Текст книги "Не девушка, а крем-брюле"

Автор книги: Татьяна Булатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ничего страшного, – приняла извинения Галина Семеновна. – Вы не волнуйтесь. Шампанское мы им откроем. Пусть выпьют чисто символически. При нас с Юрой. А потом уйдем.

– Забирать когда? – уходя, поинтересовался Хазов.

– Мне кажется, девочкам стоит остаться ночевать у нас, – предложила Галина Семеновна. – Все равно спать не будут. Положим их в зале. Места хватит…

– Спасибо, – поблагодарил Андрей Александрович.

– За что? – удивилась Ладова.

– Ну, что дочь мою привечаете…

– На самом деле – вам спасибо, – смутилась Галина Семеновна. – Если бы не Юля, может быть, ничего бы этого и не было. А так у них вроде даже компания образовалась. Не знаю, надолго ли. Но все равно…

– А мне не все равно! – заорала на Гульку Василиса, как только та в очередной раз озвучила свое отношение к предстоящему событию. – И тебе не все равно: только умудряешься, чтобы все тебя уговаривали.

– Меня?! – возмутилась Низамова и подпрыгнула на месте. – Да я вообще могу не приходить, если я так тебе мешаю.

– Ты не мешаешь, – Ладова взяла себя в руки. – Ты мне портишь настроение. Вот скажи, зачем ты все время называешь моих одноклассников идиотами?

– Не все время, – отказалась взять на себя вину Гулька.

– Ты просто не замечаешь! Они же тебя не называют так!

– Ну… этого я знать не могу, – заюлила Низамова.

– Зато я могу! – рявкнула на подругу Василиса. – Чего ты бесишься, Гуль? Ты как собака на сене: вроде вместе со всеми и в то же время сама по себе. Думаешь чего-то. Психуешь.

Низамова промолчала, но Ладова почувствовала, что попала в самую суть проблемы.

– У меня такое чувство, что ты вообще ищешь повод, чтобы сюда не приходить. А повода нет, вот ты ко всем и цепляешься.

– Я не цепляюсь, – буркнула Гулька и уселась рядом с Ладовой, накручивающей розы на торте. – Ты вроде сказала, больше к плите не подойдешь.

– В последний раз, – объяснила Василиса и подхватила пальцем кремовую каплю, чтобы та не испортила совершенного рисунка. – На, – мазнула она насупившуюся Низамову по губам.

Та облизнулась и проговорила:

– Я чувствую себя дурой.

– В смысле? – Василиса застыла со шприцом в руке, из которого уже полезла зеленая субстанция. – Ч-черт! – выругалась Ладова и испортила-таки торт обрушившимся на глазурь зеленым червяком в продольных полосках.

– Все твои девчонки будут по парам, а мы с тобой, как белые вороны. Медляк начнется, друг с другом танцевать, что ли, будем?

До Василисы наконец дошел смысл того, что пыталась объяснить Низамова. И тогда Ладова расхохоталась:

– Гулька, это не я хочу любви. Это ты!

– Ну и что? – проворчала Низамова и забралась с ногами на табуретку. – У тебя хотя бы мечта есть.

– Есть, – строго подтвердила Василиса. – Но не факт, что сбудется.

– Ты же говорила, судьба?! – подначила подругу Гульназ.

– Я и сейчас тебе говорю, что судьба. И что с того?

– Я с Бектимировым помирилась, – выдала свою главную тайну Низамова и опустила голову на острые коленки. – Вот теперь не знаю, что и делать… Он мне предложение сделал, – оказывается, прозвучала еще не вся правда.

– Руки и сердца? – хихикнула Василиса.

– Дура, что ли? – тут же возмутилась Гулька. – Ходить.

– Чё, так и сказал: «Давай со мной ходить»?

Счастливая Низамова только потрясла головой, словно окончательно запамятовав, что еще несколько дней назад фамилия Бектимирова всплывала в разговоре исключительно в сопровождении слов «козел», «идиот», «придурок» и т. д. Василисе не хотелось ловить подругу на слове. В том, что Гулькина ненависть какой-то особой природы, Ладова подозревала давно, но тактично молчала. Зато Низамову словно прорвало:

– Вот теперь и не знаю, что делать.

