Текст книги "Скажи что-нибудь хорошее"

Автор книги: Татьяна Огородникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Пашка вообще чувствовал бы себя безмятежно, если бы не Евгения. Она, казалось, застыла в сомнамбулическом сне, просыпаясь лишь для того, чтобы принять лекарственные отвары и попить молока. Она никого не узнавала, иногда впадала в приступы гнева и все пыталась выгнать своего невидимого врага. Пашка не терял надежду, но его заботило отсутствие каких бы то ни было улучшений. Он спрашивал Георгия:

– Скажи, доктор, она не умрет?

– Уже нет, – как обычно, сухо и коротко отвечал тот.

– А если она навсегда останется такой? – волновался Шило.

– Не беги впереди паровоза. Или иди и лечи ее сам, – резал Георгий и умолкал.

Пашка решил подсмотреть, что делает Георгий, подолгу находясь по утрам в комнате Жени. Когда он увидел манипуляции лекаря, снова впал в сомнения и тоску. Надежда, окрылившая сначала, потихоньку начала покидать его сердце. Почти два часа Шило наблюдал за тем, как кудесник водит руками над телом Евгении, иногда задерживая ладони на две-три минуты. Движения его были очень плавными, словно в руках он держал веера и обмахивал ими свою госпожу. Порой он останавливался, бубнил что-то под нос, а затем продолжал свое дурацкое занятие. В конце концов он подошел к голове Евгении и начал мять ее пальцами, да так сильно, что костяшки побелели. Пашка смотрел, еле сдерживаясь, чтобы не ворваться и не отодрать этого огромного мужика от Жениной головы. Но когда пальцы Георгия замерли, зажав тисками виски, и послышалось тихое всхлипывание, Шило не выдержал. Он распахнул дверь и вцепился в руки Георгия мертвой хваткой, пытаясь оторвать их. Сила у Пашки была немалая, но Георгий продолжал что-то бубнить и сдавливать череп Евгении как ни в чем не бывало. Как будто Пашки вообще не было в комнате и как будто он изо всех сил не тянул руки кудесника на себя. Пашка почувствовал, что от тела доктора исходит невероятный жар, который передается Евгении. И она, и сам Георгий были мокрыми и бледными. Пашка осторожно отнял руки и снова не увидел никакой реакции. Он потихоньку вышел в коридор. Теперь у него появилось еще больше вопросов. Шило выскочил на улицу, присел на корточки и прислонился к стене. Ему стало жутко. Он глубоко вздохнул десять раз и прикрыл глаза. Он не знал, сколько просидел так в оцепенении, пока на его плечо не легла мягкая прохладная рука.

– Что с тобой, Павел? – Этот голос он узнал бы из тысячи. Озабоченное лицо Валюши склонилось над ним. – Тебе принести воды? Тебе нехорошо?

Он положил свою ручищу поверх ее.

– Нет, все хорошо. Вернее, уже лучше. – Пашка вдруг сообразил, что у него появился шанс провести с Валюшей чуть больше времени, чем обычно. Он сделал жалобный взгляд. – Если честно, мне правда не очень. Проводи меня в комнату. Или лучше прогуляйся со мной до озера. Пожалуйста! – Он почти умолял.

– Твои хитрости слишком прозрачны, – улыбнулась Валентина. – Ну, что с тобой сделать. Пойдем, прогуляюсь.

Пашка резко встал и почувствовал, как у него закружилась голова. «Отлично, – подумал он, – по крайней мере, не соврал. Поддержка верного друга мне сейчас не помешает». Шило тряхнул головой и кивком пригласил спутницу следовать рядом.

Так, вдвоем, почти молча, они дошли до окруженного облаком свежести, живописного лесного озера. Оба чувствовали легкое смущение от того, что понимали: им приятно вот так идти рядом по окруженной тенистыми деревьями тропинке, слушать зудение мошкары, крики птиц, хруст веток, встречать кустики костяники и огромные семейства опят на пути. И молчать было совсем не неловко. Даже наоборот, Пашка подумал о том, каким излишне красноречивым ему приходилось быть с девушками в цивилизованном мире, сколько ненужных, пустых слов он выбросил в эфир московского, питерского, нижегородского и вообще мирового пространства. Шило молчал еще и потому, что боялся спугнуть это состояние. Вдруг Валюша испугается или неправильно поймет то, что он скажет. Ему было хорошо.

