Текст книги "Нестандартное обучение (СИ)"
Автор книги: Татьяна Берест
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
7
После его слов меня как будто сдвигает с места.
Я даже не отвечаю. Просто разворачиваюсь и почти сразу ухожу в спальню, закрывая за собой дверь. Вроде бы можно было отшутиться, отмахнуться, но внутри не смешно.
Мурашки.
И это не страх.
Хуже.
Я провожу ладонью по лицу, будто можно это стереть, скинуть с себя. Работа. Просто работа. И мне с ним жить, работать, смотреть на него каждый день.
Такие мысли здесь – лишние.
Я гашу свет, ложусь, поворачиваюсь на бок.
Сон не приходит сразу. В голове прокручивается день – лица, разговоры, клуб, этот дом за забором… его взгляд. Всё вперемешку, без порядка.
Но когда накрывает, уже резко.
Я засыпаю крепко.
Просыпаюсь от света. Утро уже вошло в комнату без спроса, ровное, спокойное, как будто ничего не происходило.
Внутри – пусто.
Никаких ночных ощущений, никаких лишних мыслей.
Телефон вибрирует на тумбочке.
Сообщения от Саввы.
Много.
Я сажусь, открываю.
Файлы.
Не пролистываю – читаю.
Про смену документов: как быстро меняются данные, какие легенды используются, что запоминать в первую очередь, что – никогда не произносить вслух. Как держаться, если тебя проверяют на месте, какие детали нельзя путать.
Дальше – города. Точки. Где можно работать, где нельзя появляться без сигнала. Как ориентироваться, если остаёшься одна. Какие контакты использовать, какие – никогда.
Отдельно – экстренные номера. Не просто «позвонить», а когда, в каких случаях, что говорить, что не говорить. Где заканчивается помощь и начинается риск.
Всё сухо.
Чётко.
Без лишних слов.
Я читаю, не отвлекаясь. Где-то в процессе автоматически иду на кухню, беру еду, почти не замечая вкуса.
Сажусь обратно.
И снова в экран.
Строки идут одна за другой, складываются в систему, которая пока кажется слишком большой, но уже начинает обретать форму.
Я читаю долго. В какой-то момент ловлю себя на том, что уже не просто смотрю – запоминаю. Отдельные формулировки, цифры, последовательности. Это не «понять», это выучить.
Звук двери выдёргивает из текста.
Они вернулись.
Я выхожу из комнаты.
Костян уже на кухне, открывает холодильник, оглядывается на меня и сразу кивает на стол.
– Давай поедим, – говорит спокойно. – Скоро снова выезжать.
Я сажусь, отодвигаю телефон.
Он ставит передо мной тарелку, двигается быстро, но без суеты, потом опирается бедром о столешницу.
– По вчерашним, – добавляет, уже тише. – Решили их не тянуть.
Короткий взгляд на Дмитрия, потом обратно ко мне.
– Надо аккуратно подсветить. Чтобы официальные сами зашли и взяли их на месте.
Я хмурюсь, но он сразу поясняет проще:
– Мы не лезем в лоб. Просто делаем так, чтобы они не успели соскочить. Немного подталкиваем, фиксируем… дальше уже не наша сцена.
Пожимает плечом.
– Ничего сложного. Просто не светиться и не мешать.
Он усмехается чуть мягче:
– Сидим, смотрим, иногда чуть направляем.
И снова становится серьёзнее, уже без улыбки:
– Главное – не выпадать. Всё остальное само сложится.
Мы едим быстро, без лишних разговоров.
Костян по ходу объясняет, уже короче, по делу. Дом нужно «подсветить» – аккуратно, без шума. Понять, кто заходит, кто выходит, зафиксировать время, лица, движение. Чуть подтолкнуть ситуацию так, чтобы они расслабились и начали работать активнее, не чувствуя, что за ними смотрят. Дальше – сигнал, и уже официальные заходят на готовое.
– Наша задача – чтобы к их приезду всё было на месте, – добавляет он. – Без догонялок.
Я киваю.
Дмитрий не вмешивается, только слушает, иногда коротко смотрит на Костяна – и этого хватает, чтобы тот не уходил в лишние детали.
Собираемся быстро.
В машине снова тишина.
Костян сидит рядом, пальцы бегают по экрану телефона, что-то пишет, иногда задерживается, перечитывает, отправляет.
Дмитрий ведёт.
Спокойно.
Без резких движений.
Взгляд вперёд, иногда в зеркало – коротко, без задержек.
