Текст книги "Дело о таинственном наследстве"

Автор книги: Татьяна Молчанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава одиннадцатая
Медицинское заключение. Пощечина. Антон Иванович переживает. Подружка

На следующий день тело Феофаны Ивановны не покоилось чинно в доме, ожидая последних проводов. Истерзанное прозектором, оно лежало, накрытое белой простыней, в уездной больнице.

Тайный советник, с согласия графа, просил доктора, чтобы тело тетушки перевезли из гостиной дома Краскова прямо в больницу, для сохранения. Студент-медик, приводивший с утра труп в порядок, будучи истово увлеченным медициной, заметил, как побагровели и отекли шея и лицо трупа. Он доложил доктору, что вид тела, по его мнению, вызывает сомнения в верности диагноза «мозговой удар». Студент открывал учебники, цитируя медицинских светил, горел глазами и в рьяном своем убеждении переполошил всю больницу. Никольский был вынужден дать разрешение на вскрытие. И вот теперь он сидел в своем кабинете, мрачно кивая головой, слушал, что говорит ему прозектор – маленький, знобливый человек с густыми бровями:

– Вы знаете, Семен Николаевич, странная картина получается. Отекшее, синюшное, как при удушье, лицо, все внутренние органы вишнево-красного цвета… Налицо признаки сильнейшего кислородного голодания тканей, что, собственно, и явилось причиной смерти. Но самое странное, – и прозектор приподнял значительно бровь, – запах! Весьма специфичный… Позволю себе предположить, что данная тканевая гипоксия есть следствие воздействия некой весьма сильной отравляющей субстанции. Однако в желудке умершей ничего похожего не обнаруживается. Значит, не через пищу сие в организм попало! А вот состояние носоглотки и легких говорит о том, что отравление могло произойти путем вдыхания некоего вещества. При вдохе оно тотчас поступило в кровеносную систему и мозг, вызвало поражение дыхательного центра, кислородное голодание тканей, остановку сердца и смерть, – прозектор выжидающе посмотрел на Никольского и добавил: – Судя по обстоятельствам, при которых наступила смерть, я бы, Семен Николаевич, рекомендовал оповестить полицию и проверить табачок.

– Да, Георгий Павлович, спасибо. Приведите тело в порядок, чтобы можно было отдать родственникам. Напишите мне подробный отчет о вскрытии. Я подожду, и… – Прозектор приподнял мохнатые брови. – Да, Георгий Павлович, все правильно – и в полицию. Ну надо же… – тяжело вздохнул Никольский, покачав головой.

* * *

Граф мерил шагами свою комнату.

«Вот как странно, 1001, – считал он свои шаги. – Тетушка мертва. Теперь у меня совсем никого нет, кроме этого Антона Ивановича. А кстати, где он?» – подумал граф и на 1050 решил спуститься вниз.

– 1051, 1052, 1053… Тьфу ты господи, Антон Иванович, вы как привидение прямо! – отшатнулся граф от невесть откуда возникшего родственника. И, вглядевшись в него, уже даже испугался. – Что это с вами, милейший?

Антон Иванович представлял собой зрелище действительно странное, если не сказать просто ненормальное. Лицо его дергал нервный тик, он суетливо потирал руки и глядел на графа с каким-то вопрошающим и одновременно плотоядным выражением.

– Да я вот тут вас поджидаю, – проговорил он дрожащим голоском.

– А отчего вы меня здесь поджидаете, поднялись бы в комнату, поговорили?

– Да я так, ничего, видите, дождался ведь…

Какая-то очень неприятная зависла пауза, и он, уже не на шутку раздраженный, грубо спросил:

– Ну?

– Так ведь Феофана Ивановна… умерла? – весь изогнувшись в вопросительную дугу, прошептал Антон Иванович.

«Да, явно нехорошо ему…»

– Антон Иванович, я же вам вчера все рассказал – умерла, при нас всех умерла, скончалась!

Антон Иванович немножко отпрянул от недоумевающего графа, слабо махая руками, потом опять приблизился, блестя глазами, и, криво улыбаясь, спросил:

– А от чего? – Лицо его опять передернул тик.