– Делать нужно то, что хочется.

– Это как, интересно? – злобно посмотрела на подругу Гулька. – Я же уже с вами договорилась! Кто так делает?!

– Ах, вот в чем дело! – улыбнулась Ладова. – Тогда вообще проблем никаких нет. Тащи своего Бектимирова сюда.

– Этого придурка? – Низамова словно стеснялась своего выбора.

– Может, хватит? – укоризненно посмотрела на нее Василиса и почувствовала небольшой укол зависти. – Быть мне елкой, – криво усмехаясь, проронила она. – Будете вокруг меня хороводы водить.

– Какие хороводы? – не поняла Гульназ.

– А – махнула рукой Ладова. – Не бери в голову…

Вечером Василиса плакала трижды. Сначала потому, что жизнь не удалась. Потом – из-за того, что жизнь не удалась именно у нее. И наконец – платье дурацкое и жир свисает.

– Васька, – ласковой кошкой ходила вокруг дочери Галина Семеновна и поглаживала ее по круглому плечу. – Ну что ты, глупенькая, плачешь?

– Ничё, – отворачивалась Василиса и сглатывала не такие уж на самом деле горькие слезы.

– Времени много свободного у твоей Васьки, – вставлял свое слово Юрий Васильевич, встревоженный происходящим. – В деревню ей надо, огород копать, сено кидать, коров доить. Тут же все слезы высохнут.

– Да где же я возьму ей деревню? – удивлялась мужней глупости Галина Васильевна.

– Вот то-то и оно, что нету у нас деревни, – тут же сворачивал разговор Юрий Васильевич и продолжал кружить по залу, периодически застревая около приоткрытой двери в комнату дочери. Стоял – слушал. Вздыхал печально. И хотел выпить с горя. Но, судя по репликам жены, горе казалось каким-то неубедительным. Так… девичьи капризы.

– Раньше ты такой не была, – посетовала Галина Семеновна и любовно разгладила висевшее на плечиках атласное платье. – Ты была веселая. Спокойная. И не думала про вес. Ела все подряд. И жила прекрасно.

– Вот и наела, – оторвавшись от подушки, проворчала Василиса. – Платье как на барабане.

– Пока толстый сохнет, тонкий сдохнет, – фальцетом пропищал взволнованный отец и тут же ретировался в другой конец комнаты.

– Юра! – возмутилась Галина Семеновна. – Ну что ты подслушиваешь?

– Я не подслушиваю, – прокричал издалека Юра. – Я телевизор смотрю.

– Вот и смотри… – посоветовала ему жена и снова переключилась на дочь. – Папа прав. И потом… ты, Васька, не обижайся, очень много ешь.

– Ты тоже очень много ешь, – не осталась в долгу Василиса.

– А мне-то чего? Я свой выбор сделала – замуж вышла.

– Ты когда замуж выходила, тоже худой не была, – решил отец поддержать дочь дистанционно. – Ни в одни сапоги ноги не влезали, – напомнил жене Юрий Васильевич.

– Но столько я не ела! – заявила Галина Семеновна и с грохотом закрыла дверь. – Васька, ну, правда, ну что с тобой происходит? Все ж хорошо. Завтра тебе вручат аттестат, ты перейдешь в десятый класс, определишься с профессией. А мальчики… Так будут у тебя еще мальчики, отгонять замучаешься…

– Если не похудею, не замучаюсь, – улыбнулась Василиса.

– Похудеешь еще, – пообещала Галина Семеновна и чуть было не выпалила: «Я вот с твоим отцом жить начала и похудела». – Вот увидишь, все у тебя впереди.

Василиса закрыла глаза, представила тенистую аллею, солнечный просвет в конце и идущего ей на встречу… почему-то хазовского отца. От неожиданности она резко села в кровати и, заикаясь от испуга, спросила:

– Тогда скажи мне, если я такая толстая, некрасивая, неинтересная, то почему они меня выбрали?

– Просто ты очень добрая, – всхлипнув, сказала Галина Семеновна и обняла дочь, попутно отметив про себя, что неплохо бы сбалансировать питание, исключить мучное, соленое, жареное: «И мне, и Юре точно не повредит».