Я сзади, смотрю в окно.
Подъезжаем ближе, машина останавливается в тени. Несколько секунд никто не выходит.
Костян открывает бардачок, не глядя на нас, достаёт стволы. Движения быстрые, отработанные. Один кидает мне – я ловлю автоматически, даже не задумываясь.
Он ухмыляется, коротко:
– Не переживай. Не числится.
Щёлкает своим, проверяет, как будто это привычный жест, почти бытовой.
Я сжимаю рукоять, ощущение сразу другое. Не наблюдение. Уже нет.
Мы выходим.
Дмитрий идёт первым, Костян рядом со мной. Шаг уверенный, без спешки – как будто мы здесь не впервые. У ворот он даже не останавливается толком, просто даёт понять, что пришёл не с вопросом.
– Нам сюда, – бросает спокойно, будто адрес уже давно наш.
Один из тех поднимает взгляд, щурится.
– С чего решил?
Костян чуть подаётся вперёд, влезает в разговор легко, с той самой наглой полуулыбкой:
– Да ладно тебе… – голос мягкий, почти ленивый. – Город маленький, слухи быстро ходят.
Кивает на дом, будто оценивает.
– Говорят, у вас тут можно закрыть любой вопрос. Мы как раз с вопросом.
Дмитрий молчит.
Стоит чуть впереди, не вмешивается, но его присутствие ощущается сильнее слов. Взгляд держит, не отводит, как будто проверяет их на прочность.
Те переглядываются.
Костян продолжает, уже тише, ближе:
– Нам не шум нужен. Нам надо быстро и без лишних глаз.
Пауза.
Он чуть улыбается шире:
– И мы платим.
Слово падает точно.
Один из тех делает шаг ближе.
– За что именно?
Костян не отвечает сразу. Смотрит на Дмитрия, как будто передаёт ход.
Дмитрий чуть склоняет голову.
– За то, что вы умеете делать, – говорит спокойно.
– Не договаривались, – отрезает тот, делая шаг ближе к воротам. Взгляд жёсткий, уже без прежней рассеянности.
Дмитрий не двигается.
Только чуть наклоняет голову, как будто присматривается.
– Договаривались, – говорит тихо.
И пауза после этого слова тянется дольше, чем нужно.
Он делает шаг вперёд. Не резко – просто сокращает дистанцию так, что теперь говорит почти в лицо.
– Ты был в «Секторе» три недели назад, – продолжает ровно. – Задний зал, стол у стены. С тобой был лысый, в серой куртке. Вы тогда искали людей под быстрые задачи.
Тот замирает.
Дмитрий не даёт времени вспомнить.
– Мы там были, – добавляет так же спокойно. – Просто ты не запомнил.
Короткая тень усмешки касается губ.
– Бывает.
Взгляд не уходит.
Ни на секунду.
– Нам не нужно объяснять, как вы работаете, – голос становится чуть жёстче. – Нам нужно, чтобы вы не тормозили процесс.
Пальцы свободно лежат вдоль бедра, но в них есть готовность, которую невозможно не считать.
– Либо мы заходим, – тихо, почти лениво, – либо ты сейчас тратишь время на то, что потом всё равно придётся исправлять.
Ворота приоткрываются, и нас пропускают внутрь.
Двор глубже, чем казался с улицы. Света достаточно, но он мягкий, размытый – лица читаются не сразу. Людей много. Кто-то стоит группами, кто-то перемещается от дома к машине и обратно. Разговоры вперемешку, смех – слишком лёгкий для этого места, нарочитый.
Нас проводят дальше, ближе к дому.
Там уже плотнее.
Пара человек сразу отвлекается на нас, оценивают быстро, без приветствий. Другие заняты своими – кто-то что-то показывает на телефоне, кто-то торгуется, кто-то просто стоит рядом, слушает.
И среди них – те, кто выбивается.
Младше.
Слишком.
Они держатся ближе к стене, к углам, стараются выглядеть увереннее, чем есть на самом деле. Смеются вместе со всеми, но чуть позже, будто догоняют. Смотрят внимательнее, чем нужно, ловят чужие реакции, повторяют.
Костян идёт вперёд так, будто ему здесь привычно. Кивает кому-то, ловит взгляд, бросает пару слов – быстро, легко, без зацепок. Уже встраивается в поток.
Дмитрий рядом.
Молчит.
Смотрит.
И от этого молчания пространство вокруг него чуть сжимается, даже в этом шуме.
