Текст книги "Толераниум"

Автор книги: Татьяна Огородникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

27

Город постепенно привыкал к новому облику и суетливому пикетному антуражу бывшего Дома детского творчества. В народе за объектом укоренилось прозвище «Дом терпимости», потому что Дворец Толерантности звучало не по-русски и даже не по-английски. Слово «Толераниум» вообще казалось названием какого-то аквариума, океанариума или даже серпентария. Обитатели «Дома терпимости» получили прозвище по статусу: «терпилы». Старожилы Венецка презрительно ухмылялись – и это пройдет. Андеграундеры, дауншифтеры и городские службы ремонта дорог вообще не заметили обновлений. Зато сектанты и коучи радостно поддерживали появление в городе передовой заморской структуры.

Альберт и Виктория Павловна, проходя мимо сияющего огнями здания, иногда останавливались.

Оба считали, что по сравнению с предыдущей деятельностью в текущую вовлечено куда больше народа.

– Они и сайт свой завели. Видел бы ты, что они там пишут! И самое главное, никто им не возражает. Видно, позиция выстроена с такой иезуитской логикой, что с ними в спор никто не вступает… Не решается.

– А может, нормальные люди просто понимают, насколько это ничтожно, и не считают нужным оспаривать очевидную чушь? – Альберт вглядывался в митингующую толпу.

– Смотри, Вика, наш студент Кирпичников только что вышел из толпы сторонников прогресса.

Кирпичникова было трудно не заметить. Богатырское сложение и своеобразная внешность привлекали внимание. Он был непривычно задумчив. Ему не понравилась ни одна девушка из толпы. Плохо, но с другой стороны – может, он вылечился…

Пребывая в искреннем уважении к женскому полу, Кирпичников все-таки в душе хранил верность своей избраннице. Он точно знал, что в Шухрани его ждет невеста Аленка Брылева. Женская политика Кирпичникова не позволяла ему каких бы то ни было отношений, кроме однократного традиционного секса. Внимание Кирпичникова привлекла стайка смеющихся девушек. «Может, еще и не вылечился», – подумал он и направился к цели.

Дорогу к девчонкам преградил Альберт. Вовка остановился. Альберт молчал, пытливо заглядывая в глаза Кирпичу.

– Вы тоже с ними?

– С кем с ними? – удивился Вовка.

– С толеранами?

Кирпичников настолько искренне рассмеялся, что напряжение Альберта улетучилось. Его глаза прояснились, и он с облегчением улыбнулся.

– Май френд, – пошутил Володя. – У меня нет таких офигенных целей, как у всех. Я не понимаю половины того, что эти ребята между собой обсуждают! И эту толесраность я в гробу видел! Да, у меня есть свои вопросы: я, типа, феминист. А у них девушки и правда очень свободные, отзывчивые и толерантные. Это меня сильно выручает, хоть и стыдно. – Кирпичников пригорюнился.

Альберт, наоборот, обрадовался.

– Даже и не знаю, чего вам пожелать. Удачи или неудачи.

Виктория Павловна аккуратно взяла Альберта под руку и потянула его за собой.

– Абсурд какой-то, – сказала она. – На наших глазах переворачивается мир, а мы просто гуляем…

Робкий и почтительный стук в дверь Мишиного кабинета мог означать только одно: случилось нечто чрезвычайно важное. В проеме двери одновременно стояли Ковригин и Полковник. Полковник издалека, но громко и четко доложил:

– У меня донос, то есть доклад от отдела по связям с общественностью… на финансистов. – Полковник прочистил горло. – И еще один, только наоборот.

Полковник положил перед Мишиным носом бумагу, на которой крупным жирным шрифтом было написано: «Жалоба финотдела по нецелевому использованию спонсорских средств отделом по связям с общественностью».

– А у нас – запись на телевидении через полчаса! – вмешался Ковригин.

Мише было недосуг возиться с междоусобными распрями. Выступления, речи и присутствие на событиях городского значения были расписаны мелким почерком на месяц вперед.

– Реши вопрос, – указал он, протягивая обе бумаги Ковригину.

Вопрос был нерешаем, поэтому Ковригин сразу же за порогом Мишиного кабинета переадресовал поручение Полковнику с теми же словами:

– Реши вопрос!

– Будет сделано! – отрапортовал тот.