Граф, не поняв вопроса, посмотрел на родственника:

– От чего? Антон Иванович, я не знаю… Сердце, скорее всего, вы же понимаете, у тетушки уже два удара было, это, наверное, третий… – И тут он, вдруг осознав вопрос, воскликнул: – А ведь вы правы! Почему тело тетушки до сих пор не привезли в дом? Это вы хотели спросить? Почему его держат в больнице? От чего она умерла? На что вы намекаете? – Ему стало страшно, он схватил Антона Ивановича за рукав. – На что вы намекаете? Что вы знаете? Говорите же!

Антон Иванович от крика весь съежился, задрожал.

– Я ничего, вы же сами все сказали, не дают нам тетушку похоронить. Да и не должна она была умереть… так… рано…

Граф разжал пальцы и не менее минуты смотрел в бесцветные глаза старичка.

– Не волнуйтесь, Антон Иванович, – наконец медленно произнес он, – успокойтесь, все мы смертны. Это все формальные процедуры: констатация смерти и ее причины. Я думаю, что у Феофаны Ивановны действительно не выдержало сердце. Пойдемте, попьем лучше чаю и оба успокоимся.

Граф обхватил за плечи низенького родственника и повел его в столовую.

* * *

Два дня прошло с вечера Наташиных именин. Орлов не показывался. Серые ненастные облака висели над Маврюшино, накрапывал мелкий неприятный дождичек, никак не прекращающийся и не переходящий в настоящий ливень. Природа тоже оплакивала тетушку. Она была уже старушкой, сердцем совсем слабенькой… Наташа всхлипнула, и слезы опять потекли в уже совершенно мокрый носовой платок. Она сидела на подоконнике, смотрела в окно, плакала и думала, думала, думала… Первый раз она увидела смерть вот так близко, да и за всю свою жизнь никогда не видела, как умирают люди. Ей представлялось, что это все же должно быть неким таинством, и люди тихо и спокойно отходят в мир иной. За исключением всяких несчастных случаев, конечно же. А тут вот так страшно, да еще на ее именинах. Такой резкий контраст от веселья, вдохновения, любви, жизни в каждом мгновении, в каждом съеденном пирожном и в каждой улыбке с этими булькающими звуками… Наташа затрясла головой. Неубранные волосы упали на лицо. Вся сцена опять встала у нее перед глазами. Как жаль, что она не упала в обморок, как Ольга! Ей не пришлось бы видеть, как бросился к Феофане доктор, схватил ее руку, нащупывая пульс, и через мгновение опустил ее, перекрестившись. Как, тихо перешептываясь, гости торопливо стали расходиться из дома, в котором стало тяжело находиться. Как граф, стоя в углу гостиной, плакал, закрыв лицо. Как спустя некоторое время приехала больничная карета и увезла Феофану Ивановну…

Наташа слезла с подоконника. Прижалась лбом к стеклу, наблюдая за мелкими, брызгающими в стекло каплями. Что же теперь делать? И что же тогда произошло между графом и Зюм? Все Наташино честное сердечко говорило ей, что тут не может быть неправды, не может быть граф таким… таким… бесчестным… Все, пусть недолгое, но все же достаточное для узнавания время, проведенное с ним, говорило о том, что это чуткий, честный, хороший человек, которого она… – Наташа всхлипнула – любит! Но что же там произошло? Перед глазами всплыло оголенное белое Софьино плечо, ее улыбка, разрумянившиеся щеки и потерянный, растрепанный вид графа… Наташа поняла, что не может больше вот так стоять и думать, что мысли ее потеряли всякое разумное направление и только мучают ее. И только собралась выйти в сад, как в дверях комнаты возникла Ольга.

