Текст книги "Волк и другие (СИ)"

Автор книги: Татьяна Михаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

ЗА ВСЁ ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ

Северный лес никогда не прощает нанесённых оскорблений и обид.

Люди забывали об этом, но старая ведьма, которая всегда выглядит как двадцатипятилетняя красавица, помнила скрип и шелест первых деревьев, не забывала.

Её звали Вероника, и она была хранительницей леса.

Её сердце билось в такт с корнями берёз, а гнев был холоднее январского ветра.

Она не бормотала заклинаний у котла, её магия росла из земли, из ярости и боли зверя с пулей в теле.

Людей она делила на две категории: тех немногих, кто приходит с поклоном, и всех остальных.

Особую, леденящую душу ненависть она питала к охотникам за забавой. Тем, кто приезжал на снегоходах или квадрациклах, с грубым смехом разрывая тишину, и стреляли в спящего в берлоге медведя, чтобы потом сфотографироваться с окровавленной тушей.

Тем, кто ловил волчат капканом, чтобы послушать, как скулит мать.

Они не благодарили душу зверя.

Они даже не понимали, что отняли жизнь.

Для них это был спорт. Для Вероники – объявление войны.

Её правосудие было изобретательно.

Троих таких «спортсменов», которые гнали по насту молодую лосиху, она настигла на опушке.

Их вездеход бессильно заглох, как будто железо само решило резко умереть.

Мужики, ещё минуту назад хваставшиеся калибрами, вдруг услышали, как их собственные кости начинают хрустеть, ломаться, крошиться и сжиматься.

Крики сменились писком, меховая одежда прилипла к стремительно покрывающейся шерстью коже.

Через мгновение на снегу метались три толстые, испуганные мыши.

Ведьма поймала одну и поднесла к лицу, глядя в чёрные бусинки глаз, полных животного ужаса.

– Лисица сегодня очень голодная, – мягко прошептала она. – И песцы тоже. Теперь вы их трофеи.

И бросила мышь в чащу.

Лес знал, что делать дальше.

Двух браконьеров, срубивших вековые кедры просто потому, что они были красивы и хороши для постройки дома, она уничтожила иначе.

Их крики застряли в глотках, превратившись в стон ветра в ветвях.

Кожа потемнела, потрескалась корой, пальцы вцепились в землю, превращаясь в корни.

Они стали двумя тонкими, кривыми сосенками на поляне.

Через год их же бывшие товарищи, валя лес на дрова, бездумно пустили под пилу.

Ведьма, проходя мимо, уловила в скрипе распиливаемой древесины знакомый человеческий стон.

Справедливость, подумала она, иногда имеет вкус смолы и звук бензопилы.

Но своих любимых произведений она не оставляла лесу.

Иногда она выбирала самого наглого, того, чьи глаза светились особой, тупой жестокостью.

Его превращение было медленным.

Плоть деревенела, кровь становилась смолой, а сознание она замуровывала в безмолвный ужас.

Она возвращалась в свою избушку, неся под мышкой аккуратный, тяжёлый деревянный чурбан.

Её дом был мастерской.

На полках стояли книги, а рядом ряды фигурок.

Лисица, застывшая в прыжке.

Волк с оскалённой пастью.

Череп лося с причудливой резьбой.

И человеческие черепа, десятки, сотни, каждый со своей историей, вырезанные с анатомической точностью.

Она садилась у камина, брала в руки острый нож с рукоятью из оленьего рога и начинала резать.

Лезвие входило в дерево, снимая стружку за стружкой.

И тогда чурбан начинал кричать.

Тихо, но пронзительно, впивался прямо в её сознание.

Это был не физический звук, а чистая боль, ужас и осознание, вопль души, навеки заточенной в материале её же преступления.

Вероника улыбалась, в её глазах отражались танцующие языки пламени.

Котик, её помощник и верный товарищ, сладко засыпал под эти ментальные звуки.

– Чувствуешь? – шептала она, обращаясь к фигурке. – Вот так же он чувствовал твою пулю. Вот так же дерево чувствовало твой топор и пилу. Это не месть. Это урок тебе на всю вечность.

Она вырезала до тех пор, пока крик не затихал, превращаясь в едва слышный шёпот.

Готовую фигурку она ставила на полку, рядом с другими.

Иногда проводила по гладкому дереву пальцами.

– Спите, – говорила она фигуркам. – Ваша глупость теперь служит вечности. И помните: лес всё-всё видит. А его ведьма никогда не забывает и не прощает ошибок.