К нам подходит один из местных, ближе, чем остальные.
– Что нужно?
Костян ухмыляется, чуть подаётся вперёд, как будто разговор только начинается:
– А что есть?
Тот отвечает расплывчато:
– Много всего…
Дмитрий скользит взглядом по двору, по людям, по окнам.
– Это хорошо, – говорит тихо.
И в этот момент всё ломается.
Сбоку.
Тот самый из клуба.
Он не подходит – он уже здесь. Рука выходит из-под куртки резко, без предупреждения. Металл ловит свет.
Выстрел.
Глухой хлопок режет воздух.
Костян дёргается в сторону, почти на рефлексе.
Дмитрий двигается быстрее, чем я успеваю подумать. Резкий шаг вперёд, рука перехватывает чужое запястье, уводит в сторону. Второй выстрел уходит в пустоту.
Я уже поднимаю ствол.
Прицел сбивается на секунду из-за движения, но я ловлю его обратно. Не в корпус. Ниже.
Выстрел.
Человек срывается, нога подкашивается, он падает, оружие выскальзывает из пальцев.
И дальше всё разрывается.
Крики.
Кто-то резко уходит в сторону, кто-то, наоборот, лезет ближе. Двое тянутся за оружием. Один уже орёт кому-то в телефон, почти не разбирая слов.
Костян выравнивается, уходит чуть вбок, закрывая линию, взгляд жёсткий, без прежней лёгкости.
– Назад, – бросает он коротко.
Дмитрий уже отпускает руку того, кого перехватил, отталкивает его в сторону так, что тот врезается в другого.
Ещё один достаёт ствол.
Я вижу это раньше, чем осознаю.
– Слева! – вырывается у меня.
Дмитрий поворачивается сразу, почти на месте. Движение короткое, точное. Он не стреляет – выбивает оружие, ударом, жёстко, без замаха.
Гул усиливается.
Кто-то бежит к дому, кто-то к воротам. Телефоны, крики, шаги – всё сливается.
Я снова поднимаю ствол.
Движение – справа. Рука тянется под куртку.
Выстрел.
Не выше. Ниже. Человек вскрикивает, падает на колено, хватаясь за ногу.
Ещё один – резкий шаг вперёд, слишком агрессивный. Я ловлю его движение, палец уже на спуске.
Выстрел.
Срывается назад, врезается в другого.
В голове вспышкой:
«Тут дети».
Слишком близко. Слишком рядом.
Я смещаюсь, ловлю углы, чтобы не задеть лишних. Дыхание рвётся, но руки держат.
Костян уже у того, главного. Резко валит его на землю, выкручивает руку за спину, коленом прижимает так, что тот даже не дёргается толком.
– Лежи, – бросает сквозь зубы.
Тот пытается что-то сказать, но выходит только хрип.
Дмитрий стоит чуть впереди.
Ствол в его руке не дёргается.
Он не стреляет.
Он держит.
Ведёт каждым движением, каждым, кто только думает сунуться. Прицел переходит с одного на другого – спокойно, без суеты.
– Стоять, – говорит негромко.
И его слышно.
Даже сквозь шум.
– Лучше остановитесь, – добавляет так же ровно. – Сейчас вы только себе срок увеличиваете.
Кто-то ещё держит оружие.
Но уже не двигается.
Секунда.
Две.
И дальше – сирены.
Сначала далеко.
Потом ближе.
И резко – свет.
Двор заливает синим.
Ворота распахиваются, внутрь заходят быстро, жёстко, без разговоров.
Голоса.
Команды.
Людей кладут на землю, выбивают из рук всё, что держали. Руки за спину, лица в бетон. Кто-то пытается что-то сказать – его сразу прижимают.
Я стою, и это ощущение накрывает почти физически.
Знакомое.
До боли.
Тот же ритм.
Те же движения.
Только теперь я не внутри этого процесса.
Я рядом.
Я стою с оружием в руках и не сразу понимаю, что всё уже закончилось.
Палец всё ещё на спуске. Дыхание рваное, грудь поднимается слишком быстро, а вокруг уже другие звуки – команды, шаги, щелчки наручников. Чёткий, выверенный процесс, в котором я раньше была частью. Там всё было ясно: где ты стоишь, что делаешь, за что отвечаешь.
А сейчас…
Я смотрю на свои руки.
На ствол.
И только сейчас до меня доходит, как близко это было.
Я стреляла.
Не по инструкции. Не по протоколу. Не по команде.
По движению.
По ощущению угрозы.
