Текст книги "Прозекутор (продолжение)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Оттого никто так и не понял, откуда в караульной одного из "проклятых" замков появился хилый заморыш, которому бы самый отважный не дал и трёх месяцев от роду. Вряд ли изнутри – его бы давно заметили и подвергли лечению. Ещё более невероятно, что снаружи: страх перед проклятием Божиим пересилил бы любую материнскую заботу. Куда было бы легче придушить и поклясться, что так и было.

Мальчик был весь обожжён и покрыт пузырями, редкий пушок на голове казался седым, веки так опухли, что не могли открыться, и в довершение всего сил у него не хватало на полноценный рёв – так, слабое мяуканье. Оттого он пролежал незамеченным довольно-таки много времени, ибо стражники следили за чем угодно, но не за тем, что находилось у них под самым носом.

Сообщили ни много ни мало – самому провизору. Это правая рука всеорденского магистра и самый главный в том, что касается болезни, сплотившей всех братьев и сестёр в монолит.

– Малыш не болен – во всяком случае, болен не проказой. Полуденное солнце обожгло его, но почему – я боюсь даже представить, – сделал вывод старший из медиков, простерши руку над ящиком, куда спешно поместили ребёнка. – Но поскольку грех оставить беспомощное дитя без лечения и ухода...

Тут упомянутое дитя вздрогнуло, затрепетало, извернулось – и вцепилось провизору в мизинец, да так крепко, что оттуда брызнула кровь. И зачмокало, будто припало к материнской груди.

К чести провизора надо сказать, что тот, хоть и отпрянул с риском потерять палец, но рассудил здраво.

– Мальчик явно голоден, и так продолжается явно больше того срока, который мы ему дали. Зубы, по крайней мере, как у шестимесячного. Возможно, его и бросили оттого, что он норовил откусить соски всем своим кормилицам.

– Такое бывает чаще, чем принято думать. Отчего же было не выкормить дитятю из рожка? – возразили ему. – Эта кроха – нежеланный гость на земле.

Тем временем предмет их спора облизывал губки бледно-розовым язычком. Глаза его чуть приоткрылись, и стало видно, что они прямо сияют бледным золотом.

– А ведь непохоже, что перед нами альбинос, – проговорил кто-то из свиты провизора. – У тех глаза розовато-серые.

– Принесите молока, – скомандовал тот. – И лучше от козы или кобылы, которая ожеребилась, чем от кормящей матери. Не дай Бог, чтобы дурачок от меня заразился.

Тем временем компания перенеслась из жаркой караульни в более тенистое и прохладное помещение.

Молоко было доставлено, разбавлено водой и влито в серебряный рожок. Однако мальчик выплюнул конец рожка, забрызгавшись с ног до головы и замарав сердобольного сержанта, кто ради удобства взял его на колени.

– По крайней мере кишочки у него с натуги заработали, – заметил кто-то. – А вот питьё явно не пришлось по вкусу.

Отчего-то побитый жизнью народ, которого не хватало и на свои собственные беды, задался целью непременно выходить найдёныша. Вспомнив, что бывают случаи, когда желудок человека не варит никакого молока, помимо материнского и даже от родной матери, стали пробовать всякое, но насилу впихнули несколько капель. Занести в желудок младенца заразу уже никто не боялся: лепра убивает в течение долгих лет, а голод – в считанные дни.

Однако ничего не помогало по-настоящему. Тогда одна из сестёр-лекарок, которая много повидала в бытность повитухой, сказала:

– В стране, откуда пришли на наши земли войска тартаров, грудному младенцу, оставшемуся без матери, дают кусок мягкого ягнячьего сала, завёрнутый в тряпицу. Не думаю, что это может спасти кого-то не из их варварского племени, но даёт небольшую отсрочку.

– Кто эти тартары? – негромко спросил подросток, который попал в беду месяц назад и не успел пообтереться.

– Иерусалимские рыцари собирались натравить их на сарацин, но мамелюки в Алжире сломали им хребет, – объяснили ему.