* * *

– Ох, слава Богу, застала! – сразу же затараторила, зачастила та. – Я все не ехала, боялась после случившегося. И не знаю, что у вас происходит. Сидим, все с маман гадаем… И так маетно, так непонятно… Слухи ползут нехорошие, и я уж не выдержала… Дождь еще…

Ольга мельком взглянула в окно и выражением лица стала совершенно неотличимой от пейзажа за ним: таким же тусклым и невыразительным. Не мигая глядя на капли дождя, Ольга отчего-то зашептала:

– Меня Лиза в гостиную пригласила тебя ждать, а я не могу – только к дверям подошла, так опять вспомнила, как Феофана… – И Ольга, обладавшая сегодня недюжинным талантом к перевоплощению, на секунду вдруг закатила глаза и слегка приоткрыла рот, видимо, для наглядной иллюстрации Феофаниной смерти. Да было это так похоже, что Наташа поежилась…

Через несколько секунд, вернувшись в свое естественное состояние, Ольга вздохнула, села в кресло и выжидающе посмотрела на Наталью. Та молчала… Помолчала и Ольга. И все же не выдержала молчания первой: переставляя безделушки на туалетном столике, спросила скучным голосом:

– Ты мне ничего не хочешь рассказать?

– О чем, Оля? – поморщилась Наташа. – О бедной Феофане Ивановне? Да ты сама все видела…

– Неет, – протянула Ольга, внимательно изучая фарфоровый колокольчик. – О том, что было в беседке…

– О, господи! – всплеснула руками Наташа. – Ну уже все знаешь! Да откуда? Или ты тоже там была? – догадалась она, тут же покраснев от мысли, что Ольга тоже могла видеть ту отвратительную сцену.

– Нееет, не былааа, – пропела Ольга.

Как же ей сейчас было обидно, что любимая подруга скрывает от нее такие важные события!

И от досады она почти закричала на Наташу:

– Ну что же ты за подруга! Ведь я знаю! Что-то произошло там. И очень, очень неприятное. А ты сидишь, не вытянешь из тебя ничего. Да и самой тебе, видимо, неинтересно… – и губы ее задрожали – Ольга явно собиралась расплакаться.

– Оленька… – Наташа почему-то действительно почувствовала себя виноватой. – Ну… Ну извини, ты же понимаешь, все, что случилось: и Феофана, и граф… – Она подергала конец пояса, нахмурилась, вздохнула… Подошла к Ольге и обняла ее. Девушки стояли, крепко прижавшись друг к другу, и шмыгали носами.

– Ну хорошо! – Ольга разжала руки и села обратно в кресло, аккуратно расправив оборки платья.

– Что бы там ни было в беседке, а, судя по твоему похудевшему лицу, было там что-то неприятное, все подстроила Зюмиха! – И увидев, как вздрогнула подруга, повторила значительно: – Все подстроила Софья!

И, верная своей привычке неожиданно отступать от главной темы, забормотала вполголоса:

– А я-то все голову ломала, ну как она мстить собралась, про что такое говорила, а она вон что! И тебя вовлекла!.. Граф Саша не виновен ни в чем, его тоже вовлекли! – Ольга торжественно и выразительно посмотрела на Наташу, как будто на этом, собственно, все объяснения и заканчивались.

– Я знаю, что он невиновен… – прошептала Наташа. Ее руки снова потянулись к поясу, и пальцы принялись перебирать нашитые на нем камешки.

Ольга продолжала, но уже понятным и связным русским языком:

– Уже после десерта вышла я в сад прогуляться. Душно в доме стало. Догуляла до аллеи, где мы с вашим садовником астры в начале весны высаживали. Вечером красиво на них смотреть – беленькие такие. А за астрами кипарис, если помнишь, а за кипарисом лавочка. Нюхаю я астры – вдруг шуршание и шипение со стороны дерева раздалось. Я даже не испугалась, потому что сразу узнала! – Ольга щелкнула пальцами. – Софья, когда в особо злом расположении духа пребывает, нормально говорить не может. Шипит как змея. И мне стало интересно: может, опять что эта злюка придумала. Видимо, теперь у меня судьба такая: ее намерения узнавать…

В этом месте так благополучно начавшая свой рассказ Ольга опять выпала в какое-то свое пространство и запричитала:

– Ой, ну мало ей, что хороша как ангел или дьявол, все равно кто, ну хороша же! И мужчины у ней разные, какого только захочет, и состояние у нее, ну что еще нужно! Давно ведь могла и замуж выйти, и деток нарожать, пухлых таких, розовых…

У Натальи не было сил трясти подругу или кричать на нее, вызволяя из причитаний, она лишь тихонько прошептала:

– Оленька!