Они присели в теньке возле озера прямо на траву, Валя подтянула колени к груди и засмотрелась на водную гладь. Пашка сорвал травинку и сосредоточенно грыз ее, раздумывая, положить руку Валюше на плечо или нет.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – хитро сощурив зеленые глазищи, сказала она.

«Отлично, – обрадовался Пашка. – Сама подает намек». Но сразу обниматься не полез.

– А ты о чем? – на всякий случай задал он вопрос.

– Я думаю о том, что Георгий разрешил Кирюше не прятать руки за спину. И мне от этого радостно.

– Ааа… – разочарованно протянул Пашка. – Это значит, он выздоровел?

– Почти, – ответила Валя, и у Пашки засосало под ложечкой. Он понял, что Валентина скоро уедет. – Пока еще нужно скрещивать руки, когда он кашляет. Еще три-четыре дня – и все.

– Что «все»? – тупо спросил Шило. Хотя в принципе понял и так.

– Георгий сказал, что мы можем смело ехать на обследование к врачам и больше без нужды к нему не возвращаться!

Пашка не разобрал, радость или грусть прозвучала в ее голосе.

– Да уж, видел я сегодня его лечение. Лучше уж точно не возвращаться, – заметил он.

– Не надо так говорить! – В голосе Валюши теперь звучал явный упрек и испуг. – Зачем ты подсматривал? Он не разрешает этого. Что ты про него знаешь? И вообще, все равно, как он делает. Не все равно, каков результат.

– Все это попахивает каким-то шаманством… Или шарлатанством. – Пашка задумчиво покусывал соломинку. – Даже если это не так, мы с Женей точно не в группе счастливчиков. У меня такое ощущение, что ваш кудесник скоро кони двинет. – Пашка не мог сдержаться, его понесло. Видно, нервы не выдержали. – А зачем я тогда сюда ее вез за тысячу верст, если все равно он помочь не может. Или не сможет…

Валюша вскочила на ноги, романтичное настроение, судя по всему, мигом покинуло ее. Глаза заискрились злостью и наполнились слезами. Она напоминала разъяренную маленькую девочку.

Шило увидел как в замедленной съемке: ее правая рука поднялась на девяносто градусов, потом приблизилась к его левой щеке, раздался короткий звонкий шлепок, и одновременно с ним по щеке разлилась жгучая волна. Валя в растерянности опустила руку, но не признала себя виновной.

– Заткнись! – твердо заявила она. – Иногда лучше молчать, чем вываливать тупые мысли наружу. – Она собралась уходить и добавила: – А если не знаешь, то всегда лучше задать вопрос тем, кто знает.

Валюша уверенной походкой пошла назад. Пашка покорно встал и, не узнавая сам себя, поплелся следом. Возвращались молча, правда, теперь по другой причине.

«Кажется, мы поссорились, – думал Пашка, – и, кажется, я переживаю…»

...

Есть столько вещей, которым я бы мог еще научиться у вас, люди, но на самом-то деле они вряд ли пригодятся, потому что, когда меня положат в этот чемодан, я, к сожалению, уже буду мертв. (Габриэль Гарсиа Маркес)

25. Матвей

Пучеглазый оказался не таким уж плохим парнем. Он довольно легко согласился быть вторым лицом в банде и хотел, чтобы его называли не иначе, как Зоркий орел.

– А не хочешь просто Босс? – дружелюбно предложил ему Мотя. – Не бойся, все будет понятно. Никто не запутается. Я – Биг Босс. А ты – просто Босс. Идет?

– Ну, идет, – без тени сомнения ответил новоиспеченный Босс.