– Про Египет я немного слыхал, там были Хулагу, Кутуз и Бейбарс. Всё равно сало – чистая отрава, – возразил отрок. – У меня мать сама была бабкой.

Все слегка улыбнулись такому обозначению родства и опечалились слову "была" – родных заставляли отречься от тех, кто заболел, и они с завидной лёгкостью соглашались.

– Погодите, – возразила акушерка, – мы ведь видели, как ребёнок попробовал свежей крови, и ведь ему не стало дурно – напротив.

– И что теперь – подставляться под укус? – горько рассмеялись окружающие.

– Нет. Дайте ему пососать кусочек сырого мяса. Но только парного.

Это было сделано – и принесло ощутимую пользу. За короткое время приёмыш легко избавился от ожогов, хотя по-прежнему был бледен, как мучной червь, и начал прибавлять в весе, Глаза прояснились, бледная шевелюра подросла и закрывала уши, чуть заострённые, зубы окрепли и слегка покривились от роста. На ногах он удерживался с трудом, но ползал бойко и явно не торопился на тот свет.

Вот только продолжаться так всю жизнь не могло. Не выдержало и полугода.

Больные – не значит по умолчанию милосердные. Мальчик не получил ничего сверх необычной диеты, поспешного крещения – назвали его Ноем, очевидно, не желая ни отказать в спасении души, ни отдать его под покровительство святого, довольно и праотца – да ещё истории появления на свет. Именно так – словно не мать его родила.

Впрочем, слов Ной, казалось, не воспринимал. Едва научившись передвигаться, избегал рук, ласкающих и наказывающих в равной мере. Не смущаясь нравственными установками, о коих ему некому было сообщить – его главный покровитель к тому времени скончался в мире, – пил воду из лунок, оставленных каблуками и копытами, и крал еду из корыт и мисок, всё реже отличая скота от человека.

А что самое непонятное – мальчишку тянуло пить из кровеносных жил. Его отгоняли и пытались прибить, но он легко выучился осторожности, угадывал время, место и нечувствительные ткани. Подбирался лишь к тем, кто спал в одиночестве. Мяса крупных животных ему уже давно не перепадало, мышами и подобной мелкотой он, по-видимому, брезговал и питался по преимуществу объедками, которыми в него бросали.

И никакая хворь не могла ему повредить хуже его собственной.

По всей видимости, он спасался той кровью, хотя плохо помнил то время. Одна-единственная капля оказывала на него животворящее действие. Неделя сухости преображала в урода: начинала облезать кожа, дёсны опадали, показывая ряд тусклых зубов, по всему телу рождались язвы – гнойные и мерзостные, как у тех, кто его окружал. А ведь своё собственное безобразие меньше трогает, чем чужое, – вот на мальчишку и грозились пальцами: всеми, какие оставались.

Бесприютное существование поневоле сделало Ноя знатоком мусорных ям и сумрачных закоулков, причём знатоком бесстрашным и осмотрительным.

К тому же не был он и неучем – чуткий слух и свежий разум позволяли схватить и усвоить любое устное знание, которое достигало глаз и ушей. Возможно, мальчик различал и буквы, иначе как объяснить авантюру, что переломила надвое всю его жизнь?

Ночью в самое удобное для того время, Ной охотился, днём забивался в одну из облюбованных нор, где спал и, пожалуй, мечтал о чём-либо своём. Солнце ослепляло и вгоняло его в ступор, от сухого воздуха першило в зобу, но пасмурные, холодные и дождливые дни нисходили как милость, наполняя благодатью.

Как-то он решил сменить убежище из самых любимых – ему показалось, что там пахнет не так, как раньше, нюху же своему он привык доверять.

Не знаешь, куда идти, – следуй за кошкой. Они умеют находить тайники и чистоплотны, но с ними надо суметь поладить. Ной обычно умел, потому что никогда не навязывался и никого из них не презирал.

...Эта кошка была чёрной – масть, гонимая и презираемая больше всех прочих. Ещё она была ужасающе худой, с отвисшим животом, но ступала как королева.