«Только идиот может взять на себя ответственность за решение спора между другими идиотами», – подумал Алекс.

Суть конфликта была проста. В Толераниум доставили огромный транш наличных от зарубежных учредителей. Новость о полученных дотациях разнеслась по Толераниуму со скоростью звука. Как положено, неучтенку начали делить заблаговременно. Каждый отдел Толераниума считал свое направление наиболее нуждающимся, потому суммы «к оплате» достигали величин, на которые можно было лет десять кормить все население города. Финансисты Толераниума затормозили выплаты под предлогом изучения отчетности. Раньше такого не случалось, поэтому главы подразделений изнывали от нетерпения и сильно нервничали от ожидания итогов анализа отчетов.

Больше всех негодовал пиар-отдел, сотрудники которого причисляли себя к униженным и оскорбленным с момента основания Толераниума. Как можно было разместить глашатаев идеологии на первом, самом дешевом этаже! Тут тебе и прием жалоб от населения, и ювенальная приемная, и курсы со всевозможными тренингами «пять шагов…», «десять шагов…», «сто шагов…» – просто проходной двор…

Пиарщики очень надеялись возвыситься до второго этажа и старались на всю катушку. Судя по отчетам, программу отолеранивания населения они регулярно перевыполняли. Пикеты, протесты и митинги носили не только информационную нагрузку, но и создавали рабочие места.

Согласно прейскуранту самым выгодным было задержание на 15 суток. За три-четыре отсидки можно было купить приличную квартиру. Синяки и ссадины оплачивались по отдельной шкале: на теле – дешевле, на лице – дороже. Огромный минус заключался в том, что полицейские избегали наносить увечья, чем причиняли материальный ущерб протестующим. Приходилось биться в обезьяннике о решетку, но синяки от нее получались небольшими и, соответственно, платили за них немного.

Поводом обострившейся ненависти между пиарщиками и финансистами стал суммарный отчет. Согласно ему количество участников акции по защите прав перуанских сумчатых лягушек равнялось количеству населения города, а синяков в сумме намерили шестьсот квадратных метров. Счетоводы оспорили групповой подход к оплате увечий и подали жалобу в юридический отдел. Большего вероломства и предательства невозможно было представить: ни себе, ни людям. У юристов Толераниума денежные споры обычно разрешались в собственную пользу.

Зато идеологам, которые расположились на втором этаже, финансисты отваливали денег столько, что в нулях запутаешься. Пропагандисты, политологи, политтехнологи, экологи и лоббисты с экспертами ковали кадры. Здесь готовили агитаторов, возмущенных лидеров из простого народа, формировали общественное мнение и формулировали тезисы народного гнева. Традиционный и привычный образ жизни, включая мысли и даже пристрастия в еде, объявлялся вредным и безнадежно устаревшим. Полезным и единственно правильным объявляли любое дуновение заграничного информационного ветра. С помощью обученных ветрогонов «правильное» общественное мнение разносилось во всех направлениях.

Пробиться в руководство Толераниума можно было только при наличии специфических особенностей характера.

Самый наглый и беспринципный толеран Воля Нетребо заведовал гендерным отделом. В его полномочиях значились щекотливые вопросы, связанные с поддержкой лиц, сомневающихся в своей или чужой половой принадлежности. Воля выбивал субсидии на операции, содействовал в решении споров, отстаивал неочевидную принадлежность заявленных гендеров… Нетребо настаивал, чтобы для совершения нотариальных и медицинских операций для ущемленных в гендерных правах меньшинств узаконили справки за подписью главы гендерного отдела. Воля очень не любил расставаться с деньгами, даже с чужими, и нажил кучу врагов, потому что придирчиво изучал и измерял синяки, после чего жестко отсеивал бытовые от производственных. Бытовые не подлежали оплате ни при каких обстоятельствах.

Судя по Волиным рассказам, жизнь порядком его потрепала. Тем не менее Воля имел хитрый раскосый глаз и живой ум, звериную интуицию и оформленную мускулатуру. Но самым главным его достоинством было безупречное умение взаимодействовать с людьми. Казалось, Нетребо мог одновременно находиться в нескольких лицах и нескольких местах, к тому же он имел допуск на третий этаж. В многочисленных интервью он отстаивал свою независимую гендерную принадлежность, хотя недоброжелатели распространяли грязные слухи о том, что предводитель отдела – многодетный моногамный отец традиционного семейства.