И да, я не целилась в корпус. Да, я выбрала ноги. Но это ничего не меняет.
Там были не только они.
Я видела этих пацанов у стены. Видела, как они стояли, как смеялись не в тему, как пытались казаться взрослее, чем есть.
И в тот момент я стреляла рядом с ними.
Не «в ситуации». Не «в рамках операции».
Рядом с ними.
Если бы рука дрогнула чуть сильнее.
Если бы кто-то дёрнулся не в ту сторону.
Если бы…
Я сжимаю челюсть сильнее.
Потому что дальше мысль идти не хочет.
Я всегда знала, где граница.
Даже когда работала грязно, даже когда приходилось обходить углы, я держала в голове одно – не перейти.
Не сделать того, после чего уже не отмоешься.
А сейчас я стою посреди чужого двора с незарегистрированным оружием в руках, среди людей, которых мы сами сюда подтолкнули, и понимаю, что этой границы больше нет.
Её просто убрали.
Или я сама переступила.
И самое мерзкое – я не могу сказать, где именно.
Потому что в тот момент я не думала.
Я действовала.
И это сработало.
Никто из наших не пострадал.
Операция закрывается.
Всё «правильно».
Только внутри это не складывается в «правильно».
Вообще никак.
Я опускаю руку медленно, но пальцы всё ещё не хотят разжиматься.
И впервые за всё это время мне по-настоящему становится не по себе не из-за них.
Из-за себя.
Я всё ещё стою, когда Костян появляется рядом.
Рука ложится на плечо – не резко, но уверенно, возвращает в момент.
– Всё, – говорит тихо. – Закончили.
Я поднимаю на него взгляд.
Он смотрит внимательно, уже без игры, без улыбок.
– Передали, дальше их работа, – добавляет спокойнее. – Пойдём.
И чуть подталкивает к выходу, мягко, но без варианта остаться.
Я иду.
Шаги глухо отдаются в голове, двор уже позади, но ощущение не отпускает.
Дмитрий догоняет у ворот.
Смотрит коротко, оценивает.
– Оружие убери, – бросает ровно.
Я опускаю руку, убираю, как на автомате.
– Нормально отработала, – добавляет без эмоций. – Без лишнего.
И идёт дальше.
Машина встречает тишиной.
Я сажусь назад, дверь закрывается, и только тогда понимаю, насколько внутри всё гудит.
Мы едем молча.
Город мелькает, но я его почти не вижу.
Костян поворачивается ко мне, чуть наклоняется.
– Эй, – тихо. – Ты как?
Я выдыхаю, смотрю в одну точку.
– Это… – слова идут тяжело. – Это вообще нормально?
Он на секунду задерживается, потом кивает сам себе.
– Ситуация кривая, – говорит честно. – Не по плану пошло.
Дмитрий усмехается без улыбки.
Коротко.
– А ты как думала?
Он не оборачивается.
Голос ровный, но в нём жёсткость, от которой становится холоднее.
– Что мы будем ходить по бумажке и ждать, пока они сами всё подпишут?
Пауза.
Он перестраивается, взгляд в зеркало на секунду цепляет меня.
– Туда нельзя зайти просто так, – продолжает. – Без повода. Без зацепки.
Руки на руле чуть сжимаются.
– А у нас была задача – этот повод сделать.
Тишина сгущается.
– Ты видела, кто там был, – добавляет уже тише. – Кого они тянут.
Короткий выдох.
– Сколько таких потом уже не возвращаются обратно.
Он говорит спокойно.
Слишком спокойно.
– Если их не вскрывать – это будет работать дальше.
Секунда.
– И хуже.
Костян молчит, не вмешивается.
Я смотрю в окно, но перед глазами снова двор.
В квартиру поднимаемся молча.
Лифт снова гудит, отражения в стенках режут по глазам, но никто не смотрит друг на друга. Всё ещё внутри держит.
Дверь открывается, мы заходим.
Дмитрий первым проходит внутрь, на ходу стягивает рубашку, даже не оборачиваясь:
– Я в душ.
Исчезает за дверью.
Вода в раковине кажется слишком громкой. Я наливаю стакан, делаю глоток, второй – холод проходит по горлу, но внутри всё равно горячо, натянуто.
Костян подходит ближе.
Останавливается рядом, не сразу говорит. Сначала просто смотрит, оценивает, как будто пытается понять, где у меня сейчас точка опоры.
– Ты точно нормально? – тихо.
– Да, – отвечаю сразу, почти слишком быстро.