Ной верно подметил: где-то в самом укромном месте должен быть спрятан помёт. Если мамаша стерпит его слежку и присутствие рядом, лучше места не найти во всей цитадели.

Когда кошка нырнула в еле заметный снаружи ход, мальчик, нимало не колеблясь, последовал за ней. Только постарался не обрушить стенки, сложенные из векового мусора.

Вниз вели на удивление крепкие ступени кованого железа. То была винтовая лестница, которая содержала себя в относительном порядке: трудно было вообразить, что кошка и её усатые кавалеры заметают свой след хвостами.

Внизу находился подвал, куда почти не попадало света. Лишь кошачьи глаза и глаза Ноя могли как-то ориентироваться в темноте.

Животное, не обращая внимания на спутника, ринулось к своей лёжке и опрокинулось набок, открыв набухшие соски. Котят было шестеро, счастливое число, подумал мальчик; все они были такие же чёрные, как мать, только у одного на лбу светилась белая звёздочка. А ещё они оказались почти с неё размером.

Внезапно мальчик обнаружил, что сам не больше котёнка. Мать громко мяукнула и лапой подоткнула его под брюхо. Он, урча, ухватился губами за это – сладкое, млечное, с еле заметным железистым привкусом – и стал, с утробным причмокиванием, – сосать.

Впервые в жизни – живое.

Рядом возились и месили материнский живот лапами такие же, как он.

Когда он насытился, отвалился от кормящего лона и встал сначала на четвереньки, потом на руки и колени, а потом, выпрямившись во весь рост, – на ноги, перед лицом оказалась картина, может быть, зеркало, завешенное густой паутиной. Пелена колебалась, изнутри выглядывал неподвижный силуэт.

Ной в два приёма смахнул липкую пелену, сам едва в ней не заплутав.

Это не было ни картиной, ни зеркалом. То была икона Матери.

Потемневшее от времени лицо было вырезано из дерева, фигура, нарисованная маслом, держалась величаво, глаза были устремлены в невидимую точку, где и встречались с таким же тёмным взором Младенца. Личико Сына тоже выступало за пределы плоскости. Мать обняла Дитя обеими ладонями за пояс, словно неупиваемую чашу; поражали взрослые и вполне зрелые пропорции небольшого тела, в которых не чувствовалось условности старинного письма. Руки Младенца – если можно было так его назвать – были распростерты, как бы желая объять весь мир.

– Какое чудо. Ты хочешь, чтобы я забрал их отсюда?

Кошка молчала, только её дети возились и скакали вокруг.

– Мне надо оставить их здесь?

Раздалось еле слышное мурканье.

– Может статься, ты желаешь, чтобы я приходил сюда сам?

Мурканье превратилось в громкое мурлыканье,

– И молил Мать? Или не так – немо любовался её красотой и величием?

Кошка мяукнула так звонко, что мальчик... проснулся.

Хотя, собственно, он и до того не спал. Если употребить последний глагол в самом грубом смысле.

– Вот я рассказал тебе, мой Арсенио, первую главу истории, – заключил Ной.

– Это правда или иносказание?

– Не вижу особой разницы. Она есть, быть может, но куда меньшая, чем между сном и явью.

Ной помедлил:

– Ты понимаешь смысл? Мы с тобой оба приёмные дети Матери-Кошки. Но от тебя она взяла, меня напоила молоком и кровью. Ты берёшь и отдаёшь, но я, как и прежде, только беру. Я стал здоров, моё тело обросло бронёй смуглой кожи, хотя волосы не изменились. Мои мышцы налились силой. Но жажда осталась прежней – только обрела более достойную цель.

Он вздохнул.

– Ученик мой, брат мой! Ты позволишь мне испить от тебя?

Арсен молчал, но зрачки его полыхнули изнутри чистым зелёным пламенем.

Ной склонился над его запястьем и поцеловал – жарко и трепетно. Нечто изошло не из вены – из самого сердца ученика, на миг сделав его подобием учителя и возлюбленного.