По-настоящему его звали Андрей, ему было четырнадцать лет, он никогда не видел своих родителей. Андрюха сбежал из детского дома около года назад и, судя по всему, не собирался туда возвращаться. Он прибился к кучке беспризорников и вместе с ними добывал себе насущный хлеб всеми доступными способами. Крепкий пацан им в компании не помешает, а хочет руководить так ничего плохого в этом нет, если он сильнее и умнее всех. Насчет умнее Андрюха не сомневался, когда увидел выпавшие из рюкзака книги. К тому же этот парень не стал сомневаться, когда понадобилось взяться за оружие. По умолчанию Матвею был определен возраст 16 лет и статус сироты-беспризорника. Так началась Матвейкина свобода. Пацаны довольно комфортно проживали в теплых подвалах и на чердаках домов, воровали продукты из мелких магазинов, иногда получали пинка, если не успевали вовремя скрыться. Иногда по вечерам образованный по сравнению с ними Мотя устраивал чтение вслух, удивляясь, с каким вниманием, раскрыв рты, эти выброшенные на помойку ребята внимают классической литературе. Кроме фактического, силового лидерства, Матвей стал еще и идеологом команды.

Биг Босс следил за тем, чтобы пацаны не превышали полномочия: не брали лишнего в магазинах, не избивали маленьких почем зря, не обижали стариков и старух. Но больше всего Мотя противился выпивке. Он слишком хорошо знал, что такое пьянство. За все эти проступки было положено суровое наказание. Биг Босс и Босс могли даже побить нарушителя. Если честно, Моте это не доставляло никаких угрызений совести, он считал подзатыльники и пинки нормальным видом внушения. Андрюха – тот вообще распалялся и не мог закончить избиение, пока его старший партнер не приказывал ему.

– Тебя в детдоме били? – спросил как-то Мотя Андрюху.

Тот молча задрал штанину и показал огромный след от ожога.

– Что это? – удивился Матвейка.

– Даже жгли один раз! – почему-то с гордостью ответил Босс. – Я не хотел быть рабом, так они мне темную устроили и ноги зажигалкой палили.

– А ты?

– Что я? Как только ходить смог, сбежал.

– Понятно, – протянул Матвей. – А ты родичей хочешь? – Это был вопрос, который все время терзал самого Мотю.

– Ты че? Я же не девчонка! Зачем они нужны? В школу ходить, полы мыть, спать ложиться в десять? – Для пущей убедительности Андрюха покрутил пальцем у виска.

– Согласен, – вздохнул Матвей. – Или вообще пьяницы попадутся.

Больше они на эту тему не разговаривали. Неизвестно, сколько продолжалась бы вольная жизнь Матвея, если бы однажды банда не собралась в свой любимый магазин за товаром. Пришла пора обновить гардероб, чтобы подготовиться к зиме.

Все шло как обычно. Пацаны отвлекали внимание продавца, шныряя между вешалок, а Боссы занимались делом, пытаясь выбросить в малюсенькое окошко как можно больше теплых вещей. Продавец внимательно следил за пронырами и, казалось, совершенно не обращал внимания на двух старших ребят, которые чинно прогуливались по магазину. Никто из команды не подозревал, что во дворе магазина уже припаркован милицейский «уазик» и дежурный участковый терпеливо принимает на улице выброшенный товар. Матвей вышел с шопинга первым и направился к заветному окошку. Когда шмотье было уложено в пластиковый мешок, Мотя почувствовал на плече тяжелую мужскую ладонь. Он дернулся бежать, но участковый вовремя подставил подножку.

– Что, доигрался? – ехидно спросил страж порядка, надевая на Мотю наручники.

– Тикай, пацаны! – заорал Мотя изо всех сил, чтобы его товарищи не попались в лапы участковому.

Он мог не трудиться, пацаны давно уже разбежались в разные стороны, только пучеглазый Босс спрятался в кустах и напряженно следил за происходящим. Больше всего его интересовало, что станет с теплой одеждой. С Биг Боссом все было понятно. Если сейчас не вырвется, не видать ему свободы как своих ушей. Андрей сосредоточенно раздумывал, стоит ли пытаться помочь товарищу: может, отвлечь внимание милиционера и выбежать из-за куста, чтобы тот растерялся и, погнавшись за ним, отпустил Мотю… А вдруг не отпустит? А вдруг он вообще не один и где-то рядом поджидают его друзья в форме? Впрочем, вряд ли. Уже погнались бы за разбежавшимися пацанами. «Была – не была!» – решил Босс.

Андрюха выскочил из-за куста, резво бросился участковому на спину и повис на нем, как коала на дереве. Тот не растерялся, но чуть ослабил хватку.