– Просто ты меня любишь, – благодарно прошептала Василиса и тут же добавила: – А про доброту ты права. Смотри, – она взялась обеими руками за жирную складку, свисавшую поверх спортивных штанов: – Во сколько добра!

– Это поправимо! – заверила ее старшая Ладова, автоматически втянув в себя живот.

– Поправимо! – согласилась с ней Василиса и решила, что курить начнет прям завтра: «Чем черт не шутит!»

Остаток вечера младшая Ладова провела возле телефона за переговорами с подругами: звонила то Хазова, то Низамова. Три раза переносили время, три раза выясняли, кто в чем пойдет, три раза ругались из-за музыки, потому что Вихарев хотел рок, Наумова «Комбинацию», а Гульке нравилась Алла Пугачева. «Да слушайте вы, что хотите! – вспылила Василиса. – У меня все равно не на чем!»

– Ка-а-ак?! – ахнула Хазова, обладательница японского двухкассетника.

– Вот так, – заявила Ладова и сама застеснялась собственного вранья.

– Надо что-то делать, – озадачилась Юлька и тут же перезвонила Низамовой.

– Да чё она врет! – выдала подругу Гулька, а потом спохватилась и стала что-то врать про ремонт, про всякое разное и пообещала, что с музыкой проблем не будет.

– Точно? – Хазовой хотелось знать это наверняка.

– Точно, – заверила ее Низамова и перезвонила Бектимирову. Разговаривали на татарском.

– С кем это она? – удивилась Эльвира Тимуровна и тревожно посмотрела на мужа.

– С кем? – тут же переадресовал тот вопрос Хаве Зайтдиновне.

Абика только пожала плечами: подумаешь проблема, с кем ее внучка говорит по-татарски.

– Странно как-то, Фанис, – задумалась Эльвира Тимуровна и внимательно посмотрела на дочь: Гулька стояла к ней спиной, отклячив худой зад, обтянутый лосинами. – Первый раз слышу. Она же вроде ни с кем, кроме Василисы, не разговаривает, – старшая Низамова внимательно прислушалась к тому, что щебетала Гульназ. Фразы все, в сущности, были безобидными: про какие-то магнитофоны, про музыку, про завтрашний день. Ничего особенного, но интонация, с какой Гулька все это щебетала, принципиально отличалась от той, с какой она разговаривала вообще. «Мальчик!» – догадалась Эльвира и, чтобы не выдать собственного волнения, посмотрела на свекровь: Хава Зайтдиновна сидела, уставившись в телевизор, где показывали очередной бразильский сериал, и шевелила остреньким подбородком: туда-сюда, туда-сюда.

Дождавшись, когда дочь закончит разговаривать по телефону, Эльвира Тимуровна вышла в прихожую и, подхватив Гульку под локоток, потащила на кухню, не забывая при этом улыбаться. Но Гулька знала цену этой улыбке: по сузившимся материнским глазам она поняла, что та не на шутку встревожена.

– Ты чего? – Гульназ высвободила свой локоть из рук матери.

– С кем ты разговаривала? – строго спросила дочь старшая Низамова.

– Ты подслушивала? – Гулька перешла на татарский.

– Нет, – покачала головой мать. – Но ты говорила по-татарски!

– Я, – девочка подобно матери сузила глаза и резко втянула воздух, – татарка!

– Для этого паспорт не нужен, Гульназ, – Эльвира Тимуровна стала серьезной. – У тебя появился мальчик?

– У меня? – Гулька картинно расхохоталась.

– У тебя, – мать усадила ее на стул, а сама встала рядом.

– Откуда у меня может быть мальчик? – покраснела младшая Низамова, категорически не желавшая произносить фамилии Бектимирова, памятуя странную историю родительского брака и ненависть двух семейств друг к другу. – Это Диляра, – назвала она первое имя, что пришло ей в голову.

– Какая Диляра? – недоверчиво переспросила Эльвира Тимуровна.

– Шарафутдинова, – легко продолжала врать Гулька. – В параллельном со мной учится. Тоже в медучилище идет.

– Никогда не слышала, – пожала плечами мать и села рядом. – Гульназ, – смотрела на дочь строго и одновременно просительно: – Ты уже взрослая. Знаешь, что бывает.

– Что бывает, ани?[8]8
  Мама (тат.).