А когда этот миг прервался, Арсен с усмешкой произнёс, словно бы желая развеять морок:

– Знаешь, Ной, а ведь та баранина, которую я съел благодаря твоим советам, была очень, очень старая.

И оба ото всей души рассмеялись.

3

В их с Ноем слиянии кровей было нечто настолько сокровенное, что едва расставшись, Арсен кинулся исповедоваться. Он давно приметил, что хотя внутренности Тампля представляют собой лабиринт не хуже того, что в соборе, но даже к себе в келью попасть куда труднее, чем во внутреннюю церковь, и воспользовался этим обстоятельством. Благо его духовный пастырь, добродушный с виду бернардинец по имени Томас, как раз отсиживал положенные часы в резной кабинке, закрытой со всех сторон.

Вопреки его тревогам, новичка ждало вместо покаяния – одобрение, вместо епитимьи – посвящение в тайну.

– Иди-ка ты с миром, сыне, и не сомневайся. Этого можно было ожидать от доброго брата Ноя, – сказал в заключение отец Томас. – На правах старшего попотчевал тебя фабулой, иначе говоря, басней.

– То есть это неправда?

– Нет, зачем же. Мало ли что привидится с голодухи. Но вот зачем ему понадобилось слить воедино два недуга, твой и свой собственный, того никто не может сказать. Он весьма даровит как воин и как медикус, в твоей крови бродят антидоты, сиречь противоядия от многих тяжких болезней – вот он, видимо, и решил, что укрепит себя телесно и отчасти духовно.

– Странно ставить убийцу и целителя на одну доску, – заметил Арсен, нисколько не возражая по сути вопроса.

– Солдат по призванию не убийца, но защитник. Врачу нередко приходится идти на риск и даже без затей убивать одного, вернее, одну, чтобы спасти жизнь другому. В старину говорили так. Если тот, чьё ремесло – наносить раны, должен уметь их заживлять, то и лекарь должен научиться убивать ради защиты. Вот почему брат Ной постарался заполучить оба креста – и носит их с честью.

Арсену показалось, что отец Томас чуть запинается перед словом 'брат'. 'Должно быть, мой побратим по-прежнему носит клеймо изгоя, хоть оно и приуменьшилось со времён его детства', – решил он в уме. А вслух произнёс:

– И всё едино они не равны. Медикусу то и дело приходится изобретать новые методы и материалы, совершенствовать старые и самому совершенствоваться в таких отраслях знаний, что сразу и не придёт в голову. Например, в том, как добывают руду, плавят металл и придают форму куску раскалённого стекла.

– Ты отчего-то упомянул лишь изготовление пригодных к делу вещей, – улыбнулся отец-исповедник. – А ведь всякий мастер хочет не только усовершенствовать инструментарий, но и по возможности украсить, верно? И это область не только творчества, но и искусства. Теперь скажи, что богаче всего украшено из плодов рук людских. Думаешь? Я тебе скажу: боевое оружие. Мечи, стрелы, арбалеты и новомодные... эти... пистоли и пищали. Знаешь, как говорят? Творчество лекаря коренится в несчастьях. Творчество человечества коренится в войне. Почти стихи получились, а?

– Но что было дальше с иконой? – спросил Арсен по внезапной аналогии, продолжая линию изящных искусств.

– Не с иконой, дружок. Центральная часть рельефа, который покрывал всю стену и был изваян из драгоценного морёного дуба, – ответил отец Томас. – Вот что это было. Юный простак раза два сходил туда помолиться и навестить кошачье семейство, как его выследили. К тому времени животинки, сделав своё дело, удалились в неизвестном направлении, а сам он вырос и пробуравил изрядный проход в обломках кирпича. В то время власть над крепостью только и делала, что переходила от одного ордена к другому. Нашему Ною повезло, что обнаружили его ковчег или ковчежец мы сами, а не рыцари родом с Кипра, которые к тому времени сильно заматерели в боевом варианте христианства.

– Ковчег? – повторил Арсен машинально, поняв, что воспоследует дальше.

– Заброшенный катакомбный храм на месте древней святыни. Ты помнишь историю катаров?