– Беги! – заорал Андрей что есть сил, потом спрыгнул с милиционера и припустил во весь опор. Матвейка вскочил с земли и тоже рванул вперед. Участковый, не сомневаясь ни секунды, бросился за ним. Матвейка был спортивным, сильным и молодым. Он быстро бегал, поэтому шансы оторваться от пузатого сорокалетнего мужика с одышкой были велики. Мотя бежал куда глаза глядят, стараясь только не снижать скорость. Наручники дико мешали, но все равно он опередил участкового. Матвей завернул за угол и шмыгнул в первую попавшуюся подворотню, благо уже темнело и во дворе никто не забивал в козла. Мотя выбрал угловой подъезд, двери которого были распахнуты настежь, и уселся в уголке под лестницей, чтобы отдышаться. Он решил дождаться темноты, а потом пробраться к своим.

Просидев в своем закутке часа два, Матвейка выбрался из укрытия и, осторожно ступая, вышел на улицу. В это время суток шанс встретить на улицах захолустного городка живую душу был невелик. Разве что паршивого кота или бездомную собаку, да еще на помойках шныряли крысы, откапывая в мусоре еду. Мотя все равно проявлял осторожность, помня, что на запястьях у него за спиной имеются веские улики, чтобы отправить в участок. Через час короткими перебежками от угла до угла Биг Босс добрался до своего родного пристанища, которым временно служил чердак пятиэтажного дома. Он знал, что пацаны на всякий случай закрывали дверь изнутри палкой от выброшенной швабры. Сигналом для входа был условный стук, который Мотя исполнил, стоя спиной к двери. За дверью послышались крадущиеся шаги, и Матвей еще раз постучал металлическими браслетами, стараясь не сбиться с ритма.

– Биг Босс, это ты?

– Я, я, открывай, – прошептал Мотя.

За дверью кто-то из пацанов начал возиться со шваброй, и через несколько секунд Биг Босс оказался в объятиях товарищей. Они пили «чай» – пустой кипяток – с сушками и изъятыми из магазинов конфетами.

Во главе стола восседал Босс Андрюха, рядом с ним лежала куча тряпья, из-за которого произошел инцидент с участковым. Матвей обалдел от увиденного:

– Как ты умудрился все это принести?

– Как, как… Уметь надо, – гордо заявил Андрей. – Когда он за тобой свалил, я тихонько вернулся и все забрал, когда никого не было. Спрятал в кустах, а потом пацаны сбегали и принесли все сюда.

– Вот это уровень! – похвалил Андрюху Биг Босс. – Сбивай наручники!

– Зачем сбивать? Я так открою, – спокойно заявил Андрей и, поковыряв спицей в замке, действительно открыл.

Уже ночью, когда все спали, Матвейка тихонько шепнул Андрею:

– Ты мне теперь как брат вроде.

– Чего это? – удивился тот.

– Ты ведь меня спас.

– Угу, – пробубнил Босс и перевернулся на другой бок.

Утром команда решила, что оставаться в городе небезопасно. Собрав нехитрые пожитки, пацаны всей гурьбой отправились на вокзал, чтобы сесть в первый попавшийся пассажирский поезд.

Сели все, кроме Матвейки. Он пошел в туалет в здание станции. Вчерашний мент плохо бегал, но соображал хорошо. Он с раннего утра дежурил на вокзале, предполагая, что воришка попытается уехать из города. Криво усмехнувшись, милиционер перегородил своим животом туалетную дверь и, не дожидаясь, когда Мотя опомнится, свалил его на пол одним ударом. На сей раз он пристегнул один наручник к своему запястью и, ругаясь на чем свет, поволок Матвейку в отделение. Пацаны отъехали от станции две минуты назад. Ждать помощи было неоткуда. Мотя понял, что дела его плохи.

26. Георгий

Валентина домчалась до дома слишком резво, видимо, гнев и обида добавили ей прыти. За Георгия она была готова отдать жизнь, ведь он спас от смерти ее ребенка. Добравшись до крыльца, Валюша вдруг затормозила и подождала Пашку, который невеселым шагом приближался к дому. Было очевидно: она что-то задумала. Шило понуро встал возле крыльца, ожидая распоряжений.