Как ни странно, главным конкурентом Воли по уровню влияния среди толеранов стал Георгий-Растаман, хотя в штат Толераниума пока не был принят. И протестующие, и отдел по связям с общественностью, и ювеналы, и даже финансисты недоумевали – как можно быть таким, с кем всегда и обо всем можно договориться! Как внештатный сотрудник Георгий щедро выписывал счета и ставил плюсики даже на заявленных в качестве полицейского беспредела кошачьих царапинах, бытовых ожогах и похмельном синдроме. Известный всему городу одноглазый ветеран уличной оппозиции Нельсон после атак своего бешеного кота регулярно получал содержание, которого вполне хватало и на прокорм животного. Помог ему в этом Георгий.

Еще одной заметной фигурой Толераниума стал бывший концертный директор Еремей Васильков, который в свое время прославился тем, что на подставные выступления двойников модных артистов набивал полные залы зрителей. За мошенничество Еремея наказали, но, освободившись после наказания, он стал еще изворотливее. Теперь его способности массовика-затейника пригодились для того, чтобы возглавить пиар-отдел Толераниума. Еремей мог в кратчайшие сроки нагнать толпу куда угодно. Агитацией Васильков не занимался, он пробуждал коммерческий интерес и изобретательно вылавливал народ с вокзала, из закусочных, подбирал возле винно-водочных отделов, дешевых гостиниц, дискотек и других одному ему знакомых мест. Еремей слыл невероятно успешным агентом по сбору народных масс и работал со всеми подразделениями по любым протестным направлениям. Васильков дорого стоил и нежно любил деньги.

Третий этаж Толераниума был засекреченным, таинственным и вообще закрытым для входа. По собственному желанию туда никто не ходил. Некоторых вызывали персонально, причем вызванные не всегда возвращались, а куда они девались после, никого не интересовало. Дальняя половина этажа и вовсе была перекрыта бронированными раздвижными дверями. Никто и никогда не видел, чтобы двери открывались или закрывались, и не слышал ни единого звука. Ночью сквозь плотно зашторенные окна третьего этажа пробивался мутный голубоватый свет.

Толераны не смели даже вполшепота строить догадки о назначении третьего этажа, тем более – забронированной части коридора. Большинство притворялись, что третьего этажа просто не существует, и при необходимости его называли неопределенно: «там», «оттуда», «туда».

28

Жители Венецка посмеивались, принимая за городских сумасшедших странно разодетых людей, бродивших по городу в обеденное время. К вечеру количество ряженых сильно возросло. Все подразделения Толераниума и особенно Еремей Васильков расстарались, чтобы Хеллоуин получился веселым и стал традиционным всенародным праздником.

Наташе было не до праздников. Она совсем потеряла голову от необъяснимой холодности Масика. Посоветоваться было не с кем, обращаться к доктору она не стала бы ни за что на свете. Наташа часто видела по телевизору одного беззубого лысеющего профессионала, который, брызгая слюной сквозь гнилые зубы, рассказывал, как решать семейные проблемы. Для начала он советовал купить гадкие игрушки в секс-шопе и пригласить в семейную постель третьего участника. А уж если это не помогло, следовало записаться к беззубому на прием. От всех трех предложений у Наташи выворачивало нутро. Она надеялась, что Масик и сам понимает, что между ними что-то сломалось, и молча, по-мужски, пытается решить проблему. Домашние хлопоты ее больше не радовали, но хотя бы отвлекали от навязчивых мыслей. Наташа решительно открыла шкаф, чтобы привести в порядок верхнюю одежду.

Да, она не сдержалась и обшарила карманы пальто Масика. Попавшаяся под руку бумажка оказалась не рецептом на медикаменты. Наташа достала из кармана билет в филармонию на сегодняшний вечерний фортепианный концерт.

Землякову на минуту парализовало, она не могла собрать в кучу ни мозги, ни мускулатуру. Мысли как шальные стреляли в голове. Наташа трясущейся рукой набрала номер брата.

– Вась, что это?

Рассказ про филармонию вызвал вполне закономерную реакцию Художника.

– Какая еще филармония, Наташ? У тебя крыша поехала? Твой мужик – единственный нормальный пацан из всех моих знакомых. Ему в филармонию ходить – все равно что мне вместо татуировок платья для новорожденных вышивать. Успокойся!