[Закрыть]

– Все ты знаешь, – устало выдохнула мать. – Будь осторожна. Город маленький. Тебя многие знают. Чтобы ни мне, ни отцу не пришлось краснеть.

– Да ладно тебе, мам, – Гулька быстро поняла, что имеет в виду Эльвира Тимуровна. – Я знаю. Это правда Диляра.

– Я верю, – твердо сказала старшая Низамова, и эта твердость в голосе свидетельствовала об обратном: «Кому ты говоришь, глупенькая!» – Диляра – значит Диляра.

– Правда, – поторопилась заверить мать Гулька и выдала себя с головой.

«Врет», – безошибочно определила Эльвира Тимуровна и с опаской подумала, как скажет об этом Фанису. «Потом!» – пообещала она себе. В результате победила женская солидарность: «Не все тайное становится явным. Да и сколько их еще будет. Этих Диляр».

Ночью Гулька ворочалась в кровати с боку на бок, представляя случайную встречу своих родителей с Бектимировым. Она мучилась от сознания, что предает интересы семьи, хотела пить, проклинала себя за слабоволие, проклинала Бектимирова за наглость и в результате заснула, так и не тронув стоявшее рядом с кроватью козье молоко с медом, заблаговременно приготовленное заботливой абикой. «Не будешь пить, титька расти не будет! – пугала внучку Хава Зайтдиновна и с жалостью смотрела на худосочную Гульку, тайком выплескивающую молоко за окно. – Пей!» Именно с этой фразой и явилась она к Низамовой во сне, погрозила пальцем, а потом заговорила голосом Бектимирова про зубные протезы, оставленные в стакане с молоком.

– Стонет! – приподнялась на локте Эльвира Тимуровна, прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты дочери.

– Спи, – сквозь сон пробормотал муж. – Это во сне.

– Наверное, переволновалась, – предположила старшая Низамова и повернулась к супругу спиной. – Все-таки завтра выпускной.

– Это, блин, не выпускной, а детский утренник! – возмутилась Гулька, истомившаяся на школьной линейке. – Долго еще? – возилась она в строю, смущая одноклассников. – Не могу больше: задолбали! Равнение налево, равнение направо… Ать-два!

Низамова кипятилась, не переставая. И не столько от того, что задержали линейку, долго и многословно говорили, сколько от того, что рядом был Бектимиров. Его присутствие Гулька ощущала физически, хотя тот стоял достаточно далеко и, разумеется, не мог слышать всего того, что она ворчала себе под нос. Но зато он мог видеть, как шевелятся ее губы, как она одним и тем же движением закладывает за ухо непослушную черную прядь, как передергивает плечами и периодически оглядывается в его сторону, стараясь не выдать себя. Одного Бектимиров не мог видеть: того, что между ним и Гульназ взвилась и искрила высоковольтная дуга разгоравшегося чувства, соединяя две темные макушки.

Нечто подобное и в то же время происходило и в другом школьном дворе. Правда, в случае ладовских одноклассников высоковольтная дуга успевала дойти только до половины: ни Тюрину, ни Хазовой не хотелось принимать электрических сигналов своих товарищей. Поэтому и Наумова, и Вихарев тихо горели синим пламенем напрасных надежд на то, что сегодняшним вечером произойдет нечто, что наконец-то внесет ясность в их новую жизнь.

Вручение аттестатов о неполном среднем образовании и в одной, и в другой школе прошло скомканно. И там, и там ждали представителей областной администрации. И там, и там они запаздывали. И там, и там отпросившиеся с работы на пару часов родители с тоской смотрели на своих измученных ожиданием чад, проклиная непунктуальность властей.

– Может быть, вы вручите аттестаты детям? – подлетела перевозбужденная Ежиха к хазовскому отцу. – Говорят, губернатор в соседней школе. Как всегда опаздывает…

– Лариса Михайловна, – замялся Хазов. – Я здесь все-таки как частное лицо.

– Ну и что? Любое частное лицо легко превращается в официальное, если того требует ситуация! – сверкнула она глазами и, найдя взглядом своих подопечных, заявила: – Андрей Александрович! Дети устали.

Хазов завертел головой в поисках уставших детей, но вместо них обнаружил веселившуюся от души гвардию Юлькиных одноклассников.