– Идем! – приказала Валюша. Он покорно побрел за ней. Валя повела его во второй дом, который был немного меньше, но более новый и светлый. Там жили они с Кирюхой. Комнаты были просторными, видимо, рассчитаны на двоих. Валя пригласила Шило войти и указала на стул. Пашка сел.

– У вас условия получше, – оглядываясь вокруг, промямлил он.

– Это детский блок, – отрезала Валентина и прочистила горло. – Слушай меня очень внимательно, потому что если ты еще раз скажешь плохо про Георгия, запомни: не увидишь меня никогда. Понял?

– Понял… – эхом ответил Пашка.

Ему действительно хотелось слушать Валюшу. Причем было совершенно все равно, что она говорила. Главное, чтобы была рядом. Однако то, что она рассказала сейчас, изменило Пашкино отношение к Георгию раз и навсегда.

Когда полгода назад Валентина привезла к Георгию задыхающегося Кирюху, тот сам уже был готов умереть.

– Мам, скоро меня Боженька заберет? – спрашивал он сквозь непрекращающийся кашель. Этот вопрос, похоже, стал единственным, который волновал мальчишку. Ему было так больно жить, что он хотел уйти из жизни. Георгий принял пацаненка и тут же начал его лечить. Дышать без кашля Кирюха начал уже через два дня, правда, во сне. Для полного выздоровления понадобилось полгода. Но это полгода жизни и борьбы за жизнь, а не борьбы со смертью, которая ежеминутно происходила в больнице. Валя знала, что врачи просто тупо ждали, когда у парня закончатся мучения. Да, они сочувствовали, сопереживали, пичкали таблетками и уколами, но фактически сделать ничего не могли. «Неизлечимое заболевание, – говорил седой, видавший виды профессор в очках, – мужайтесь. Мы сделаем все, что в наших силах», – и грустно покачивал головой. От этого становилось ясно, что в их силах не очень много. Валя готова была на любую сделку – хоть с Богом, хоть с дьяволом, лишь бы вылечить сынишку. Она проводила в больнице дни и ночи, помогала медсестрам и санитаркам, ухаживала за детьми, лишь бы ей раз решили находиться рядом с сыном. Она спала в развалившемся кресле, подставив под ноги стопку книг; иногда, сжалившись, медсестра разрешала ей прилечь на посту. Ей тем более сочувствовали, зная, что женщина – сама врач по профессии. На кухне для Валюши специально оставляли еду, но она почти ничего не ела. Единственный раз Валентина отлучилась из больницы, чтобы посетить церковь и помолиться за Кирюху. В церкви она не знала, к какой иконе ей встать, и обратилась к женщине, которая продавала церковную утварь. Та спросила ее, о чем будет молиться. Валя коротко сказала:

– Ребенок болен.

– Как болен?

– Умирает.

Женщина сочувственно покачала головой и отвела Валентину к иконе Божьей Матери. Валентина не знала, сколько простояла у иконы. Она чувствовала, что от образа льется мягкий обволакивающий свет и какое-то неземное тепло. Валя опустилась на колени, она просила и просила только об одном: избавить сына от боли и не дать ему умереть. Если бы понадобилось отдать свою жизнь за жизнь Кирюши, Валентина не задумываясь рассталась бы с ней. Но никто не предлагал женщине никаких сделок в обмен на жизнь ребенка, оставалось только молиться и надеяться. Прошло, наверное, полчаса или больше, когда возле Вали появилась невзрачная белесая женщина лет сорока. Она была очень светлой, какой-то даже прозрачной. И голос у нее был прозрачный, очень тихий и звенящий.

– Умер? – как-то буднично спросила она.

– Умирает, – покорно ответила Валентина. – Врачи сказали…

– Тебе надо к Георгию. Я тоже думала, что умру. Вот, видишь, жива и, слава Богу, здорова. То же врачи говорят. Теперь. А говорили – неделю максимум проживу. При мне мужчину привезли с гангреной – хотели ногу отнимать, так он сейчас бегает на своих двоих. По крайней мере, от Георгия ушел пешком. Да много там разного случилось. Бери ребенка, не теряй времени. Далеко ехать, но надежду терять нельзя, надо сделать все что можешь. Раз доктора руки сложили, остается самим выкарабкиваться. Поезжай в Алексеевку, если хоть что-то можно сделать, он сделает.