Наташа не могла успокоиться. Она должна знать, кого Масик пригласил на концерт в этот проклятый вечер.

В «Детском мире» костюмов для Хеллоуина не оказалось, ей посоветовали поискать в секс-шопе. Сгорая от стыда, натянув капюшон на голову, Землякова отправилась в секс-шоп.

Скучающий продавец радостно завалил прилавок новинками индустрии и не переставая твердил, что все эти штуки очень повышают качество семейных отношений. «Ему-то откуда знать, что у нас с Масиком проблемы…» Нет, сор из избы она выносить не станет.

– У меня отличное качество отношений, – строго сообщила Наташа. – Дайте вон тот костюм.

– Круэлла! Отличный выбор! – одобрил продавец.

У входа в филармонию народу было немного. Одинокая ведьма спряталась за колонной и пристально наблюдала за входом. Круэлла проводила тревожным взглядом огромного одинокого мужика, который, не глядя по сторонам и никого не дожидаясь, протянул контролерше билет на фортепианный концерт.

После концерта насквозь промокшая и замерзшая ведьма удивленно смотрела вслед тому же мужчине. Масик вышел один.

От назойливых мыслей о «втором фронте» Мишу не спасала даже работа. Еженедельный информационный журнал с собственным портретом на обложке Мише постоянно приходилось доставать из стопки периодической прессы и класть на видное место. Софья Леонидовна ворчала: что за дурацкая контора с недоучкой-начальником, что за бред работать и учиться одновременно, что за ценность – появиться на обложке журнала, издаваемого для единственного заведения… Новаторские идеи о свободе личности сталкивались с непримиримым мнением Софочки:

– Свобода – у сироты, а у тебя – семья!

С Лаурой дела обстояли еще хуже. Хотя она появлялась реже, все равно доводила Мишу до бешенства. Иногда ему казалось, что Лаура изучает племянника, как музейный экспонат, а пару раз – что по лицу тетушки пробежала тень сочувствия или жалости. Только этого еще не хватало! Нашла кого жалеть. А может, она специально таким способом демонстрировала свое превосходство…

Ноябрь

29

Толеранин Первый, в быту Миша Асин, отдыхал только в кабинете, на стенах которого Полковник разместил благодарности, дипломы и фото Миши на трибунах. Сегодня он обнаружил на столе довольно длинную телеграмму от главы международного толерантного союза с положительным акцентом на успешное проведение международного дня Хеллоуина. Отдельное поощрение предназначалось Толеранину Первому за флешмоб с участием плачущей ведьмы на ступенях городской филармонии. «Так держать» – и три восклицательных знака.

Миша еле успел дочитать благодарность. В кабинет вошел Ковригин, держа в руках Мишино пальто.

– У вас митинг экологов. Машина у подъезда.

До появления Толераниума у местных экологов хватало ума только на борьбу с мусорными свалками, пластиковыми бутылками и полиэтиленовыми пакетами. С приходом прогрессивной мысли и ее представителя Еремея Василькова сформировалось общественное движение под названием «Светлый ручей». Собираясь немногочисленными толпами, состоящими в основном из агрессивных сухоньких старушек, светлоручейцы выкрикивали лозунги: «Дайте народу чистую воду!», «К родникам пробиться – жизни напиться!», «Мусор, пластик и пакеты приближают конец света!»… Одна из бабушек была назначена Васильковым лидером тусовки экологов и всякий раз задавала звонким голосом смену речевки. Когда после «конец света» бабуля трижды перекрестилась, ритуальный демарш поставил точку на ее карьере. Васильков отыскал в парикмахерской нового лидера народных протестов. Капризный и ленивый, заросший как леший, старикан зашел в салон привести себя в порядок. Волосатое чудовище согласилось отменить стрижку и возглавить прогрессивное движение при одном условии: старик потребовал возить его на коляске. Васильков оценил предприимчивость афериста: действительно, протестант в инвалидном кресле соберет больше внимания.

Кроме центральной площади Венецка, где теперь расположился Толераниум, самым посещаемым местом была аллея Славы в городском парке. Возле мемориала Защитникам Отечества приносили клятвы порядочности, верности и честности мэры, молодожены и прочие граждане, вступающие в новые жизненные обстоятельства. По аллее Славы прогуливались пенсионеры, возили коляски молодые мамаши, катались скейтбордисты и маршировали солдаты в День Победы.