Та мигнула, кашлянула и, как ни в чем не бывало, продолжала:

– Шипела Зюмиха кому-то там за кипарисом, следующее: «Сейчас, – говорит, – отнесешь эту записку графу, а через 10 минут, как он уйдет, приведешь в беседку княжну Краскову… Под любым, – шипит, – слышишь, ты? Под любым предлогом, хоть что корова в беседке рожает…»

Ты знаешь, Наташа, в этот момент я поняла, что беда какая-то грядет… Ее на твоем имени даже перекорежило, по-моему… Тот, кому она все это объясняла, начал что-то мычать, видимо отказываясь. Так она ему говорит: «Если ты, мерзавец, не можешь этой пустяковой просьбы выполнить, то забудь о Софьиных услугах тоже!» И платье зашуршало по дорожке. Развернулась и ушла, получается. Я тут же полетела к дому. Думаю, скорее, скорее тебя разыскать нужно, и нос к носу сталкиваюсь, ну там где две дорожки сходятся, знаешь с кем?

Наташа отрицательно покачала головой.

– С братом ее, только представленным нашему обществу! Тот на меня глянул исподлобья, весь в пятнах красных, и ухмыляется. Я, конечно, презрительно на него взглянула, обошла и опять побежала. Уже не до соблюдения приличий было, тем более перед таким…

Наташа, понимая, чего стоила подруге пробежка перед мужским взглядом, ласково погладила Ольгу по руке. Та же, грустно на нее посмотрев, продолжала:

– По всему дому тебя искала. Горничную поймала, та сказала, что ты вот только сей миг пошла кузину искать для фортепьянной партии. Мы, получается, с тобой разминулись. Я тогда подумала, что, может, и Софьин брат тебя не нашел? Пока я по аллее вышагивала туда и обратно, а потом в дом опять забежала, тут ты вернулась без лица… Ну а потом уже не до разговоров было…

И Ольга, преданная душа, виновато взглянула на Наташу и застыла в изумлении: такое счастье и облегчение было написано на лице подруги, как будто ей только что сообщили, что жить она будет вечно, и что жизнь эта будет прекрасна!

– Наташа, – тихим голосом, чтобы не нарушить это Наташино состояние, позвала Ольга. – А что все-таки произошло в беседке?

– Точно не знаю, Оленька, – вздохнула Наташа. – Софьин брат меня действительно не нашел, но я, в поисках кузины, все-таки забрела к беседке. Вот странное совпадение, да? Не знаю, так ли рассчитывала Софья или нет, но я видела только окончание спектакля. Думаю, она пыталась графа соблазнить, используя самое легкое из арсенала доступной женщины средство. Наверное, она очень хотела, чтобы я застала ее и графа в самый, так сказать, интересный момент. Но, когда я подошла, граф буквально выбегал из беседки, так что мне кажется, соблазнение или не состоялось, или пошло как-то не так. В любом случае, я просто сердцем чувствую, что с графом все в порядке, и он ни в чем не виновен и меня не предавал. А ты, моя хорошая, только укрепила эту уверенность. Спасибо, родная! – И Наташа крепко-крепко поцеловала свою верную подругу.

Глава двенадцатая
Гость из Пскова. Визиты в дом Краскова и графа. Наташа решается

Тотчас после получения от прозектора протокола о вскрытии, доктор поехал к становому приставу и отдал тому страшную бумажку. Подчеркнутый двумя жирными линиями вывод прозектора гласил, что Ровчинская Феофана Ивановна скончалась не естественной смертью, а, скорее всего, была отравлена. Пристав, прочитав заключение, выпучил на доктора вопросительные глаза. Тот вкратце пересказал, что видел и почему к нему приехал. Пристав шумно дышал, потел и, в конечном счете, прихватив с собой усталого, почти не спавшего Никольского, поехал прямиком в полицейское управление, к исправнику.