Снаружи завывал ветер, и в его голосе слышались тысячи звуков: рычание, скрип веток, далёкий вой.

Это был живой лес, её лес.

И пока в нём жила ведьма Вероника, всякая жестокость находила своего мастера в её лице.

ОПЕРАЦИЯ «Одинокий волк и потерянная Снегурка»

Работа была проста, как три копейки: заскочить на подработку в закрытый клуб «Арктика», отработать пять минут в роли живой открытки «Снегурки» для молодожёнов, получить деньги и смыться до боя курантов.

Но судьба, видимо, перебрала шампанского и спутала все карты.

Вот я, Карина, в костюме Снегурочки, который шили явно с расчётом на эстетику, а не на теплоизоляцию, стою в дверях не «Арктики», а какого-то полутёмного бара «Логово».

И здесь в этом баре не толпа гостей, а один-единственный мужчина.

Сидит, уставившись в стакан виски, с выражением лица, которое ясно говорило: «Весь мир говно, и особенно я в нём».

Мой внутренний хомячок в колесе паники замер.

Но я тут же подумала: такси уехало, я уже опоздала, а тут мужчина... один.

И я, набрав воздуха, ворвалась в тишину с фирменным поздравительным завыванием:

– Поздравляю с Новой Жизнью! С Наступаю-а-ющи-и-им Новым годом! Я без Деда Мороза, потому что Дед Мороз уже тут... – тут я запнулась.

Мужчина медленно поднял на меня взгляд. О, это был взгляд-сканер, очень недовольный и убийственный.

Он прошёлся от моих искрящихся стразами сапожек на шпильках, замедлился на участке голых бёдер под короткой-прекороткой шубкой, задержался на моём пышном декольте и внимательно изучил мои формы, а потом упёрся в моё растерянное лицо.

В его глазах что-то вспыхнуло, что-то дикое, голодное и… заинтересованное.

– Я здесь один. И я не Дед Мороз, – произнёс он хрипло. Голос был низким, бархатным, как вкус дорогого шоколада. – Праздную свой день рождения. Вы, видимо, ошиблись адресом.

Судя по дорогому костюму, часам на запястье и атмосфере «я купил этот бар, чтобы вы все отстали», ошиблась не я. Ошиблась судьба... в мою пользу.

Мозг, воспитанный на ромкомах, выдал мгновенный анализ: мужчина. Один. Явно богат. Красив (ох, как красив, с этими щетинистыми скулами и губами, по которым хочется провести пальцем).

В глубочайшей экзистенциальной тоске.

Прямая наводка для новогоднего чуда!

Я отбросила сомнения вместе с букетом искусственных еловых веток.

– Ну, очевидно, я всё-таки по адресу! – заявила я, бодро подбоченясь. – Сказала же, Дед Мороз уже тут… А где, кстати, торт? Где веселье? Нельзя же так в день рождения!

Он смотрел на меня, как на внезапно материализовавшуюся галлюцинацию.

Потом уголок его рта дрогнул.

– Торт… в холодильнике. Веселье, – он махнул рукой на пустые стулья, – сбежало. А Дед Мороз… – его взгляд снова медленно проплыл по мне, – похоже, прислал шикарный подарок, в упаковке, от которой слюнки текут.

От этого взгляда у меня по спине побежали уже не мурашки, а целые муравьиные батальоны.

Но я не отступала.

– Подарки нужно распаковывать! – парировала я, подходя к барной стойке. – И торт тоже. А то, что это за день рождения такой унылый? Давай исправлять! И как тебя зовут, одинокий волк?

– Мирон.

То, что началось после, было похоже на сумасшедшую гонку на тарантасах.

Мы вытащили торт «Наполеон» и он, вместо того чтобы резать, запустил палец в крем и провел полоску мне по носу.

– Первая новогодняя битва! – засмеялась я, отвечая ему тем же, оставив кремовую дорожку на его идеальной щетине.

– Ты объявила войну, Снегурочка, – прохрипел он, и в его глазах вспыхнул огонь, которого не было минуту назад. – Готовься к капитуляции.

Мы ели торт пальцами, смеялись, как сумасшедшие, а потом танцевали под тихую джазовую музыку, которую бармен включил за стойкой.

Его руки на моей талии были тверды и уверенны, а моё тело в этом дурацком костюме внезапно стало не карнавальной шуткой, а оружием соблазна.

– Знаешь, – прошептал он, его губы в сантиметре от моего уха, от чего всё внутри затрепетало, – я заказал одиночество. А доставили тебя. Ситуация явно с браком.