Проект Василькова по привлечению «ветерана» к акции протеста с лихвой оправдал себя после того, как престарелый аферист по кличке Леший на голубом глазу заявил журналистам, что ему на самом деле двадцать пять лет.

– А выгляжу я так так из-за отвратительной экологической ситуации в мире. И особенно – в Венецке!

Секрет преждевременного старения Лешего вызвал шквал положительных эмоций среди журналистов, но жертва экологии продолжила раскачивать публику:

– Зарубежные ученые с мировыми именами точно знают, что целебный источник, из которого берет начало полноводная река, находится именно здесь, под этим памятником! Задумайтесь, что важнее? Память о тех, кого больше нет, или тысячи жизней наших современников и будущих поколений? – Леший вошел в раж.

Люди забыли, что жиденькая речушка Вена, протекающая по городу, никогда не была полноводной и быстрой. Но после речи главного эколога многие вспомнили ее именно такой.

Ковригин поставил галочку в списке мероприятий и помог Мише спуститься с трибуны. Миша был удовлетворен. Как обычно, своим присутствием и заключительным словом он сделал мероприятие. «Свобода, либерализм, толерантность – вот то, что нам нужно для полного счастья!»

30

Масик тосковал, нервничал и худел. Он никак не мог собрать в памяти ускользающий образ пианистки Нины. Тонкие руки с длинными пальцами, точеный профиль и подрагивающие ресницы, изящная нога на педали инструмента – все возникало по отдельности. Масик часами собирал картинку из отдельных фрагментов, но увы… Музыку вспомнить он тоже не мог: с детства у него не было ни слуха, ни голоса. Если бы еще хоть один раз он увидел Нину, запомнил бы ее навсегда и уже никогда не отвлекался на посторонние мысли. Раньше с ним не случалось, чтобы худая баба маячила перед глазами днем и ночью, а сейчас Масик знал, что жизнь за нее отдаст без сомнения… Все, что его окружало, теперь только отвлекало и мешало.

Больше всего мешала жена. Она топала по квартире тяжелой походкой, некстати подметала и мыла пол, что-то чистила, с грохотом мыла посуду, очень громко гладила. Утюг с отпаривателем издавал раздражающее мозг шипение и превратился в объект лютой, непреодолимой ненависти Масика. При взгляде на жену Масик не понимал, как ему могла понравиться Наташина коренастая фигура, ее толстые румяные щеки и мускулистые руки и ноги. Деревенская приземленная простушка. Она будто специально разрушала своим шумным домоводством картину его призрачного счастья. Как только Масику удавалось нащупать образ пианистки, Наташка влезала со своим утюгом или шваброй – и все снова рассыпалось. Зачем он вообще обременил себя семейной жизнью? И как некстати эти свечи, которые она зажигала каждый вечер, заглядывая ему в глаза…

Наташа прекрасно осознавала, что посещение секс-шопа и дежурство у филармонии в наряде Круэллы равноценно сжиганию мостов благочестия. После такой серьезной заявки было бы нелогично остановиться просто из чувства сохранения собственного достоинства. Какое там достоинство! Земля уходила у нее из-под ног. Подло воспользовавшись абсолютным доверием Масика, Землякова вероломно залезла в его компьютер.

«Я за тебя, родная, пойду хоть на третью ходку! Тебя я не променяю НИНА вино, НИНА водку!» Так и написано: НИНА – заглавными и слитно.

Наташа почувствовала себя раздавленным дождевым червем, ничтожным и не нужным никому на свете. Убийственные откровения любимого мужа, посвященные какой-то бабе, скрутили нутро Наташи в морской узел. «Хочу тебя увидеть снова! Поверь, мне без тебя – хреново!»

Да уж, хреновей не бывает! Тяжко вздохнув, Наташа сделала большой глоток прямо из горлышка бутылки, припасенной для романтического вечера с выздоравливающим мужем.

«Я сама виновата, – рассуждала Наташа. – Упустила. Недооценила. Не смогла. А кто-то смог! У Масика есть баба. Интересно, какая она… А мне что делать… Как же я… Семья… Дети…»

Под воздействием алкоголя мозг выдал беспощадный вердикт: Масик влюбился. И если еще не изменил, то вот-вот изменит собственной жене с неизвестной творческой личностью. Ясное дело, от Масика просто так никто не откажется. Но и она, законная супруга, будет бороться за свою любовь! К глазам подступили слезы.