Весть о случившемся в Маврюшино происшествии удивила всех несказанно. Уже лет двадцать в уезде не случалось ничего подобного! Тогда в расследовании было убийство немки-гувернантки, проживавшей у одного из местных помещиков. Неинтересная история была, скучная. У немки оказался полюбовник, писчий одной из псковских контор. Взревновал беспричинно, как-то ночью подсторожил любовь свою, по саду гуляющую, и камешком по голове тюкнул. Расследование в три дня завершили, посудачили и забыли.

А теперь вот оно что! И соответствующие мероприятия тотчас развернулись во всю мощь имеющихся возможностей. С Никольского взяли строжайшее обещание молчать обо всем до визита в участок увиденном и услышанном. К графу был послан урядник с просьбой предоставить тому свой кисет с табаком. И сам визит, и просьба вызвали абсолютное недоумение Орлова, он долго искал кисет в комнате: со вчерашнего вечера вовсе не курил, о чем урядник доложил начальству, и что было тщательно запротоколировано. При получении кисета его аккуратно уложили, запечатали и поставили на нем № 1 вещественного доказательства. После сего, потерзавшись еще с полчаса сомнениями, исправник таки приказал отстучать депешу губернскому прокурору с просьбой прислать грамотного человека для расследования сего странного дела.

Следующим же утром в уезд в сопровождении судебного врача прибыл судебный следователь по важнейшим делам Аркадий Арсеньевич Никифоров. Первым делом он вызвал Никольского и, не перебив ни единым вопросом, выслушал рассказ доктора о вечере Наташиных именин. Затем опять отправил урядника к графу, на сей раз с рекомендацией последнему не покидать дома до посещения господина следователя и гостей не принимать.

Также послал судебного врача в больничный морг для освидетельствования тела. После скудноватого обеда, коим его отпотчевал исправник, Никифоров взялся за вещественное доказательство № 1. К приставу были приглашены местный аптекарь, фармацевт, судебный врач и совершенно издерганный доктор Никольский. Следователь выдал им под роспись кисет и, приведя к присяге, потребовал в течение ближайших часов дать экспертное заключение об его содержимом.

Затем Аркадий Арсеньевич вселился в дом почтмейстера и покойно стал ожидать заключения.

Благодаря познаниям привлеченных специалистов и отменнейшей лаборатории Никольского, он получил его рано поутру следующего дня. После чего надолго засел с телеграфической машиной, посылая и получая какие-то, видимо, очень нужные сведения. Не уважив обедом вечно унылую почтмейстерову жену, а лишь наскоро перекусив и махнув каплю рябиновки, взял ранее составленный со слов Никольского список бывших на Натальиных именинах гостей и рысью поскакал по заявленным фамилиям.

Первыми в списке стояли князь Красков и его дочь, в доме коих, собственно, все и произошло.

* * *

Господин судебный следователь Аркадий Арсеньевич Никифоров остановил коляску перед воротами дома Красковых, шумно втянул большим бугристым носом чуть затуманенный утренний воздух и, быстро выдохнув, вышел из коляски и направился чуть прихрамывающей походкой к дверям.

До выхода на пенсию оставалось меньше двух лет. Служилось царю-батюшке и верой, и правдой, и совестью. Продвигался Аркадий Арсеньевич по службе довольно-таки ловко, благодаря тончайшему знанию законов, схем совершения преступлений и святой вере в то, что в преступлении главнее всего правильно определить мотив. Тогда уже и все остальное сыщется, и преступление будет раскрыто. Такой подход к делу неизменно давал свои результаты. Аркадий Арсеньевич буквально препарировал в прямом смысле слова все вещественные доказательства и в переносном – личности свидетелей и подозреваемых. На основе полученных сведений он делал чаще всего правильные умозаключения. Иногда, правда, грешил слабоватым сопоставлением фактов и чрезмерным увлечением какой-либо одной своей теорией преступления, но Бог миловал: совсем уж сложные дела ему доставались редко, а ошибок было крайне мало. Вот и сейчас – подозрительная смерть уездной старушки. Странновато выглядит, конечно. Судя по возрасту, она и так на ладан дышала, еще год-два, и сама бы тихо скончалась. Значит, не терпелось кому-то очень, и пред ним вариант преступления, где расследование должно начинаться с классического: «Cui prodest» – ищи, кому выгодно!