– Что-то непохоже, – улыбнулся Хазов и направился к директору, периодически выбегающему из актового зала, чтобы посмотреть, не приближается ли к школе долгожданный глава области.

– Андрей Александрович, – заволновался пойманный в дверях директор, – ну что же это такое! Официальное мероприятие. Время согласовано. Все расписано по минутам.

– Такое случается. – Хазов подхватил директора под локоть и вывел из зала в огромную спортивную рекреацию. – Я бы с удовольствием предложил вам свою помощь, но знаю, что губернатор будет, и потому считаю невозможным принять на себя полномочия…

– Конечно-конечно, – с пониманием зашептал совсем сникший от ожидания директор. – Я все понимаю. Я… все… понимаю, – повторил он, но, завидев губернаторскую свиту у входа в школу, тут же забыл про Хазова и стремглав бросился навстречу высокопоставленным гостям.

Андрей Александрович с сочувствующей улыбкой проводил взглядом директорскую спину и неспешно вернулся в актовый зал, чтобы занять свое родительское место рядом с дочерью. На возвращение отца Юлька никак не отреагировала, что-то бурно обсуждая с Наумовой и Тюриным. «Не до меня!» – подумал Хазов и закрыл глаза от усталости, которая как-то разом навалилась и заставила вспомнить ту, мысли о которой не покидали его ни на минуту, хотя он честно пытался освободиться от них, для чего и нагружал себя все больше и больше, лишь бы не киснуть, не размякать. Но все равно не получалось. А чему удивляться? Разве еще три года тому назад он мог предположить, что будет вдов, одинок, никому не нужен. Даже собственной дочери.

– Андрей Александрович, – робко коснулась его чья-то рука. Хазов оглянулся и увидел Галину Семеновну Ладову:

– Здравствуйте. Вы тоже здесь?

– Ну а как же? – ответил Андрей Александрович и внутренне сжался: «Сейчас спросит, а почему один?»

– Безобразие, – прошептала ему в ухо Ладова. – Юра не выдержал, ушел.

– Сейчас начнется, – пообещал ей Хазов. – Барин приехал.

– Слава богу, – вздохнула Галина Семеновна и убрала руку.

– Да уж… – промямлил Юлькин отец и почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Его принадлежность Хазов определил безошибочно: смотрела Василиса, одноклассница его дочери, о которой с недавних пор Юлька говорила с иронией и теплотой одновременно.

Андрей Александрович кивнул, Ладова стушевалась, опустила голову, а потом посмотрела вновь. «Как похожа на Аню», – отметил Хазов, хотя ничего общего между внешностью его покойной супруги и Юлькиной одноклассницы не было. Абсолютно ничего: и рост, и вес, и цвет волос, и цвет глаз, и, наконец, возраст – все было другим. Но при этом Андрей Александрович чувствовал, что какое-то сходство существует, но вот какое?!

Поразмыслить над этим не получилось, в зал в сопровождении суетящегося директора вошел губернатор. Захлопали учителя, ученики, их родители. Все поднялись. Как все, поднялся и Андрей Александрович.

– Я вас приветствую, – сразу же заметил его губернатор и, нарушив строй, вышел на «частную» территорию, чтобы подать мэру руку. – Давайте с нами…

– Не могу, – улыбнулся Хазов. – При исполнении… – он показал глазами на дочь.

– Тогда понятно, – не стал настаивать губернатор и двинулся по прямой к сцене. Речь Барина была явно придумана не им: половину слов он произносил, напряженно всматриваясь в листок, произнося конструкции безграмотно, не понимая их: «Позвольте поздравить вас, что сегодня…», «Вы не должны забывать про то, чего говорят» и т. д. Наконец Барин устал путаться в подсказках и перешел к собственному сценарию. «Помните, – погрозил он пальцем тем, кому собирался вручить аттестаты. – Кто первый встал, тому и тапки!» После произнесенной тирады зал взорвался аплодисментами, и директор озвучил фамилию первого в очереди на вручение: «Хазова Юлия Андреевна!»

– Мудак! – пробурчал под нос Хазов и уставился на сцену, где хрупкая Юлька привычным движением сдула с лица челку и смело протянула руку за серой корочкой.

– Отличница? – губернатор посмотрел на директора.