Телевизор в Мишином кабинете работал непрерывно, круглосуточно. У толеранов появился свой либеральный канал, который круглосуточно транслировал собрания, выступления и ток-шоу Толеранина Первого. Поначалу Мише было просто приятно видеть себя в телике, а потом стало необходимо. Он отмечал, как уверены и точны стали его жесты и взгляды.

Ковригин постучался в кабинет Толеранина Первого и уважительно проструился внутрь.

– Ты чего, Ковригин? Что принес?

Ковригин опустил глаза и едва слышно прошептал:

– Сообщение. Оно устное. Просветительская работа, говорят, хромает.

Ковригин протянул Мише:

– Так выберите идеолога на тендерной основе! – возмутился Миша. – Зачем я такую ораву кормлю?!

Инертные горожане жили и мыслили по старинке, большинство не отличали справедливый мордобой от шокирующей мир агрессии. Но менять мировоззрение были готовы далеко не все.

В Толераниуме был объявлен секретный конкурс на должность главного просветителя. Основное качество, которое требовалось от претендента, – смелость и одновременно готовность к побоям. Редким сочетанием противоположных наклонностей мог обладать только революционер, одержимый устройством нового порядка, к тому же блестящий оратор, хороший спринтер, желательно – с высоким болевым порогом. Ювеналы, геронтологи и демографы считали, что только их представитель может занять ответственный пост. К тому же вопрос попахивал серьезными денежными вливаниями, которые можно было освоить под покровом идеологической работы.

Ювеналы переодели и загримировали своих лекторов, чтобы те походили на популярных в подростковой среде киногероев. Самым красноречивым среди выдвиженцев был аниматор в костюме человека-мочалки, известного детям как Спанч Боб.

– Родители не могут принуждать вас что-то делать, повышать голос и уж тем более – применять насилие, – заботился о слушателях лектор.

Насилие, как оказалось, начинается с поднятого вверх указательного пальца, не говоря уже о постановке в угол или шлепке по попе. Подзатыльник родителя Мочалка приравнял к преступлению. Но сейчас дети самостоятельно могут защитить себя. Стоит только пожаловаться по телефону или оставить заявление на сайте «Япротивточкаком», родители больше не посмеют нарушить права и свободу ребенка. Ребятам предоставят возможность проживания в уютном интернате с полным обеспечением, и они сами будут решать, хотят они видеться с такими родителями или нет. Подобные меры давно применяются во всех цивилизованных странах.

Эта фраза по протоколу должна была завершать лекцию, но продвинутая детвора желала задавать вопросы. Свободная часть общения со слушателями была самой неприятной. Многие путали интернат с интернетом, но это полбеды. В глухой тупик лектора загоняли вопросы, которые даже в инструктаже рекомендовали «обходить стороной». Кто платит за интернат, какая субординация в этой общаге, можно ли вернуться домой, если не понравится…

Дети сейчас слишком умные, им мозг не запудришь. Как бы деликатно объяснить, что оплата за ювенальное заключение будет удерживаться со счета родителей? Что проживание в интернате предполагает многочасовую работу вместо учебы? Что решение о возвращении домой остается на усмотрение опекунского совета при интернате? Как объяснить этим дуракам, что право голоса ребенка переходит от злых родителей к добрым опекунам?.. К тому же интернатов пока в городе нет, приходится опираться только на позитивную статистику от зарубежных попечителей. Знали бы эти попечители, с кем приходится иметь дело! Случалось, после лекции слушатели суетливо вскакивали и, на ходу бросив «Мне домой пора, а то бабуля по шее надает», радостно выбегали из аудитории на встречу с классическим домостроем.

Геронтологам тоже было нелегко. Они тщательно придерживались инструкций, терпеливо беседовали, выслушивали, сочувствовали. После лекции пожелания и жалобы пенсионеров фиксировали в отдельной книге и угощали старичков и старушек чаем с импортными конфетами.