* * *

Николай Никитич встретил гостя крайне сухо. Скандал получался определенный – судебный чин в его доме! Но дело есть дело и он, просив гостя садиться, приказал подать чаю и позвать Наталью.

Аркадий Арсеньевич молча дожидался Наташу, ничем не помогая князю скрасить неловкость неприятного знакомства. Следователь, не стесняясь, оглядывал обстановку, блестя темными живыми глазами и подергивая большим носом. Он быстро выпил поданный чай, который немедленно проступил потом на всем его лице. Аркадий Арсеньевич промокнул капли салфеткой, взял сухарик и стал шумно его грызть. Николай Никитич тоже молчал, не находя в себе сил на рассуждения хотя бы о погоде. Пару раз он кашлянул, несколько сотен секунд протикали часы, и в гостиную вошла, не понимавшая, зачем князь позвал ее, Наташа.

Следователь поклонился ей и тут же начал:

– Уважаемый князь, княжна, я должен сообщить вам о причине моего появления, хотя, судя по всему, вы уже догадываетесь…

Наташа недоуменно посмотрела на отца. Тот сделал виноватые глаза: жалея дочку, он не стал ей пока говорить про то, что накануне ему поведал о Феофаниной смерти доктор Никольский. Не рассчитывал, что его дом посетит следователь, да еще так шустро. И князь очень неприязненно, что бывало с ним крайне редко, посмотрел на Никифорова. Тот, однако, взгляда не увидел:

– Помещица Ровчинская Феофана Ивановна скончалась 8 сентября 18… года по насильственным, неестественным причинам, проще говоря, убита… – Следователь сделал паузу, наблюдая за белым цветом, растекающимся по лицу Натальи, и за чрезвычайной нахмуренностью князя.

– В табаке, которым воспользовалась Ровчинская, – продолжал он, – обнаружилось наличие цианида калия. Ввиду невыясненных обстоятельств наступившей смерти я, собственно, и прибыл к вам из Пскова, чтобы эти самые обстоятельства прояснить. А именно: найти личность, свершившую данное преступление.

Наташа, поправ все законы приличия, вскочила с кресла и выбежала из гостиной. Буквально в одну секунду взлетела по лестнице, добежала до своей комнаты и упала на постель. Ее колотило как в ознобе, в висках болью пульсировала кровь.

«Убита? Да что же это? Как это может быть? Кто же?» – Хаос мыслей был совершенно невыносим. Перед ее внутренним взглядом, с неимоверной скоростью сменяя друг друга, возникали картины вечера. «Вот я гуляю с графом по саду, вот Софья трет платочком пальцы, вот она же рассказывает мне историю про карты, затем беседка, потом, о Господи! Вот этот момент, да! – Феофана просит табака, и граф ей подает кисет… Свой кисет! Господи. Да что же это… Какой-то цианид калия. Что это – отрава? Как можно умереть от табака?» Голова кружилась. Наташа с трудом встала с кровати, подошла к умывальнику и вылила себе на лицо кувшин холодной воды. Не вытирая ее, села в кресло. Капли падали в складки платья и растекались, не впитываясь. «Надо вернуться вниз. Какой неприятный человек. Как он это сказал. Хотя как он это должен был сказать, – простите, тут Феофану Ивановну отравили, но вы не волнуйтесь, хи-хи, ха-ха. Так, все, надо взять себя в руки».

Она опять встала, промокнула лицо полотенцем и не совсем твердой походкой спустилась обратно к отцу и следователю.

Те опять сидели молча. Николай Никитич совсем растерянный, Никифоров – грызя сухарик, пережидая привычную в его практике сцену. Князь было поднялся навстречу дочери, но Наташа кивнула ему, что, мол, все в порядке. Она села в кресло и почти спокойно заговорила.

– Но вы понимаете, что граф дал тетушке СВОЙ кисет. Понимаете? Не тетушкину табакерку, а свой кисет!

Аркадий Арсеньевич насторожился.