Он чуть щурится, будто не верит до конца, но не давит.
Проводит ладонью по затылку, выдыхает.
– Ситуация кривая вышла, – говорит уже спокойнее. – Бывает, что всё идёт не по плану… но не так.
Короткая усмешка, без веселья.
– Я сам адреналина хапнул нормально.
Он делает шаг ближе.
Слишком близко.
Я поднимаю на него взгляд, и он в этот момент уже не тот Костян, который шутит и разряжает. Взгляд темнее, глубже, цепляется.
Пальцы касаются подбородка.
Легко.
Но не давая отвернуться.
Он чуть наклоняется, голос становится ниже, тише, почти на грани:
– Не закрывайся сейчас, Ника.
8
Я смотрю на него и впервые за весь день перестаю держать всё внутри.
Мысли ещё есть – обрывками, тяжёлые, липкие – но они отступают. Слишком близко он стоит. Слишком живо ощущается его тепло, его дыхание.
Я устала думать.
Правильно – неправильно.
Где граница.
Сейчас не хочется.
Его палец касается моего подбородка, поднимает чуть выше. Я не отвожу взгляд.
Секунда.
Он смотрит внимательнее, будто проверяет – отступлю или нет.
Не отступаю.
Большой палец медленно скользит по губам. Лёгкое касание, почти невесомое, но от него внутри сжимается сильнее, чем от всего, что было за вечер.
Я чуть приоткрываю губы – сама не замечаю этого сразу.
Он замечает.
Взгляд темнеет, становится тише, глубже.
Он наклоняется ближе, так, что дыхание касается кожи.
– Нельзя, – шепчет почти в губы.
Голос низкий, с хрипотцой, как будто он сам себя останавливает… и не останавливает.
Пальцы сильнее сжимают мой подбородок, фиксируют.
– Вообще нельзя, – добавляет тише.
И в этом «нельзя» слишком много обратного смысла.
Он всё-таки касается губ.
Кончик языка едва ощутимо скользнул вдоль контура моих губ.
Руки ложатся на спину, прижимают ближе, жёстче, уже без намёка на сомнение.
Дыхание сбивается сразу у обоих.
Его губы скользят по моим медленно, по краю, как будто он растягивает момент, пробует, насколько я отступлю.
Пальцы на спине двигаются ниже, сжимают ткань, тянут ближе, не оставляя расстояния.
Он отрывается от губ
Почти касаясь.
Голос – ниже, чем был, с хрипом, который не прячет, а наоборот, выдаёт всё, что внутри.
– Я тебя хочу, – тихо, но жёстко.
– Прямо сейчас, – добавляет ещё тише.
Пальцы скользят по спине ниже, медленно, уверенно.
Он чуть улыбается, но в этой улыбке нет тепла – только напряжение и желание.
– Здесь, – шёпотом, почти в губы. – Пока он в душе.
Я выдыхаю.
Глубже, чем нужно.
И уже не пытаюсь остановить это внутри. Хочу. Просто хочу – выключить голову, сбросить всё, что навалилось, перестать держать себя.
Он чувствует это раньше, чем я что-то говорю.
Взгляд меняется.
Темнеет ещё сильнее.
– Иди сюда, – тихо.
Он ловит меня сразу, без задержки, и тянет к себе так, что между нами не остаётся ни сантиметра. Ладони ложатся на спину, медленно проходят вверх, затем вниз, сжимают ткань, будто мешает, и притягивают ещё ближе, крепче, до предела, где уже не разобрать, где заканчиваюсь я и начинается он.
Его губы сминают мои – жадно, почти отчаянно. Рваное дыхание обжигает кожу: он то отстраняется на долю секунды, то снова обрушивается на меня с новой силой. Язык скользит внутри – то глубоко, то едва ощутимо, дразняще.
Мы прижаты друг к другу полностью – грудь к груди, дыхание сбивается и смешивается, становится общим, рваным, слишком быстрым.
Он отрывается от губ резко, как будто это уже не хватает.
Дыхание тяжёлое, взгляд скользит по мне – медленно, жадно, без попытки скрыть это. Пальцы уже на ткани, тянут вниз, освобождают, не церемонясь, но не рвя – контролируя каждое движение.
Он смотрит.
Долго.
Слишком внимательно.
Как будто оценивает, запоминает, присваивает.
Уголок губ уходит в сторону, и эта улыбка не тёплая – в ней чистое желание, без фильтров.