– Жаловаться будешь? Напишешь в книге отзывов, что всё так плохо? – прошептала я в ответ, чувствуя, как его тело напряглось.

– Нет. Буду требовать повторения этой доставки. Ежедневно.

Поцелуй случился неожиданно.

Мы спорили, чей кремовый мазок на щеке смешнее, и он вдруг притянул меня к себе.

Это был не нежный новогодний поцелуй, а полный страсти.

Сладкий от крема, терпкий от виски, бесконечно глубокий.

Он смыл остатки одиночества, стеснения, глупости этой ситуации.

Мир сузился до вкуса его губ, до запаха его кожи с нотками цитруса и грусти, до тепла его больших рук на моей спине.

– Ко-костюм… – попыталась я выдохнуть, когда его пальцы не нашли молнию на спине и он решил его просто порвать. – Его… сдать надо…

– Я куплю его, – просто сказал Мирон, и шёпот его разнесся по тихому бару. – А сейчас я выкупаю тебя. Но не на одну ночь. На всю жизнь.

Бармена он резко отправил домой.

Потом уже Мирон посадил меня на барную стойку.

Хрустальные бокалы зазвенели в такт нашему дыханию.

Его губы спустились с моих губ на шею, к ключицам, туда, где ажурный край корсета обнимал грудь.

– Ты моё новогоднее чудо, – прошептал он, сбрасывая с моего плеча узкую бретельку. – И я не собираюсь тебя отпускать.

– А что будет утром? – спросила я, запрокидывая голову, когда его рот нашёл мою грудь.

– Утром, – пообещал он, срывая с меня последние остатки карнавального костюма, – мы закажем кофе. А потом я выясню, где ты живёшь. – Он бросил блестящую ткань на пол. – А потом я перевезу тебя к себе.

Это была самая безумная, самая смешная и самая страстная новогодняя ночь в моей жизни.

Одинокий волк, купивший себе бар для страданий, обрёл не просто любовь.

Он обрёл свою Снежную Королеву, которая принесла с собой не холод, а извергающийся вулкан страсти, смеха и надежды.

А я, заблудившаяся Снегурочка, нашла свою судьбу, запакованную в дорогой костюм, с грустными глазами и умением целовать так, что ноги подкашиваются.

И знаете что?

Когда начали бить куранты, мы не успели загадать желание.

Мы были слишком заняты тем, чтобы исполнять желания друг друга.

Без всякой магии. Только мы, барная стойка и понимание, что лучшие подарки те, что приходят не по адресу.

НОВОГОДНЕЕ ДЕЖУРСТВО

Холодным тридцатым декабря капитан спасательной службы Андрей, ведя за руку семилетнюю дочь Алину, заскочил в круглосуточную аптеку.

Нужен был детский жаропонижающий препарат, термометр и немного удачи.

Дежурство с утра первого числа висело над ним, как дамоклов меч, а планы на тихий праздник с дочкой таяли, как снег по весне.

Аптекарь, пожилая женщина с усталыми глазами, покачала головой:

– Всё разобрали... Только что последнюю упаковку забрали.

Андрей сжал ладонь горячей дочкиной ладошки и почувствовал, как его собственная температура от бессилия поднимается.

В этот момент из-за угла стеллажа появилась ОНА.

В белой шубе из альпаки, в белой шапке и с нужной ему коробкой в руках. У неё были усталые, но необыкновенно тёплые глаза цвета декабрьского неба перед рассветом.

– Извините, – голос у неё был тихий и заботливый. – Я услышала, вам нужен этот препарат. Возьмите, пожалуйста. Это я последний забрала.

Она протянула коробку Андрею.

Тот замер, привыкнув в работе к чётким инструкциям, но не к внезапной доброте от незнакомых красивых женщин.

– Я не могу… Вам же тоже, наверное, ребёнку нужно?

– Нет, – она чуть улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. – Я дежурный врач из соседней поликлиники и решила запастись, но ваш случай, кажется, срочнее. Меня зовут Катя. У ребёнка температура?

Алина, прижавшись к отцу, кивнула, глядя на незнакомку с детским, безошибочным доверием.

Так, стоя у витрины с витаминами, среди запахов валерианы и пластика, они и познакомились.

Разговор длился пять минут.

Катерина, педиатр по профессии и добрый ангел по натуре, не только отдала жаропонижающее, но и тихим, уверенным голосом дала пару советов, как легче перенести ночь с температурой.

Андрей слушал, ловя каждое слово, и думал, что не слышал ничего мудрее и нужнее за последние годы.