– Так точно, – выпалил тот по-армейски и передал Барину похвальную грамоту.

– Не подведи отца, Юлия Андреевна, – обнял ее губернатор и привычно улыбнулся сквозь усы в объектив.

Хазова, не смущаясь, задрала голову и ответила главе областной администрации:

– И вы уж тогда тоже его не подведите.

– Да уж… – недовольно прошептала Ежиха в ухо стоявшего рядом учителя физики: – Яблоко от яблони…

Еще одно «яблоко» – единственный отпрыск учительской династии – в этот момент покатилось вдоль рядов к сцене. В зале сидела Ольга Игоревна и внимательно следила за передвижениями внука: Ильей она была довольна. Умен, выдержан, воспитан, не по годам зрел в суждениях, но учителем не станет. «И слава богу, – Ольга Игоревна желала ему другой судьбы, словно предвидев, как изменится школа в скором времени. – Писать ему надо», – она вспомнила покойного мужа, Александра Николаевича Тюрина, известного городского краеведа, художника, и немного всплакнула. Впрочем, без надрыва. В этом плане оптимизм Ольги Игоревны мог бы стать предметом зависти для многих представителей молодого поколения. Сам Илья считал бабку неприлично восторженной, часто стеснялся ее «старорежимных» высокопарных выражений, но при этом любил ее, наверное, сильнее, чем родителей. Потому что она была единственной, кто никогда не напоминал ему о том, что Илюша – представитель известной в городе учительской династии, а значит, должен жить с оглядкой на стоящую в центре города Доску почета, где фамилия Тюриных упоминалась неоднократно. «Учись у них, у дуба, у березы… – декламировала Ольга Игоревна, когда Илье родители объясняли, где «раки зимуют». – Они стоят, молчат. Молчи и ты». Легко распознавая слог Фета, Тюрин кривился, вспоминал, что «переболит скорбящая душа», и с подозрением вопрошал бабку: «Это ты к чему?» – «К тому», – таинственно улыбаясь, отвечала Ольга Игоревна и, дождавшись, когда родители оставят ее внука в покое, озвучивала очередную цитату: «Не печалься, не сердись! …День веселья, верь, настанет».

– Поздравляю, – склонился к низкорослому Илье губернатор и безошибочно определил принадлежность юноши к известной фамилии. – Ольге Игоревне привет.

Тюрин вытаращил глаза на Главу администрации: откуда?

– Меня учила, – объяснил губернатор. – Никогда не забуду. Как в страшном сне: «Подойдите, юноша». Как она?

– В зале сидит, – буркнул Илья и потянул на себя аттестат с отличием.

– Где? – губернатор сложил ладонь козырьком и посмотрел в притихший зал.

– Вон, – показал Тюрин и начал спускаться. Губернатор – за ним.

– Ольга Игоревна, – растрогался Барин. – Глазам своим не верю.

«Очки надень», – про себя посоветовал ему Илья и пошел к своему месту, недовольный.

Ольга Игоревна поднялась и, пытаясь удержать трясущуюся голову, поклонилась своему бывшему ученику.

– Ими гордится область! Ими гордится Россия! – произнес губернатор и полез обнимать пожилую учительницу.

– Полно, полно, голубчик, – остановила его Ольга Игоревна и под аплодисменты учителей поклонилась публике, как настоящая актриса.

Совершив хождение в народ, губернатор наконец-то устал, церемония пошла своим ходом и больше не прерывалась никакими импровизационными моментами.

– Наумова Елена Вадимовна! – бросался фамилиями глава области и с остервенением жал руку очередному выпускнику (выпускнице).

– Гордость школы. Будущая олимпийская чемпионка, – подсказал директор губернатору, и Наумова застряла на сцене к вящему неудовольствию всех присутствующих: губернаторская свита ждала обещанного праздничного приема, родители – скорейшего завершения торжественной части, а дети мечтали об освобождении от протокольных оков.

Василису на сцену вызвали одну из последних. Губернатор скользнул по ней взглядом, привычно потряс руку и вопросительно посмотрел на директора, сжимавшего в руках два последних аттестата.

– Спасибо, – еле слышно поблагодарила Ладова и начала спускаться, внимательно глядя под ноги, чтобы не упасть.