– Чёрт… – тихо, с выдохом. – Я давно так не хотел сорваться.
Мысли сами всплывают – обрывками. Я правда не помню, когда в последний раз хотела так. Не просто интерес, не привычка… а именно так – резко, телом, без контроля.
И от этого только сильнее сносит.
Одежда уходит почти незаметно – он не останавливается, не даёт времени ни подумать, ни опомниться. Рубашка слетает с него одним движением, ткань падает куда-то в сторону.
Его руки находят меня сразу.
Сильные, уверенные.
Подхватывает выше, притягивает к себе так, что я теряю опору на секунду, и это ощущение только усиливает всё остальное. Я хватаюсь за него, сама, не задумываясь.
Губы снова накрывают мои – глубже, жёстче.
И в какой-то момент я уже не замечаю, как оказываюсь на столе – холод поверхности контрастирует с его руками, с его телом, с этим рваным дыханием.
Он на секунду отрывается.
Смотрит.
Сверху вниз, медленно, так, что внутри снова сжимается.
Уголок губ уходит в сторону, взгляд тёмный, почти опасный.
– Я тебя сейчас просто не отпущу, – тихо, с хрипом.
И наклоняется ближе.
– И сделаю так, что ты забудешь, о чём вообще думала до этого.
Его губы скользят по шее, медленно, горячо, и от этого по телу сразу идут мурашки – не поверхностные, глубже, до напряжения внизу живота. Руки лежат на бёдрах, сжимают сильнее, будто проверяя, насколько я вообще выдержу этот темп.
Я уже почти не думаю.
Только чувствую.
Он рядом – горячий, живой, слишком близко, и от этого всё размывается, становится плотным, как туман.
Щелчок.
Ремень.
Резкий, слишком громкий в этой тишине.
И сразу – другой звук.
Упаковка презервативов падает рядом.
Я поворачиваю голову.
Серые глаза.
Дмитрий.
Стоит рядом, без рубашки, в одних штанах, и от него веет холодом так, будто только что открыли окно в мороз. Вода ещё не высохла на коже, капли скатываются вниз, но он даже не двигается – просто смотрит.
Прямо.
Жёстко.
Без единой эмоции, которая могла бы разрядить.
– Пользуйтесь, – говорит спокойно.
Бросает взгляд на упаковку, и проходит дальше, как будто это обычная сцена.
Садится.
Щёлкает зажигалкой.
Огонёк коротко отражается в его глазах, потом исчезает за дымом.
Он курит.
И не отводит взгляд.
Костян замирает на секунду, потом резко отрывается от меня, проводит рукой по лицу, выдыхает хрипло:
– Ты вообще… охренел?
В голосе раздражение, но не злость – скорее срыв.
– Выйди.
Дмитрий чуть склоняет голову, выдыхает дым в сторону, не торопясь.
Уголок губ едва заметно двигается.
– А что, – тихо, почти лениво, – я мешаю?
Я замираю.
Слишком резко всё меняется.
Секунда назад – одно. Сейчас – совсем другое. Я будто выпадаю из момента, стою внутри него и не понимаю, куда смотреть, на кого реагировать.
Костян выдыхает, коротко, сдерживая раздражение, и снова тянется ко мне. Ладонь на шее, пальцы в волосах – притягивает обратно, возвращает в ощущение, где всё проще.
– Он мешает тебе, Ника? – шёпотом, почти в губы, с той самой хриплой насмешкой.
И снова целует.
Жёстче, чем раньше.
Как будто хочет перекрыть всё остальное.
Я почти отвечаю.
Почти.
– Достаточно.
Голос Дмитрия режет.
Он уже не сидит.
Движение резкое – стул отъезжает, он поднимается и в два шага оказывается рядом. Рука с силой отталкивает Костяна в сторону – без замаха, но так, что тот отступает.
Костян сразу убирает руки, взгляд становится жёстким:
– Ты что творишь вообще?
Но я не успеваю ни на него посмотреть, ни ответить.
Потому что Дмитрий уже рядом.
Слишком близко.
Холод от него ощущается сильнее, чем тепло от Костяна. Вода ещё не высохла, кожа прохладная, и от этого контраст бьёт сильнее.
Он не спрашивает.
Не даёт выбора.
Просто вцепляется в губы.
Резко.
Жёстко.
Он не поцеловал – он атаковал.
Его губы – жёсткие, горячие – сминают мои. Язык – глубокий, настойчивый – проникает без предупреждения, диктует ритм.
Я распахиваю глаза шире.