Они разошлись, поблагодарив друг друга.

Но Вселенная, кажется, решила, что эта встреча лишь черновой набросок.

31 декабря. 22:45. Дежурная часть.

Андрей, отпустивший Алину к соседской бабушке, готовился к длинной ночи. Поступил звонок: «Скорая к ребёнку не может подъехать. Снегопад засыпал все дороги, сугробы слишком большие, нужна помощь для переноски».

Адрес был знаком, та самая поликлиника в старом районе.

Он приехал первым.

На крыльце, под одинокой лампой, в белом халате, стояла она. Катя. Закутанная в шаль, она держала на руках завёрнутого в одеяло малыша из соседнего дома, ждала эвакуации.

Рядом стояла ещё одна женщина, это была мать малыша, она всё время с кем-то говорила по телефону.

– Капитан Андрей, – представился он, и сердце странно дрогнуло в груди, будто от давно забытого чувства.

– Врач Катерина, – кивнула она, и в её взгляде мелькнуло то же удивление, смешанное с тихой радостью.

Вместе они аккуратно перенесли ребёнка в машину спасателей, чтобы те отвезли мать и дитя в больницу.

Работа была слаженной, молчаливой, будто они годами действовали в одной связке.

23:55. Задачи были выполнены, ребёнок в безопасности.

Они стояли в тишине пустой диспетчерской, за окном которой уже начинали рассыпаться первые, редкие хлопья праздничного салюта.

– Вы… где Новый год встречаете? – спросил Андрей, ненавидя себя за эту банальность, но не в силах молчать.

– Здесь, – просто сказала Катя, взглянув на часы. – Дежурство до утра. Буду чай пить.

В её голосе не было жалости к себе, в голосе слышалась тихая, привычная усталость одинокого солдата на посту.

И тогда Андрей сделал то, на что не решался годами.

Он поверил в возникшее тёплое, щемящее чувство, которое разрослось в груди с той встречи в аптеке, и он решил пойти навстречу этому чувству.

– У меня есть термос с горячим чаем, бутерброды и… одна одинокая дочь у соседской бабушки. Может, встретим Новый год вместе? Как коллеги по несчастью?

Катя посмотрела на него.

В её глазах, таких усталых и таких живых, что-то дрогнуло, растаяло, как иней на стекле от дыхания.

– У меня есть домашние булочки, – сказала она. – Будто для такого случая и пекла.

00:15. Они сидели на скамье в полутёмном холле, делили чай из одного термоса и смотрели в большое окно.

За ним плыл снег, и иногда небо окрашивалось в зелёный или багровый отблеск далёких фейерверков.

Они говорили. О работе, где каждый день сталкиваешься с чужой бедой и болью. О тишине, которая ждёт дома. О том, как странно, спасать других и совершенно не знать, как спасти себя от одиночества.

Андрей рассказал об Алине, о том, как боится не справиться.

Катя молча слушала, и в её молчании было больше понимания, чем в любых словах.

– Знаете, – тихо сказала она, когда часы показывали уже первый час нового года. – Сегодня утром я загадала желание. Просто… чтобы не было так одиноко в эту ночь. Кажется, оно сбылось...

Андрей взял её руку, крепко и уверенно. Он чувствовал себя как человек, который сам только что был спасён, от холода собственного привычного существования.

– Моё дежурство заканчивается в восемь утра, – сказал он, глядя ей в глаза. – В десять я забираю Алину. В одиннадцать мы будем печь блинчики. Если вы… если ты не против присоединиться к нашей маленькой, немного растрёпанной команде… Мы будем рады.

Катя не ответила.

Она просто положила свою голову ему на плечо, туда, где нашивка «МЧС России» слегка потёрлась от времени и службы.

За окном кружился снег, стирая границы между вчера и сегодня, между одиночеством и надеждой.

Они сидели так, два одиноких дежурных сердца, нашедшие друг друга в самую волшебную ночь года.

И это было самое тихое и самое настоящее чудо.

НЕ БЫТЬ МНЕ БАЛЕРИНОЙ

Анастасия родилась с абсолютной уверенностью в двух вещах. Во-первых, что круассан с миндалём – это вершина кулинарного искусства. Во-вторых, что она станет величайшей примой-балериной со времён Анны Павловой, чьим портретом была завешана вся её комната.

Её путь к славе начался в пять лет, когда мама, устав от дочкиных пируэтов по всему дому и разбитого хрусталя, отвела её в балетную студию.