Так Валентина узнала о Георгии. Она наспех продала квартиру за бесценок – единственное наследство, оставшееся от мужа. Тот дезертировал из семьи через месяц после того, как у Кирилла начались проблемы со здоровьем. Мужа серьезно тяготила безрадостная обстановка дома. Он так и прокомментировал свой уход:

– Сорри, Валь, жизнь одна. Я не могу себе позволить провести ее у постели больного. Пусть даже ребенка.

Потом Валентина узнала, что супруг уже около года как построил себе запасной аэродром, где жила более веселая и более молодая женщина. Это она была автором теории беспроблемного проживания и ненужности угрызений совести – это, мол, откладывается в подсознании и способствует развитию неизлечимых заболеваний. Они, мол, родят нормального, здорового ребенка. Все, что мешает, должно быть выброшено за борт без малейшего сожаления. Валентине на это было наплевать. Ей было не до измен, предательств и позиций. Когда теряешь ребенка, не страшно потерять ничтожного мужчину.

Денег, вырученных за квартиру, по Валиным расчетам, должно было хватить на полгода, а при экономном проживании – и на год. Через три дня Валюшу и Кирилла на станции Алесеевка встретил огромный лохматый мужик, который почти всю дорогу молчал. А когда они приехали к дому, он, так же не говоря ни слова, осторожно взял Кирюху на руки и унес его в дом. Валентина всю ночь просидела на крыльце, не зная, что делать.

Утром мужик вышел на крыльцо. Он сильно хромал – вчера Валя не заметила его хромоты.

– Успокойся, мать, – приказал мужик. – Подниму. Иди в тот дом. – Он показал рукой на другую, более новую постройку. – Там с детьми удобнее. Выбирай комнату и отдыхай. Сына принесу, когда можно будет.

Он, припадая на ногу, ушел. Она не видела ни Георгия, ни сына еще двое суток. Кирилла принес в комнату какой-то парень лет двадцати. У парня было очень приятное, благородное лицо: высокий гладкий лоб, густые темные брови, раскосые глаза со смешинкой, аккуратный маленький носик и четко очерченные, яркие губы. Его можно было назвать красивым, если бы не уродливый розовый шрам, переходящий от шеи к подбородку. Парень, однако, не особо стеснялся шрама, он был вежлив, спокоен, и его спокойствие передавалось окружающим. Парень аккуратно запаковал Кирилла в одеяло на кровати, подоткнул бока и посмотрел на Валентину:

– Идите к Георгию. Он зовет. Я провожу.

Валя замялась. Она не хотела оставлять Кирюху одного. Парень понял причину задержки:

– Да не волнуйтесь вы, теперь все будет нормально. Время, конечно, потребуется, но Георгий вылечит. Только не переживайте.

Валентина, поправив одеяло у сына, покорно пошла за парнем. Тому, видимо, хотелось поговорить с новым человеком:

– Вы только не удивляйтесь ничему. Георгий бы сам принес вашего мальчика, но он пока ходить не может.

– Почему? – удивилась Валя.

– Ноги парализовало. У него бывает. То одно, то другое. Но все проходит. Три-четыре дня, максимум – неделя, и он как новенький.

Еще пару дней Георгий не вставал с места. Он проводил все время под портретом, напряженно раздумывая о чем-то. Вале давал задания и по минутам требовал отчета о сделанном. Она выполняла все предельно точно. Кирюха погрузился в спокойный сон, как будто ничего у него не болело, Валентина была и этому рада. «Пусть отдохнет, – думала она, – измучился он совсем». Несмотря на то, что сын спал, Валя разговаривала с ним, рассказывала истории и читала книги. Благо у Георгия было огромное количество литературы на любой вкус.

– Ну вот, – закончила свой рассказ Валентина. – Теперь ты знаешь, куда приехал.

Пашка молча выслушал рассказ.

– А кто был этот парень, который принес Кирюху? – спросил он.

– Он сгорел на пожаре.

– Понял, – задумчиво ответил Шило. На самом деле главное, что он для себя понял: Валя одна и что идти ей в принципе некуда.

...