На мгновение.
Потому что это совсем другое.
Давление сильнее, дыхание грубее, движения точнее – как будто он не берёт, а отбирает.
Он отрывается так же резко, как начал.
Смотрит.
Прямо.
Долго.
Потом отступает.
Возвращается на место, будто ничего не произошло, садится, снова щёлкает зажигалкой.
Дым поднимается медленно.
– Не мешаю, – говорит тихо.
Костян где-то сбоку выдыхает – глухо, с нажимом, будто сдерживает сразу несколько реакций.
Проводит рукой по лицу, усмехается коротко, без веселья:
– Вот это нас сейчас унесло… – качает головой, почти себе.
Потом подходит ближе.
Останавливается напротив меня.
Смотрит внимательно, уже не так жёстко, но всё ещё цепко, будто пытается понять, где я сейчас – здесь или всё ещё там, в этом сбитом, рваном моменте.
А я правда не понимаю.
Мысли есть.
Где-то.
Орут, что надо выйти, уйти, закрыться, просто исчезнуть отсюда.
Но тело не двигается.
Вообще.
Как будто меня держит не кто-то из них – а сама ситуация.
Слишком плотная.
Слишком живая.
Костян ловит это.
Уголок губ медленно уходит в сторону, возвращается та самая его ухмылка – тёплая, но уже с другим подтекстом.
Он чуть наклоняет голову, смотрит в глаза, ниже, почти вполголоса:
– Ладно… – тянет мягко. – Разберёмся с этим чуть позже.
И уже тише
– Не хочется портить такой момент спешкой.
Он снова наклоняется – уже медленнее, будто смакуя сам момент, и касается губ почти невесомо, но этого касания хватает, чтобы внутри снова всё сжалось.
Рука скользит по бедру, вверх, задерживается, чуть сжимает, и от этого движения по коже проходит дрожь, тёплая, тянущая.
Он выдыхает прямо в губы, горячо, сбито.
– Я думал, у меня есть границы… – голос ниже обычного, с хрипом, как будто он сам себе это признаёт вслух. – Похоже, я совсем конченный.
Ухмыляется.
Не весело.
Глаза темнеют ещё сильнее.
И снова целует.
Глубже, плотнее, уже без пауз, без попытки держать дистанцию. Его руки поднимаются выше, ложатся на грудь, сжимают чуть сильнее.
Хочется.
Не просто телом – глубже, резче, как будто это желание цепляется за всё сразу: за адреналин, за страх, за этот сбитый ритм, в котором уже нет привычной логики.
Мысли пытаются пробиться.
Остановить.
Разложить по полкам.
Но они тонут в этом состоянии, где всё слишком остро, слишком живо.
И я ловлю себя на том, что не хочу сейчас думать о последствиях.
Не хочу разбирать, что это значит, к чему приведёт, как потом с этим жить.
Хочется просто прожить этот момент.
Он дышит рвано, через нос, коротко, как будто сдерживает темп, который сам же и задаёт.
Губы медленно спускаются от моих к шее, не торопясь, задерживаясь на коже дольше, чем нужно, будто знает, где именно отклик сильнее. От этого по телу проходит волна – не резкая, а глубокая, тянущая.
Руки находят бёдра.
Уверенно.
Без суеты.
Он не дёргает – он ведёт. Притягивает ближе, смещает так, как ему нужно, и в этом нет ни одного лишнего движения. Всё точно, выверено, как будто он чувствует реакцию ещё до того, как она появляется.
Отрывается на секунду.
Ухмыляется.
Взгляд – тяжёлый, немного расфокусированный, как у человека, который уже полностью внутри момента.
Он не спешит.
Даже сейчас.
Он снова наклоняется ближе, почти касаясь губ, но держит паузу.
Я слышу его прерывистый выдох – глубокий, низкий – и в тот же миг его руки ложатся на мои бёдра. Он не спрашивает, не уговаривает – он просто делает. Пальцы сжимаются, ладони уверенно раздвигают мои ноги шире.
И всё, он уже совсем близко...
Он срывается резко.
Губы накрывают мои глубже, жёстче, без остатка той осторожности, что была раньше. В этом поцелуе уже нет границ – только напор, только желание, которое вышло из-под контроля.
Я теряю дыхание.
Тону в этом ритме, в этих движениях, в том, как он держит – уверенно, не давая ни на секунду выпасть из этого состояния.
И именно в этот момент —
сбоку.
Голос.
Спокойный.
– Нравится… – тянет Дмитрий негромко.
