажды герцог Мессины охотился в тех краях, где поселилась красавица. А она жила в брошенном доме и добывала себе пропитание подёнщиной, лицо же свое прятала под слоем жирной голубой глины, которую отколупывала на ночь и утром снова намазывала на лицо, как масло.

– Что за красотка получится из этой дикарки, если её отмыть и умастить слоем золотых червонцев! – воскликнул герцог. – Право же, те высокородные шлюхи, с которыми я так поступаю, куда менее поддаются моей алхимии.

Он подал знак своему конюшему, тот подхватил юную женщину к себе на седло и увёз во дворец, где ей занялись прислужницы герцога, торопясь поспеть до его прихода.

Вот от неё-то, своей любимой и драгоценной игрушки, и услышал герцог о ребёнке, что канул в море. Захотелось ему посмотреть на такое чудо, и велел он всем рыбакам и корабелам Мессины высматривать для него Кола-Рыбу.

На рассвете одного дня матрос с парусной шхуны заметил в открытом море, как Кола играет в волнах, словно дельфин. Матрос приставил ко рту ладони и закричал:

– Эй, Кола-Рыба, плыви в Мессину, к дворцу тамошнего владыки! С тобой хочет говорить твоя матушка, которая нынче в большой чести у герцога!

Кола тотчас повернул к берегу. Сколько времени прошло – никто не знает, только однажды он подплыл к ступеням дворцовой лестницы, что уходила прямо в воду небольшого залива, вострубил в морской рог и крикнул:

– Матушка, где ты? Кто позвал меня именем моей матери? Отзовись!

Герцог в мантии и короне спустился до половины лестницы, держа за руку свою разнаряженную в пух и прах конкубину, и заговорил:

– Это я позвал тебя от её имени. Слушай меня, Кола-Рыба! Желал бы я взять твою матушку своей женой, но стыдно ей идти за меня без приданого. Мое герцогство богато и обширно: это горы и скалы, зелёные рощи и озёра, города и дворцы, селения и пастбища, рыба у прибрежной полосы и раковины на литоралях. Но что скрыто в подводных владениях её сына, неведомо никому. Не стану я покушаться на всё это, но одно хотел бы знать, что причастна моя милая невеста к величайшим богатствам.

– Удивительны твои речи, о герцог, – ответил Кола-Рыба, – и ещё более удивительная судьба постигла мою матушку. Никогда не считал я эти богатства своими или чьими-либо ещё, однако посмотреть я посмотрю.

Вернулся он через семь часов и описал чете любовников долины, горы и пещеры, рощи из разноцветных кораллов и леса из водорослей, Рассказал о диковинных рыбах, которых никто кроме него не видел, потому что они живут далеко внизу, в густых зелёных сумерках, и чудовищных созданиях, которые обитают в вечном мраке. О холодных реках и горячих ключах, что текут в нутрии самой воды. Но в том месте, где одна гигантская каменная плита налегает на другую, наполовину скрывая огромную впадину, не смог ничего разглядеть Кола.

– Наверное, там спрятано самое главное сокровище нашего моря, – сказал герцог метрессе. – Пускай он посмотрит.

– Сынок, – сказала женщина, и голос её был точно таким, как тот, что пел над его колыбелью. – Доставь мне радость, прошу тебя.

– Зачем тебе, матушка, то, чего ни ты не сможешь достичь, ни я не осмелюсь поднять наверх? – спросил Кола.

Но так как хотел он для неё всего самого прекрасного, что бывает в воде и под водой, то послушался и вновь ушёл в пучины морские.

Целый день и целую ночь пропадал там Кола. Вернулся измученный, смертельно усталый, но отчего-то радостный и сказал герцогской чете:

– Слушайте, герцог и моя матушка. Дна я так и не достиг, потому что вырываются из провала струи кипящей лавы и стрелы огня, а извергает их сидящая там огромная чёрная жаба с мудрым ликом наподобие человеческого. Роятся вокруг неё крошечные существа и поют диковинные песни, о которых нельзя сказать, мелодичны они или подобны дикому скрежету. И видел я, что стоит город Мессина на мрачной базальтовой скале, и струи те уже на исходе своей мощи подмывают основание камня. Сулит это неизбежную гибель столице и её обитателям.

– Откуда ты знаешь о том, дорогой Кола? – спросила женщина. – Не говорил же ты, в самом деле, с теми жуткими тварями?

– Нет, они же не понимают земного языка. Но они манили и звали меня к себе, – ответил человек-рыба. – Только я не мог. Тяжко там существу с верха: вода внизу тяжела, как камни, давит на грудь и не пускает в себя.

– Прыгни с верхушки сторожевой башни маяка, – посоветовал герцог. – Ты пронзишь воду как острием шпаги и не заметишь, как опустишься на самое дно.

– Нет, – ответил Кола. – Это верная смерть или нечто во всем ей подобное.

– Но мы должны узнать, сынок, – настаивала герцогская конкубина. – Что, если мы тут погибнем вместе с нашей столицей?

– А чтобы мы безусловно уверились, что ты побывал в расщелине, – подхватил герцог, – принеси нам знак оттуда, что и будет твоим подарком матери.