Всегда говори то, что чувствуешь, и делай то, что думаешь.

Если бы я знал, что сегодня я в последний раз вижу тебя спящей, я бы крепко обнял тебя и молился Богу, чтобы он сделал меня твоим ангелом-хранителем. (Габриэль Гарсиа Маркес)

27. Матвей

Матвей сидел за столом участкового, пристегнутый наручниками к скамейке.

– Ну что, засранец, убегать надумал? Меня обмануть захотел? – Мент курил папиросу без фильтра и пускал дым прямо в лицо Моте. – Думал, умнее меня? Много вас таких, умников. Сначала все умные, а потом пощады просят… – Он самодовольно фыркнул и смачно рыгнул. Потом достал начатую бутылку пива и сделал три мощных глотка, осушив бутылку до дна.

Милиционер вытащил из ящика несколько листов бумаги, треснувшую шариковую ручку с синими чернилами и приготовился писать.

– Значит, так, сейчас я буду задавать вопросы, а ты, гаденыш, коротко и ясно отвечать на них. Понятно?

Мотя молчал. Чего уж тут непонятного.

– Понятно я спросил? – повторил мент с угрозой в голосе.

– Да, – коротко ответил Матвей.

– Не да, а так точно! – заорал мент, привстав со стула.

Матвей почувствовал, что старшина настроен серьез но. Агрессия распирала его, было похоже, что он просто ищет повод, чтобы избить пацана, который нанес ему моральный ущерб и заставил совершить вечернюю пробежку по городу. Мотя вспомнил Виктора, который в приступах агрессии терял рассудок и избивал его до полусмерти.

– Так точно, – согласился Мотя, решив обойтись без драки.

– Так-то лучше, – удовлетворенно констатировал милиционер и снова смачно рыгнул. Потом он открыл новую бутылку пива. «Все ясно, – подумал Матвейка. – Виктор тоже пил. Из-за алкоголя все лезут драться». Старшина, проглотив полбутылки, продолжал беседу.

– Как зовут, сколько лет, где проживаешь…

– Матвей Орлов, двенадцать, нигде, – последовал ответ.

– Ты меня совсем за идиота держишь? – снова гневно заорал участковый. – Хочешь, чтобы я тебя вместо тюрьмы в детский дом отправил? Думаешь, самый хитрый? Документы есть? (1. В УК РФ впервые включена глава об особенностях уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних (гл. 14). Несовершеннолетними лицами считаются те лица, которым ко времени совершения преступления исполнилось четырнадцать, но не исполнилось восемнадцати лет. Лицо, не достигшее четырнадцатилетнего возраста, в принципе не может быть субъектом преступления.)

Услышав слова «детский дом», Мотя покрылся испариной. Он сразу вспомнил Босса Андрюху и его рассказы. Ну нет, пускай в колонию отправляет, дед вон тоже сидит, и ничего. Там хоть живых людей не поджигают, все-таки под присмотром. А от рукопашного как-нибудь отобьется.

– Да вы что, дяденька, какие документы. Ну да, соврал, простите. Мне пятнадцать лет. Я правда нигде не живу и документов своих никогда не видел.

– Так, ладно. – Похоже, милиционер сменил гнев на милость. – Сейчас молчи, я писать буду. Если спрошу – отвечай. Не спрошу – молчи. Понял?

– Понял, чего тут непонятного…

Пузатый представитель закона принялся за свое сочинение. Матвейка сидел тихо, как мышь, боялся шелохнуться и спугнуть музу блюстителя закона. Тот писал долго. Иногда что-то бормотал, повторял, поднимал палец кверху, типа его осенило, и продолжал сочинять дальше. Только два раза он отвлекся.

– С кем ты грабил магазин? – между делом спросил старшина и, услышав в ответ «ни с кем», кивнул головой. – Ты хочешь сказать, что ты не знаешь людей, с которыми вступил в преступный сговор… – Он испепелял враждебным взглядом пацана. Тот промолчал.

– Молчание – знак согласия, – удовлетворенно заявил мент и продолжил работу, стараясь, как первоклассник. Видно, накрыло вдохновение.

Второй раз он отвлекся, чтобы спросить, был ли Матвейка вооружен.