Я ощущаю его взгляд даже не поворачиваясь.
Тяжёлый.
Холодный.
Цепляющий.
Дым медленно выдыхается в сторону.
– Так быстро учишься забываться, Ника.
Хочется что-то сказать.
Остановить.
Хотя бы выровнять это всё словами, вернуть себе контроль, объяснить – себе, ему, ему…
Но не получается.
Костян двигается ближе, резче, и каждое его движение выбивает мысли, стирает их, как будто их и не было. Я сбиваюсь, цепляюсь за него, и уже не понимаю, где заканчиваются мои попытки думать и начинается это состояние, в котором проще просто чувствовать.
Он ловит это сразу.
Губы у самого уха, дыхание горячее, голос ниже, с оттенком, от которого по спине снова проходит дрожь:
– Тсс… – почти шёпотом. – Не туда сейчас думаешь.
Пальцы сжимаются сильнее, притягивая ближе.
Он чуть отстраняется, смотрит в глаза, уголок губ уходит в сторону.
– Оставь это ему, – добавляет тише, с насмешкой. – А ты… просто не сопротивляйся.
Руки скользят по телу медленно, но с нажимом – не просто касаются, а ведут, направляют, не оставляя пространства для сомнений.
Губы находят кожу снова и снова – выше, ниже, задерживаются, возвращаются, как будто он чувствует, где отклик сильнее, где дыхание сбивается быстрее. И от этого всё внутри только плотнее, острее.
Я теряю ритм.
Перестаю отслеживать, что происходит снаружи.
Остаётся только это – его тепло, его руки, его дыхание, которое сбивается так же, как моё.
Я цепляюсь за него сильнее, будто это единственная точка, за которую можно держаться.
И чем дальше, тем меньше остаётся мыслей.
Они не исчезают – их просто смывает.
Он становится резче.
Движения теряют прежнюю медленность, в них появляется импульс, рваный ритм, от которого внутри будто коротит. Каждое движение отзывается глубже, выбивает остатки мыслей, оставляя только ощущение – плотное, горячее, почти оглушающее.
Я сбиваюсь окончательно.
Дыхание уже не держится, пальцы сжимаются на нём сильнее, как будто это единственное, что удерживает от того, чтобы совсем раствориться в этом.
Он чувствует.
Всегда чувствует.
Наклоняется ближе, губы почти касаются уха, дыхание обжигает кожу.
– Я знаю, как тебя довести, – шёпотом, низко, с этой ленивой уверенностью.
Пальцы сжимаются сильнее.
Он становится ближе, движения сбиваются в ритм – не грубый, а выверенный, почти навязчиво точный, как будто он ведёт, не давая сорваться раньше времени.
Дыхание у самого уха.
Горячее.
Сбито.
Он наклоняется ещё ближе, губы почти касаются кожи, голос уходит в низкий шёпот, от которого по телу проходит волна:
– Давай, Ника… – тихо, с нажимом, будто это не просьба.
Пальцы сжимаются сильнее.
Меня накрывает резко.
Как будто что-то внутри просто срывается – и больше нет ни контроля, ни попыток его удержать. Всё распадается на ощущения: дыхание, которое не получается выровнять, тело, которое не слушается до конца, дрожь, проходящая волнами.
Я теряю опору.
На секунду – вообще всё.
И в этот момент —
чужие руки.
Ложатся на плечо и ниже.
Не грубо.
Но так, что становится понятно – это уже не случайное касание.
Меня разворачивают.
Медленно, но без варианта остаться как было.
Я ещё не до конца возвращаюсь в себя, только улавливаю, как тело реагирует на каждое движение, на холод воздуха, на остаточное напряжение, которое не отпускает.
Дрожь не уходит.
Наоборот.
Становится заметнее.
Я чувствую его раньше, чем вижу.
Дмитрий.
Близко.
Слишком.
Голос – низкий, спокойный, как будто ничего из произошедшего его не выбило из равновесия:
– Это ещё не всё, Ника.
Я не понимаю.
Голова будто пытается включиться – говорит «нет», цепляется за остатки контроля, за логику, за всё, что ещё недавно казалось важным.
А тело…
Тело не слушает.
Совсем.
Оно уже там, в этом состоянии, где нет «правильно» и «неправильно», есть только ощущение – острое, сбивающее, слишком сильное.
Меня рвёт между этим.
И в этот момент —
резкое движение.
Не как у Костяна.
Без плавности.
Жёстче.
Точнее.