Угощение слушатели принимали, но, поедая заморские сладости, с мечтательной улыбкой нахваливали отечественные конфеты фабрики «Красный Октябрь» и с тоской вспоминали «былые времена», когда были работа, почет, уважение и даже похвальные грамоты. Пенсионеры дружно приходили к выводу, что любое социальное изменение – это негативный стресс. А стрессов надо избегать, потому как это – проверенная дорога к плохим болезням. Неблагодарная аудитория…

Самым перспективным, с точки зрения просветителей, был демографический отдел. Задача на первый взгляд была несложной: дискредитация института семьи как устаревшего и вредного в современных условиях элемента.

В Толераниуме сваяли доклад и вручили его опытному лектору Виталику Петухову, который отправился устаканивать семейные отношения в различные организации Венецка. Лекцию на тему «Семья и государство» в Центральном доме работников искусств труженики культурной нивы приняли на ура.

– Почему Спарта была сильна? – глаголил Виталик со сцены. – Потому что там не было семейственности. В процветающей Римской империи семью тоже не очень-то чтили. А почему они утратили былое величие? Потому что там не было толерантности.

Виталик объяснил, что толерантность – важная составляющая современного общества, без которой мир погрязнет в патриархальной пучине. Семья не укрепляет дух, она рождает страх и зависимость. Общество не может состоять из ячеек, каждая из которых живет по своим правилам. Такого рода ячейка – это мини-государство в государстве, что является фактом, скорее, раздробленности, нежели солидарности. Каждая ячейка со своими неконтролируемыми, извращенными представлениями о добре и зле несет обществу неизбежную конфликтность. Отсюда вывод: крепкая, так называемая дружная семья – угроза государству и гарантия материального неблагополучия для отдельно взятого гражданина. Взять, к примеру, страны, которые исторически гордятся большими крепкими семьями. С удивлением обнаружим, что это – самые бедные страны. Греция, Индия, Монголия. А Северная Европа, где семейственность не культивируется, богата, благополучна и процветает финансово, потому что вовремя осознала, что семья наносит государству экономический вред.

Лекция пришлась как нельзя кстати. Только что закончилось биеннале современного искусства, и художники слонялись по павильонам в творческом поиске. Прибивать мошонку к брусчатке или наваливать кучу фекалий будет плагиатом. Традиционная тема высокой любви требовала небывалой гениальности и поэтому себя исчерпала. Передовой взгляд лектора Петухова на семейные ценности открыл новые горизонты для творческого развития каждого художника. Свежее дыхание Толераниума принесло надежду, что количество гениев сильно возрастет.

В Академии наук к докладу Петухова отнеслись вдумчиво и серьезно. Ученые умы от экономики, политологии и социологии получили богатую пищу для научных трудов, монографий и многолетних исследований. Деятели, которым не удалось получить гранты на собственные великие научные разработки, проголосовали за евроинтеграцию и против плесени патриархального строя.

Большой актовый зал горно-обогатительного комбината был забит до отказа. С удобной трибуны опытный лектор Петухов вещал с повышенным энтузиазмом и даже допускал лихие экспромты.

– Китай вырвался в лидеры экономического роста. Почему – спросите вы? – Виталик сделал эффектную паузу и сам себе ответил. – Да потому, что руководство страны запретило иметь в семье больше одного ребенка. Как только сократилось поголовье детей, в стране началось процветание!..

На одиннадцатой минуте после начала лекции рабочие комбината выбросили оратора из окна.

– Третьего этажа!!!! – утверждал лектор Виталик, обращаясь к врачам «Скорой помощи» и прибывшим на место происшествия полицейским.

– Это со стороны оврага третий, а вы упали с фасада. Это цоколь, – констатировал полицейский.

– Я не упал! Меня выкинули! Это уголовный беспредел! Я их посажу! – верещал опытный лектор.

– Высота падения – ноль целых три десятых метра. Уголовного состава не имеется, – бубнил страж порядка.

– Они меня раскачивали, держа за руки и за ноги! – голосил Петухов.

– Может, вы их попросили… К тому же это не является отягчающим обстоятельством.

С доводами полицейских лектор Виталик был категорически не согласен, с заключением медиков – тоже. Эти утверждали, что пострадавший вполне здоров и на нем нет даже царапин. Лектор решительно отказывался встать с земли и требовал доставить его в реанимацию городской больницы прямо на носилках. Он поставленным голосом настаивал, чтобы у него обнаружили как минимум инфаркт миокарда.

Администрация Толераниума постановила, что пострадавший не пострадал, и компенсацию за увечья выплачивать отказалась. Такого свинства Виталик не ожидал.