– Нет, у меня пока нет оружия, – честно ответил подозреваемый.

Участковый был не лыком шит:

– Ты что, сопляк, даже ножа перочинного с собой не носишь?

– Да только нож и был… – признался Мотя.

– Ага. – Милиционер расцветал на глазах. Еще чуть-чуть, и он взорвался бы от чванства, как мыльный пузырь. Еще бы! Только что за какой-то час-полтора Серегой Каморкиным было написано лучшее, если не единственное, сочинение его жизни. В сочинении было подробно изложено, как он обезвредил вооруженную до зубов банду головорезов и взял с поличным главаря. В третий раз Каморкин не спросил ничего. Он просто приказал:

– Покажи-ка нож.

– Я не могу, – ответил Мотя.

Каморкин рассвирепел и чуть было не полез драться, но Матвейка дружелюбно заметил:

– Мне в наручниках неудобно.

Тогда милиционер вытащил пузо из-за стола и, подойдя к подследственному, обшарил карманы. Есть! Перочинный нож Василия-тракториста был в кармане.

Странная гримаса исказила лицо милиционера. Он был настолько доволен, что не мог скрыть широкую улыбку, хотя изо всех сил пытался быть серьезным, справедливым и строгим.

– Да… – протянул он. – Ты, кажется попал за всех…

Он допил пиво. Видимо, напиток придавал ему сил и урезонивал агрессию:

– Сейчас ты просто подпишешь бумаги, которые я тебе покажу. Можешь не читать – пустая трата времени. – Он подошел в Матвею и переодел наручники, оставив свободной правую руку.

– А можно прочитать? – неуверенно спросил подозреваемый.

– Можно, только после того, как подпишешь. – Он положил перед Мотей заполненные бланки допроса и ткнул пальцем в место для подписи. – Вот здесь. – Старшина сунул треснувшую ручку в руку парня. – Сначала напиши «с моих слов записано верно».

Матвей и не думал сопротивляться. Он без сомнения поставил бы подпись и написал продиктованные слова, но, неуклюже поцарапав ручкой бумагу, обнаружил, что чернила в ручке иссякли.

– Ручка не пишет, – сообщил он Каморкину.

– Как не пишет? Ты опять за свое? – Участковый явно готовился к бою.

– Возьмите сами и попробуйте! Чернила закончились! К тому же я правой рукой плохо пишу. Я – левша!

– Будешь писать такой, какой надо! – заорал Каморкин, но ручку выхватил и принялся лихорадочно копаться в ящиках, отыскивая новый пишущий инструмент.

Старшина суетливо рылся в столе, но, судя по всему, ему была положена только одна ручка в год. Зато он находил много других занятных вещей. Часы «Кассио», электронные, конфискованные у водителя грузовика. Портмоне «Шанель», женское, конфискованное у девушки без паспорта. Зажигалка «Ронсон», брелок с Эйфелевой башней, зажим для денег «Дюпон» и даже подводка для глаз «Кристиан Диор» – все это проживало на постоянной основе в столе Сереги Каморкина. Ручки не было.

– Сиди тихо! – приказал старшина и вышел в коридор, надеясь, что где-нибудь раздобудет пишущую ручку.

Мотя тем временем занялся любимым делом. Он стал читать рукопись. Огромное количество грамматических ошибок поразило гораздо меньше, чем фантазии милиционера. То, что описал в своих бреднях старшина, тянуло на сценарную заявку полного метра. Когда Матвей читал безграмотные каракули участкового, он пытался представить ситуации в образах. Это ему удалось. Проступки итальянского мафиозо показались жалкой пародией на совершенное Мотей преступление. Главный герой – естественно, старшина Каморкин – заслуживал по сюжету если не барельефа в Кремле, то хотя бы ордена за заслуги перед Отечеством. Злодей, которого одолел старшина, не имел аналогов в мировой практике, потому что был невероятно изощрен, коварен и предусмотрителен. Матвей с трудом узнал себя в описании, и то потому что совпадала последовательность действий. Вынес – сложил – убежал. Правда, многое не совпадало. Угрожал ножом продавцу, соучастники держали под прицелом, многочисленные побои, травма черепа, огнестрельное оружие, сопротивление властям, нанесение телесных повреждений представителю закона…