– Сошествие в Аид, – пророкотал энциклопедист Тюрин и словно сглазил: на последней ступеньке Василиса запнулась и некрасиво рухнула.

– Ч-черт! – ахнула Юлька и безуспешно попыталась пробиться к Ладовой.

– Да сядь ты, – прошипел Вихарев и тут же заткнулся: Хазова посмотрела на него так, что проще было провалиться сквозь землю, чем вынести на себе этот взгляд, полный презрения. – Чего ты? – залепетал обескураженный Вихарев. – Вон идет, чё с ней станет? Перина ж!

Пунцовая Василиса, не смея поднять глаз, подошла к своему ряду и села с краю.

– Ладова, – донесся до нее Юлькин шепот. – Ты как?

– Никак, – отмахнулась Василиса от одноклассницы: меньше всего ей сейчас хотелось внимания к собственной персоне. Но оно было, и исходило оно от человека, чье присутствие ее странно волновало. Ладова почувствовала на себе взгляд Юлькиного отца и опустила голову еще ниже. «Идиотка! – выругала она сама себя и для отвода глаз открыла аттестат, в котором строчка налезала на строчку, а буквы предательски прыгали. – Да что же это такое!» – попыталась взять себя в руки Василиса, но вместо этого разволновалась еще больше. «Корова!» – застонала она про себя.

– Ладова! – Юлька наконец-то добралась до подруги. – Ты как же так?

– Не знаю, – чуть слышно ответила Василиса, пытаясь не смотреть в сторону Андрея Александровича, что-то активно обсуждавшего с ее матерью. Наверное, ее бесславное падение со ступенек.

– Больно? – Хазова была сама доброжелательность и забота.

– Я даже не поняла, – грустно улыбнулась Ладова и на всякий случай посмотрела на ноги. Так и есть: порвала колготки.

– Стрелка? – догадалась Юлька.

– Стрелка – это мягко сказано, – расстроилась Василиса. – Дырища!

– Прикрой чем-нибудь, – посоветовала Хазова и закрутила головой по сторонам в поисках подходящего для этого предмета.

– Чем? Аттестатом? – грустно пошутила Ладова.

– Серый! – зашипела Юлька. – Пакет дай.

– Какой? – не сразу понял ее Вихарев.

– Такой, блин! Под креслом посмотри.

Под креслом и правда стоял пакет с нехитрым Юлькиным скарбом: аттестат с грамотой, расческа, связка ключей. Сергей по-свойски сунул нос в целлофановый мешок и только потом передал его Хазовой.

– На, – Юлька протянула пакет Василисе. – Дырку прикроешь.

– А домой я как пойду?

– Так и пойдешь. С пакетом. Только ключи отдай. А то к себе не попаду…

Ладова запустила руку в пакет, на котором была изображена белокурая девица, доброжелательно улыбавшаяся потенциальному покупателю зубной пасты, на ощупь нашла ключи и вернула их владелице.

– Там еще документы.

– Ну и чё? – их судьба Хазову, судя по всему, абсолютно не интересовала. – Свои брось туда же. Потом заберу.

Через минуту оказалось, что в недра пакета должен быть опущен еще один аттестат, вихаревский. Итого – три.

– А если я где-нибудь пакет оставлю? – припугнула одноклассников Василиса. – Вон мне как везет сегодня. Как утопленнику.

– Юлька! – тут же забил тревогу Вихарев. – С Перины станется. Она вон на ходу засыпает. Давай лучше я пакет понесу…

– Сиди уже, – приструнила его Хазова. – Ты и так в штанах.

– А чё, Перина без штанов? – заржал Вихарев.

– Много будешь знать, – зашипела на него Юлька, – скоро состаришься. И вообще, Серый, я вот тебя слушаю, слушаю сегодня. И все больше и больше склоняюсь к мысли о том, что ты идиот.

– На себя посмотри, – обиделся Вихарев. – Чё я тебе сделал?

– Еще б ты мне что-нибудь сделал, – ущипнула его Хазова и, сдув челку с лица, предупредила: – Еще одно слово, и ты отмечаешь выпускной в лоне семьи. С папой и мамой. Понял?!

– Напугала! – проворчал Вихарев, но на всякий случай заткнулся, зная крутой Юлькин нрав: эта ведь как скажет, так и сделает.