Наташа с таким же несколько неестественным спокойствием продолжала:

– Это значит, что убить должны были его, ведь если бы он закурил или понюхал этот табак, то умер бы он… или… – Наташа, уже даже не побледнев, а как-то слегка позеленев, умоляюще посмотрела на отца. Тот лишь сердито крякнул. Аркадий Арсеньевич поклонился Наталье с искренним уважением:

– Весьма рад, что в вашем уезде такие умные барышни живут. Мое восхищение, Наталья Николаевна, но как вы изволили заметить или… А именно: действительно кисет принадлежал графу Орлову, и вопрос: знал ли он о его содержимом – остается чрезвычайно открытым. Но этим уж позвольте заняться вашему покорному слуге. Сейчас же я приехал вас поспрашивать о некоторых фактах, чтобы в полной мере восстановить, как это у нас говорят, картину происшедшего.

Аркадий Арсеньевич не торопясь достал из портфеля несколько листов бумаги и, проверив, остер ли карандаш, приступил к собиранию фактов. Он записал имена Красковых, их даты рождения, местопоселения, родство и т. д. и т. п. Затем просил точно вспомнить, кто присутствовал на празднике. Затем – кто точно был в комнате в момент смерти Феофаны Ивановны, кто о чем говорил, кто входил, кто выходил… Уже две чашки чая было выпито, а ничего по существу дела, как казалось Наталье, следователь даже не спросил.

Поставив жирную точку в конце четвертого по счету листа, Аркадий Арсеньевич шумно полез в портфель за следующим карандашом. Проверив и его на остроту, он встал и заходил по гостиной, то поджимая, то вытягивая трубочкой губы. Бугристый нос его задумчиво шевелился. Вострые глаза под светлыми, кустистыми бровями выхватывали и Наташино лицо, и спину мелькнувшей под окном прислуги, и прозрачные пылинки, плавно скользившие в свете от окна. Следователь прошелся по периметру комнаты, затем по диагонали, слегка двигая кресла и трогая руками стены и мебель. Наконец полноватый Аркадий Арсеньевич, видимо, устал. Он вернулся к своему креслу, взял со столика два чистых листа и протянул их своим собеседникам.

– Николай Никитич, будьте добры, представьте, что лист этот – ваша гостиная комната. Поставьте на нем точки с подписями-именами: кто, где находился, когда Феофана Ивановна взяла кисет. И вас, Наталья Никитична, я попрошу сделать то же самое. Буду особо благодарен за вашу точность. Ежели в ком-то не уверены, проставьте его имя на оборотной стороне листа.

Наташа отошла со своим листочком к окну и стала вспоминать. Делать это было мучительно. Мысли ее так и не пришли хотя бы к какому-то более или менее спокойному состоянию, и были обрывочны и тревожны, а голова болела все сильнее.

Спустя десять минут, заканчивая эту часть расследования, Аркадий Арсеньевич аккуратно собрал листочки. После чего покойно расселся в кресле и внимательно еще минут десять их изучал, поглядывая изредка на растерянную Наташу.

– Поскольку мне предстоит посетить еще нескольких господ, присутствовавших при данном происшествии, – Аркадий Арсеньевич ловко почесал углом листка кончик носа, – был бы вам очень признателен за коротенькие их характеристики. Я думаю, что могу вполне рассчитывать на ваше объективное об них мнение. Графа Орлова, однако, прошу опустить. Хочется, знаете ли, по свежему взгляду самому понять.

Следователь ерзанул в кресле, приготовляясь слушать. Третий по счету карандаш лег вместе с блокнотом на столик. В подобные блокноты Аркадий Арсеньевич обычно вносил наиболее примечательные черты как характера, так и внешности персон, с которыми по ходу следствия приходилось сталкиваться.

Наташа, уже совершенно измученная не столько самим процессом проведения дознания, сколько собственными мыслями, отошла в дальний угол гостиной. Ее нервный шаг, все выражение ее тела говорили о желании, чтобы все, а особенно Аркадий Арсеньевич, которого она уже возненавидела, оставили ее в покое. Николай Никитич вздохнул и, сверяясь с собственной памятью, сухо и коротко, впрочем очень точно, охарактеризовал всех требуемых лиц. Спустя три часа после приезда коляска следователя отбыла от дома Красковых, оставив там атмосферу гнетущую и тревожную.