– Катары. "Чистые"?

– Отставь в сторону. Сами они себя так никогда не звали. Добрыми людьми, в другом переводе – богумилами, или "богу милыми". А вот враги ещё до альбигойских войн использовали это прозвище как оскорбление. Видишь ли, оно производится от латинского слова 'catus' – кот, потому что, видишь ли, когда Люцифер являлся им в образе кота, они целовали его в зад. Черный козёл тогда, кажется, ещё не был взят на вооружение клеветой. К тому же доить козла, по пословице, дело бессмысленное и конфузное до крайности.

– Но брать молоко у кошки – иное дело, – тихо прибавил Арсен, чтобы не мешать Томасу. У него было чувство, что в следующий раз монах так не разоткровенничается.

– Как понимаешь, и добрые люди были как никто далеки от поклонения нечистой силе, и кошку – не кота-самца – они почитали за нечто совершенно иное. В их сознании это была Мать всего живого, как египтянка Баст, но рангом куда выше. И немного оборотень: вернее, поклонялись ей как человеку, но кошка была её священным животным, стражем и одновременно символом. А поскольку мир для Милых Богу был поделён между Светлым Властелином и Тёмным, оба они происходили от одной и той же Матери. Сама она, я говорю о женщине, изображалась двояко, в связи с ролью. Светлая Мать и Светлое Дитя, Тёмная Мать и Дитя с тёмной эбеновой кожей. Ни разу не видел её с обоими близнецами.

– Так пресвятых Матерей было не одна и не две? – спросил Арсен.

– О том и толкую. Множество: сотни и как бы не тысячи по всему кафолически-арианско-несторианскому миру. Но если светлую пару можно было приспособить вместо Мадонны и её бамбино, как говорят итальянцы, то что прикажешь делать с Тёмными? Повторюсь, добрые люди не делили мир на добрую и злую часть. Главный порок обыденного мышления – оно именно что делит всё подряд и весьма чётко. Чёрное – белое, как в шахматах. Наша ойкумена и вправду создана тёмными силами, небеса – светлыми, но ни те, ни другие и не думают серьёзно воевать. Но добрых людей за их веру почти уничтожили.

– Этим дело не кончилось, – кивнул Арсен.

– Да, кое-кто из них нашёл убежище у родственных душ. На их счастье, папа, что сидит в Риме, однажды даровал Ордену Храма привилегию принимать к себе рыцарей, отлученных от церкви за святотатство, ересь, богохульство и убийство. В общем, дело привычное: взятый на себя знак рядового крестоносца работал похоже.

Вот и получилось так, что старые тамплиеры выручили множество Добрых людей. Правда, в отличие от последних, они поклонялись не кошке, а коту по имени Бафомет, мощному чреслами и изобильному семенем. Они ведь были сильные мужи, дама им не особенно к делу пришлась. Ну а после того, как король и папа добрались до сокровенной тамплиерской тайны, сокровища, что было даровано им беглыми катарами... рыцарям Храма, оставшимся в живых, пришлось в спешном порядке заразиться проказой. И, соответственно, явиться к нам.

– Но вы говорите – храм Чёрной Матери был древний.

– Святилища – такое дело, новые стены часто возводят на месте старых, место ведь как было, так и остаётся сильным. А к тому же все мы, откуда ни приходили, вынуждены были таиться – и от инспекций, и друг от друга. Но когда случилось этакое зримое чудо...

– Тогда – что произошло?

– Произошёл Шартрский Тампль. Его построили, расчистив место вокруг подземелья и собрав камни, рассеянные по всей цитадели. Он поглотил все прежние разногласия, все прежние лачуги и стены – и вознёсся к небесам так быстро, не миновало и десятка лет, – что можно было обвинить всех лазаритов в колдовстве. Но не забывай: у нас ведь были прекрасные каменщики, кое-кто из них явился из самого Крака де Шевалье, и мастера всякой подъёмной машинерии, и сила, которая приходит с отчаянием. Exegi monumentum aere perennius 
Regalique situ pyramidum altius.