Выйти из актового зала дети смогли только после того, как губернатор со своей свитой последовал к предупредительно распахнутым дверям. Следом за ними к выходу бросились особо ответственные родители, так и не решившиеся уйти до того момента, как их детям вручат этот злополучный аттестат. Последней актовый зал покидала Ладова, выставив перед собой на уровне колен Юлькин пакет с рекламой зубной пасты.

– Ты, как всегда, последняя, – не преминула сказать Ежиха, поджидавшая Василису у входа. – Живо! Фотографироваться!

– Я не хочу, – отказалась Ладова.

– Через «не хочу», – скомандовала Лариса Михайловна и заблестела глазами, под которыми залегла неровная чернота от осыпавшейся с ресниц туши. – На память!

Василисе меньше всего хотелось оставлять этот несуразный день в памяти, но отказаться во второй раз она не решилась и послушно побрела за фыркающей Ежихой, по случаю вырядившейся в розовую атласную блузку с огромным кружевным жабо, царапающим остренький подбородок.

– Быстрее, Ладова, – торопила Лариса Михайловна. – Фотограф ждет, все собрались. Одна ты, как всегда, опаздываешь.

– Уж как могу, – проворчала Василиса, но хода все-таки прибавила, при этом пару раз споткнувшись на ровном месте.

По традиции сфотографировались на фоне памятника Володе Ульянову: под крупной кучерявой головой гранитного юноши застыли бледные пятна ученических лиц, напуганных приказом: «Не моргать! Смотреть в объектив!»

На снимке Ладова стояла с левого боку, выставив перед собой нарядный пакет. Название рекламируемой зубной пасты Василиса запомнила на всю свою оставшуюся жизнь. И никогда, даже в гостях, ею принципиально не пользовалась.

Спустя много лет эта ее принципиальность, конечно, выглядела странной, но Ладову это не смущало: уж слишком хорошо она запомнила все сюрпризы того рокового, по мнению ее родителей, дня.

А собственно говоря, что произошло? Да, ничего особенного, если не считать, что к приходу гостей Василиса Ладова надела на себя нарядное атласное платье такого же розового цвета, как и Ежихина блузка.

– Красавица! – расчувствовался Юрий Васильевич и обнял дочь, с трудом поместившуюся в вечерний наряд.

– Ну… – Василиса разгладила складки на животе, – как я вам?

– Прекрасно, – отозвалась из супружеской спальни Галина Семеновна, попутно отметив, что цвет, конечно, выбран неудачно – полнит, но заострять внимание на этом не стала и, чтобы избавиться от невнятного чувства тревоги, снова повторила: – Прекрасно, прекрасно!

До прихода гостей оставалось минут двадцать, а родители все медлили и медлили, словно нарочно оттягивая момент выхода из дома. Галина Семеновна пыталась отдать последние распоряжения, Юрий Васильевич вторил ей слабым эхом и очень беспокоился за молодежь.

– Как они шампанское откроют?

– А ты им сам открой, – советовала жена и взбивала прическу с такой тщательностью, будто выпускной был у нее.

– Мама, – взвывала Василиса. – Не надо! Мы сами.

– Сами вы! – ворчал Ладов и периодически поднимал голову к потолку, мысленно прощаясь то с рожковой люстрой, то с гипсовой розеткой.

– В конце концов, – вспомнила Галина Семеновна. – Мы же договорились с Андреем Александровичем, что дождемся прихода гостей, поздравим вас, вместе поднимем по фужеру шампанского и только потом уйдем.

– Не надо, – застонала Василиса, только на секунду представив себе эту картину.

– А чего ты так противишься? – удивилась Галина Семеновна и посмотрела на мужа, который не выпускал из рук бутылку шампанского и направлял ее горлышко то на люстру, то на висевшие на стене картинки из янтаря, то в зеркальное нутро серванта. – Юра! – не выдержала она. – Ну сколько можно?! Что ты как ребенок, ей-богу, никак не наиграешься!

Юрий Васильевич вопросительно посмотрел на жену.

– Давай дождемся, – попросила она его с такой интонацией, как будто тот категорически отказывался это сделать и буквально взашей гнал ее из собственного дома.