– Хорошо, попробую в последний раз, – ответил Кола.

Он поднялся на сторожевую башню и с её верхушки ринулся в волны.

Три дня и три ночи ждал его герцог и ждала красавица, стоя на самой последней ступени.

И вот, наконец, выгнулась посреди залива морская гладь, замерцала яркими бликами, и поднялось из воды чудище, похожее на огромную медузу золотистого цвета, с птичьим клювом и щупальцами, похожими на косы, широко заплетенные в семь прядей. Только и осталось у него человеческого, что карие глаза с искрой.

И провещал глубоководный монстр:

– О мать! Лишь по одной любви к тебе вернулся я сюда, ибо с недавних пор тяжек стал мне воздух земли и невыносим яркий солнечный свет. Оттого сам я стал тем знаком иного, который вы от нас потребовали. Велено мне также передать вам обоим дары, коли вы так их добиваетесь. Тебе, герцог, – совет: не отягчай главу свою массивной короной и не делай крыши тяжелей основания домов. Матушка же, сказали мне, и так получила два подарка: первый – в уплату за неблагодарность, когда доброго слова ни у кого не нашлось для Царь-Рыбы, что вручила себя людям. О том я больше говорить не стану. Вторым стали её красота и свежесть – так получилось оттого, что выносила она в себе многочисленное потомство Царицы и Великого Жаба, моих младших братьев и сестер. А как вы распорядитесь полученным – это не наша воля и не наша забота. Прощайте!

С этими словами ушло создание под воду, где была его истинная родина, и больше о нём не слышали.

Зато слышал весь мир, когда страшное землетрясение разрушило прекрасную Мессину и соседний город Реджо-ди-Калабрия: горы с гулом и грохотом свергались вниз, приливная волна ударяла в берег, в земле раскрывались и закрывались алчные пасти трещин – и становились гробом для обитателей те дома, где, по обычаю тех мест, кровля была массивной, а фундамент и стены – сложены почти без раствора. Тогда лишь учёные вспомнили о пророчестве Кола, но впоследствии, когда еще более ужасная катастрофа постигла город, сравняла с землей все здания и погубила почти всех людей, – узнали его все оставшиеся в живых».

Пока Лев мерным и монотонным голосом читал сказание, Марина ухитрилась задремать, но когда замолк и она невольно встрепенулась от этого, оказалось, что текст вошёл в неё до последнего слова и последней паузы.

– Зачем ты мне это рассказал? – спросила она.

– Затем, зачем и Кола выдал свои предсказания. Чтобы ты подумала и кое-что поняла. В том числе о себе самой. А теперь держись!

Тут их накрыло чернильной тьмой и поволокло вдаль со скоростью вообще невиданной.

– Не трусь, это нам защитная подушка. Среднее Море уже почти миновали, теперь братец Спрут протащит под панцирем Большой Черепахи, – Лев пролез между передними сиденьями к ней и хватанул за руку в обычной упокоительной манере.

– Какая-такая черепаха?

– Одна из тех, на коих зиждется Великий Диск, – хмыкнул тот. – Ну, по крайней мере Африканский континент. Там внутри подобие грота со внутренним морем, о котором внешние люди еле догадываются. Мы с тобой могли бы продраться на колёсах через Атласские хребты, но уж лучше прямо по назначению. В горах-то нынче весьма и весьма шатко: низвергаются и извергаются как и где только могут.

В пустыне безводной…

…А когда их, наконец, выплюнули из жидкой соли на волю, настала глубочайшая синева.

Она плескалась в окнах, щедрыми мазками ложась на угловатые базальтовые своды, играла со звёздами, от которых остались лишь отражения в маслянистой воде, и роняла щедрые блики на подобие широкого алтаря, где возлежало нечто узкое, жёсткое и крылатое.

– Что это? – шёпотом спросила Марина. – Это всё.

– Сердце сердца пустыни, – ответил Лев. – Невозвратная вода.

– Озеро?

– Конечно. И, кстати, пресное. Почти с Байкал, но куда как глубже. Со дна бьют родники, сверху падает тень камня, оттого и получается такой чудной цвет. Хотя, может быть, это рачки такие фосфоресцирующие. Я не знаю в точности, что ты видишь: лазурь или ультрамарин. У нас с тобой разные глаза.

– Ой. Туда можно выйти?

– Погоди.

Нажал на газ, и внедорожник неторопливо двинулся к постаменту. Очевидно, туда вёл пандус, потому что никаких толчков не последовало.

– Эта лодка рядом – для тебя, – объяснил Лев коротко. – Чтобы пробиться наверх.

– Лодка? Если бы не эти странные поперечины на хвосте, я бы подумала, что самолёт.