Настя была создана для балета: врождённая гибкость, точёные ножки и апломб, которому позавидовал бы сам маршал Жуков.

Она порхала по залу, воображая себя то Жизелью, то Одеттой, то лебедем, умирающим с таким драматизмом, что преподавательница, Клавдия Степановна, нет-нет да и смахивала слезу.

Годы шли.

Настя окончила училище с красным дипломом и сотней балеток, стёртыми до дыр.

Её приняли в труппу Театра Оперы и Балета, да-да, того самого, с бархатными креслами и люстрой размером с небольшой астероид.

Вот оно, начало легенды!

И тут началось самое интересное.

Оказалось, что для того чтобы стать примой, одной только грации и таланта недостаточно.

Нужна была ещё и некоторая… оторванность от реальности.

А Настя была до обидного практичной.

Например, когда прима Инга лепетала режиссёру, что её Одиллия не может танцевать в этом свете, потому что «лазурный оттенок софита убивает в ней демоническую страсть», Настя думала: «А может, просто лампочку заменить? У меня дома такая же, очень приятный тёплый свет даёт».

Когда кордебалет жаловался, что в гримёрке дует, потому что «потоки холодного воздуха нарушают сакральную связь с Терпсихорой», Настя шла к завхозу дяде Валере с шоколадкой и через час окно было герметично заделано. Дядя Валера Терпсихору не знал, но шоколад уважал.

Однажды, перед премьерой «Щелкунчика», у солиста, исполнявшего роль Принца, случился приступ экзистенциального ужаса.

Он заперся в гримёрке и кричал, что его персонаж недостаточно прописан.

Вся труппа заламывала руки.

Режиссёр пил валерьянку.

Директор театра, Иван Аристархович, седой мужчина с лицом римского сенатора, уже готов был объявить об отмене спектакля.

Настя, которая должна была танцевать скромную партию куклы, вздохнула, постучала в дверь и спокойно сказала:

– Игорь, выйди, пожалуйста. Подумай вот о чём: твой персонаж не просто принц. Он самый настоящий символ победы добра над мышиным тоталитаризмом. Твои прыжки, они не просто прыжки, это метафора социального лифта для заколдованной аристократии. Выходи, ты нужен народу.

Через минуту дверь открылась.

Игорь, с просветлённым лицом, вышел и оттанцевал так, будто за кулисами его ждал лично Станиславский с букетом роз.

Иван Аристархович посмотрел на Настю с нескрываемым изумлением.

С тех пор её балетная карьера пошла по странной траектории. Да, она танцевала. Танцевала прекрасно. Но всё чаще её можно было застать не у станка, а за решением насущных проблем.

То она договаривалась с поставщиками пуантов о скидке, объясняя им на пальцах теорию оптовых закупок.

То составляла график репетиций так, чтобы у всех оставалось время на обед, потому что «голодный танцор – злой танцор».

То мирила двух враждующих теноров, пообещав каждому, что именно его голос заставляет люстру вибрировать с «особой, чарующей частотой».

Она так и не стала примой.

Это место заняла хрупкая и неземная Элеонора, которая умела падать в обморок от слишком громких аплодисментов.

Настя смотрела на неё из-за кулис, жевала свой любимый миндальный круассан и думала: «Бедняжка, ей бы витаминчик Д попить».

Шли годы.

Иван Аристархович, уходя на пенсию, собрал совет директоров.

– Господа, – сказал он. – Нам нужен новый директор. Человек с видением, стальным характером и душой. Человек, который понимает, что театр – это не только искусство, но и сложный механизм. А ещё, – он хитро улыбнулся, – человек, который может вытащить из гримёрки солиста с кризисом. У меня есть только одна кандидатура.

В свой первый рабочий день в директорском кресле Анастасия пришла в театр пораньше.

Огромный кабинет с дубовым столом и портретами великих деятелей искусства встретил её торжественной тишиной.

Она подошла к окну, из которого была видна вся театральная площадь.

Она не стала примой, о которой пишут в глянцевых журналах.

Её фотография не висела в комнате у мечтательных девочек.

Но зато теперь у всего огромного, шумного, капризного и гениального театра был человек, который точно знал, какой оттенок лазурного не убивает демоническую страсть и где достать самые лучшие миндальные круассаны для поднятия боевого духа, и многое другое.

Настя улыбнулась своему отражению в стекле.

Где-то в глубине души маленькая девочка в балетной пачке всё ещё делала пируэт.

Но теперь она делала его вокруг целого мира, который назывался Театр.

И это, пожалуй, было даже интереснее.