– Как у Горация? Памятник крепче меди и долговечнее пирамид?

– Именно. Потому что у него, в отличие от многих величественных земных строений, было сердце.

– Я понимаю. Только я до сих пор его не видел.

– Тогда пойдём, – произнёс бенедиктинец. – Когда ученик вопрошает, не позже и не раньше, надлежит дать ответ. Эх, то ли ты у меня был последний, то ли прочие кромешники разбежались от скуки...

Он грузно поднялся с места и зашагал к выходу из церкви, но до него не добрался, отворив низкую боковую дверцу.

– Сердце – оно и должно быть сердцем, чтобы досягнуть слухом, как оно бьётся, было легко, а достать клинком – трудно, – пробурчал он.

Под их ногами узорные ступеньки из кованого железа спускались вниз спиралью,

закрученной против часовой стрелки.

– Это если вместо нас полезут нехорошие люди, те, кто поховался внизу, смогут легче дать отпор, – чуть бессвязно объяснил отец Томас. – Вот ты меч в какой руке держишь?

– Ланцет в правой, а так – не знаю, – в растерянности ответил Арсен.

– Учись владеть боевой сталью, олух царя небесного, – проворчал священник. – Наша дама без страха и упрёка, La dame sans peur et sans reproche, любит, когда у рыцаря десница сильная и шуйца от неё немногим отстаёт. А что с оружием в святое место не положено – чушь. Плохим парням, значит, положено, а у хороших чего – под носом не кругло?

Тем временем они спустились и оказались на полу, вымощенном светлыми и тёмными плитами, уложенными попеременно, так что Арсен на миг почувствовал себя фигуркой древней игры.

Но нет: то было зримое подобие тропического леса, где сквозь переплетение цветущих лиан, которые подобны были пестроцветным змеям, и плодов, тяжких от спелости, еле виделись лица зверей и птиц. Лики Матери и её питомца еле виднелись среди этого буйства, но будучи увиденными – приковывали взор и уже не отпускали.

– Сад радостей земных, – наконец, выдохнул Арсен.

– И, будь уверен, не по Иеронимусу Босху. Знавал такого курьёзного живописца? Настоящий сад истинных блаженств.

– Но Она и Сын – не совсем те, каких описывал Ной.

– Конечно.

– Разве их две? – Вопрос на засыпку, как выразился бы мельник. Тёмных мадонн вообще множество: из морёного дуба, чёрного дерева, гагата и обсидиана. Иногда всё режут из светлого и более податливого материала, но лицо и руки непременно делают из драгоценной тьмы – и красота сия непременно хрупка. Странно было бы нам в период всеобщих гонений дать кров лишь одной Тёмной Леди. Они поднялись по той же лестнице, которая привела их сюда. Такое сокровище вряд ли стоит хранить в норе с одним выходом, прикинул Арсен, если Добрые люди поступали так, не удалось бы им спасти сияющую тайну. Не эту ли? Нет, решил он, такое было бы слишком просто. Да и новичку бы не открыли при первом намёке.

Хотя, с другой стороны, сейчас оба они двигаются по дороге, которую один Арсен не сможет одолеть в одиночку, даже полагаясь на запахи и шумы, которые буквально впитались в эти стены. В чём-то эти сплетения коридоров, тупиков и келий не уступают узорам на полу собора, как я уже говорил себе, вскользь подумал Арсен. только что витражное небо в них не запечатлелось.

И когда они, несколько число раз повернув и отворив низкую дверцу, оказались в часовне самого скромного вида, юноша был не столько удивлён, сколько разочарован.

Слишком здесь было пусто – стояли вразброс несколько скамей и кресел, – но эта пустыня была густо насыщена скорбными ароматами.

И ещё возвышалась небольшая статуя там, где в церкви полагалось быть алтарю.