– Один миллиардер задумал покорить на такой все самые глубокие морские впадины, только сошёл с дистанции и с ума на первой, – пожал Лев плечами. – Титановый сплав и углеродистые волокна, стекло смотровой кабины под стать корпусу. Мы там почистили, сильно переоборудовали, и теперь это вроде как бур: корпус с огромной силой вращается вокруг неподвижно подвешенной кабины, носовой рассекатель, хвост и крылья с их элеронами работают как сверло. Когда Цаттха ввинтится изнутри в центр мишени, в зрачок Ока Сахары, и пробьёт его насквозь, давление внутри полости понизится, и следом хлынет вода из озера и подземных ключей. А сам он скользнёт внутрь за ненадобностью.

– Лев. А почему я должна сразу куда-то там идти?

– Я исполняю приказы старших, детка. Ты, конечно, можешь обозреться вокруг, но только без меня и под авторитетную ответственность.

Язык его портился с минуты на минуту.

– Я одна боюсь – ты же меня защищал. Ну не можешь ты так просто меня бросить!

– Ага, одна из тех сцен, на кои была горазда Скарлетт О`Хара, – он хмыкнул. – А что меня в пресной воде обессолит и обессилит, ты никак не заценяешь? Ничего, привыкай обходиться. Я тебя почти что с рук на руки сдаю.

Он вытащил из машины небольшой заплечный мешок – когда только успел упаковать? Буркнул:

– Там тебя твоё навороченное шмотьё не выручит. Вот зеркало внутри постарайся не разбить. Истинно старшая работа. И подарок, однако.

Вдел онемевшую от возмущения Марину в рюкзак, вынул из внедорожника – руки её, пытаясь удержаться за корпус, скользнули по чему-то, похожему на липкую плесень, и брезгливо отдёрнулись. Сноровисто запихнул в кабину – кресло услужливо приняло в объятия, двойная хрустальная крышка саркофага открылась и вновь захлопнулась. Девушка ещё успела увидеть, как её спутник забирается в свою моторизованную скорлупу…

…Как вокруг всё замерцало, потянулось горизонтальные полосами, обратилось в серый туман… исчезло.

Кажется, внутри бурильного механизма было предусмотрено катапультирование, потому что едва мелькание замедлилось и прояснились контуры окружающей действительности, как девушка очутилась на грубой каменной поверхности.

– В самом деле – центр мишени, – проговорила Марина очень громко, чтобы заглушить страх. – Яблочко большое-пребольшое, жёсткое-прежёсткое. А мишень и вообще.

Жара била кулаком в темя – то, что в нескольких шагах из жил земли вырывался клокочущий фонтан голубой крови, не помогало почти нисколько. Впрочем, явление природы быстро умолкло, растекшись большой лужей того же удивительного морского оттенка, что и в гроте. Девушка огляделась, удивившись тому, как далеко она видит, но ещё больше – как ей удаётся догадываться о смысле. Пока мог достичь глаз, один за другим до самого горизонта поднимались мощные концентрические валы – грубоватое подобие знаков пустыни Наска или, быть может, лунного пейзажа. А в отдалении пели еле видные отсюда пески, которые вызмеивал и пересыпал из ладони в ладонь раскалённый ветер, вставали и развеивались барханы.

Странное дело, но посреди воплощенной фантастики возвышался небольшой дом вполне европейского склада.

– Пойти туда, что ли, пока голову не напекло, – снова сказала Марина и почувствовала на голове тёмную накидку, которой раньше не замечала. Но сразу же ей пришли в голову слова спутника о том, что её передают по своего роде эстафете.

– Вот зайду – и спрячусь назло. Выйду – как раз украдут, – продолжала она рассеянно, а ноги сами волокли её: от той добела раскалённой сковородки, что на небе – по чуть менее горячей, которая распласталась под ногами.

В мотеле, радующем гостя мало того что прохладной, но вообще ледяной атмосферой, не было даже персонала. По стенам развешаны довольно свежие плакаты, стол распорядителя – завален грудой листовок ещё тех времен, когда общественность была взбудоражена и развалена надвое казнью Муаммара Каддафи. Ни английского, ни тем более арабского языка Марина не знала как следует, однако глаза её мельком уловили слова «гибель великого рукотворного моря», «независимость», «государство для Великого Кочевья», и «туареги».

– Моя машина вроде была иной марки, – сказала она себе, двигаясь по коридору. – И сами люди иначе называются. Туарег – это раб, а они себя называют свободными. Свободный народ Имохаг.

Откуда взялось это слово, из каких закромов сознания – непонятно.

Номера первого этажа почти все стояли отпертые и пустые, электричество не работало, но прохлада сохранялась, как в своего рода пещере.

Девушка зашла в один из них, неведомо почему показавшийся ей самым благонадёжным, заперла дверь изнутри и села в пологое кресло напротив окна, уронив рядом мешок. И провалилась в сон, который шёл в декорациях здешней реальности.

В этом сне кто-то велел ей достать то самое дарёное Балтикой зеркало и повесить на стену, а потом взглянуть. «Морская девушка может узнать правду о себе только из морского зеркала», – сказали ей.

Только внутри была какая-то другая она. Бледнокожая, тонкая, будто куница, и крутобедрая, темно-каштановые вьющиеся волосы по колено, брови точно лук из рогов козла, а глаза как финики в меду. Красивая: солнце на полнеба стоит за плечом, рассыпается лучами в серебре амальгамы, любуется.