* * *

После этого визита следователь решил-таки отобедать, а заодно обдумать волнение молоденькой княжны. Унылая жена почтмейстера накормила его на удивление вкусно и плотно. Организм Аркадия Арсеньевича взывал ко сну, но долг не позволял и, опять взбодрившись каплей рябиновки, быстрый следователь отправился в дом почившей Феофаны Ивановны.

«Влюблена наша Наташа, вот и весь сказ, – подвел черту под раздумьями над Наташиными переживаниями следователь. – Однако барышня смышлива и наблюдательна, да и в обмороки падать не стала, а даже мне подсказать разумное пыталась. Хорошо, княжна, будем знать».

– Никифоров Аркадий Арсеньевич! Судебный следователь по важнейшим делам, – едва завидев Орлова, отрекомендовался он, стремительно входя вслед за слугой в тетушкину гостиную.

Граф молча и зло поклонился и пригласил визитера пройти в кабинет. Там, аккуратно приподняв полы форменного сюртука, следователь надежно расположился в предложенном кресле.

– Граф, позвольте несколько вопросов… ах да, – Аркадий Арсеньевич поморщил свой бугристый нос. – Не с того начал. Что в голове держал по дороге, знаете ли, то так вам и преподнес. Ну-c, тогда с начала пойдем. Во-первых, приношу извинения за меры, которые был вынужден принять, попросив вас не покидать дом до моего визита. Поверьте, это необходимость, как вы поймете дальше, абсолютно вынужденная, но оправданная.

Тут граф, просидевший накануне весь день дома без каких-либо вменяемых объяснений, не выдержал:

– Допустим, я принимаю ваши извинения и очень надеюсь, что сия странная просьба безусловно имеет свои причины, – холодно произнес он. – Как и имеет объяснение факт изъятия у меня дорогого кисета. Но, как вы предполагаете, я должен хоронить свою родственницу, если даже тело ее до сих пор забрать из больницы благодаря вам не могу?

На последнем вопросе голос его чуть дрогнул, что не ускользнуло от внимания Аркадия Арсеньевича, и он мысленно, остро отточенным карандашиком поставил себе на память галочку. Вздохнул:

– Завтра с утра тело можете забрать и провести все необходимые мероприятия. Никакого препятствия в этом вам чинить не будут. А сейчас позвольте перейти к главному. К причинам принятых мною мер. А именно: к Феофане Ивановне Ровчинской.

Его глаза в припухлых веках опять, как давеча у Красковых, сделались вострыми и блестящими. Слегка подавшись к графу, он значительно произнес:

– Тетушка ваша, как показала экспертиза, была убита… Преднамеренно. Цианид калия в табаке. Доза могла бы добрую дюжину гостей на тот свет отправить. Немного даже по-дилетантски выглядит: такое количество отравы мог сыпануть человек, знакомый с ядом понаслышке разве…

И тем же тоном внезапно сделал выпад:

– Граф, это ведь ваш был кисет?

Орлов, выглядящий совершенно ошеломленным, молчал.

– О, прошу прощения за свою бестактность! – Аркадий Арсеньевич кашлянул и откинулся на спинку кресла. – Это ведь такое потрясение – мое сообщение….

Граф попытался взять себя в руки. Еще не хватало показать этому малоприятному господину свою растерянность! Выпрямился:

– Да, извините, я на самом деле… – и закусил губу, – мне приходило в голову, что как-то странно все это, потом полицейские… Да, кисет мой… Более того, – предвосхищая следующий вопрос Никифорова, продолжал он, – все время, пока я проживаю у тетушки, табак в него засыпал тоже я.

– Будьте любезны, когда вы в последний раз пополняли свой кисет? – сделал следующий выпад следователь. Он, казалось, был абсолютно не впечатлен Сашиной проницательностью.

Граф слегка побледнел и медленно произнес:

– Накануне вечером, вечер перед именинами…