Да, эта Мать была не просто тёмной – чёрной, словно податливый камень был выглажен тысячами благоговейных и молящих взглядов и отполирован мириадами прикосновений. Возможно, поэтому изваяние нарядили в подобие короба из узорной позолоченной древесины, похожей на парчовую ризу; только кисти с длинными пальцами остались поверх и обвились вокруг талии ребёнка, словно преподнося его миру. И снова чёрное на фона пышности – его лицо с совершенно взрослыми чертами. Его? Сына? Нет, скорее дочери. Или снова нет: существа, в котором гармонично слились черты обоих полов. Алхимического гермафродита, андрогина древних легенд, первочеловека.

– Вот она, вникай, – сказал священник. – Наш добрый король в почитании её доходит до священной ярости. Считает, что она прародительница всего французского королевского дома, всех династий, которые праведно или неправедно сменяют друг друга на престоле. А по какой причине и каким образом это происходит, то пока не для твоего слуха. В уплату за такое служение Благая Мать даёт нашему Людовику силу налагать руки на болящих и прочих смертных тоже – будто он в самом деле когда-то покоился на её коленях.

– Король Людовик? – рассеянно проговорил юноша. – Луи Паук.

– Ну да, его прозвали Пауком, но что в этом по сути плохого? Паук прядёт пряжу, ткёт кружево и одевает весь мир. Дева Мария, мать Христова, была пряхой и ткачихой – ей это ставили в упрёк, работа-де для нищенок. А вот и нет. Наш король собирает Францию, ткёт империю, спасая страну от безупречных рыцарственных убийц, и упрочивает искусства с ремёслами. Поэтому ему простительно быть коварным. Можно без стыда быть скромным – его тёмные одеяния, делают его подобным богатому торговцу, который не расточает по пустой прихоти. Шерсть, привезенная его величеству из Тибета его приятелем-купцом, драгоценнее шелков и бархатов его высокородных слуг.

– А ещё паук как-то выручил пророка бедуинов, затянув своей пряжей зев пещеры, – отозвался Арсен, – и вдохнул мужество в Брюса Шотландского. Говорят, шотландские гвардейцы нашего короля – едва ли не лучшие в мире бойцы.

– Нас его благоразумное величество тоже выручает: заставляет постригаться в монахи-госпитальеры тех, кто ему неугоден. Простые иоанниты далеко, Родос защищают от местных жителей, а мы, сыны Лазаря, тут, близёхонько. С иным противником сражаемся.

– Да, – ответил Арсен, – но сами-то вы давно не испускаете лепрозных флюидов. Если вы и больны, то незнакомым мне образом.

– Верно. Проказа в нас застывает, перестаёт пожирать человека. Причинённые ею уродства остаются при нас, но даже они могут со временем сгладиться. Это благодаря тому, что мы хранители Матери-Целительницы.

– Вот ты как борешься с человеческими хворями? – перебил отец Томас сам себя: плавная интонация сменилась резкой, почти злой.

– Когда идёт поветрие – высасываю, пока сил хватит, – послушно ответил Арсен. – Когда болен или близок к смерти кто-то один – касаюсь рукой, лучше запястьем, где под тонкой кожей набухают жилки, или в поцелуе даю выпить каплю своей крови. Вы же все знаете. Но сам я – не причина ни болезни, ни исцеления.

– Почему ты так сказал сейчас? И отчего так думаешь?

Юноша растерянно улыбнулся:

– Не понимаю. Нашло что-то и одолело.

– Я же говорил – дары в тебе. Мощные. И не даются извне, а открываются, точно твой личный клад. Так вот, прав ты. Все так называемые Чёрные Мадонны защищают от болезней, потому что Суровая Благородная Мать – сама убийца уже тем, что может не защитить праведного и отказаться карать грешника, который закоснел в душегубстве: это полностью в её воле, коя нам неведома. Её кровь в сто, в тысячу раз сильней, чем первые крови девственницы, и Мадонна постоянно источает её из себя. Вечное менархе, понимаешь? Созвучно с 'монарх'. Монархиня крови. И природа тоже убийца и целительница в одном лице: страдает и болеет по вине человека и ему же посылает как болезнь, так и лекарство.

– Погодите. Выходит, излечить может лишь тот, кто поразил?

– Как-то ты скачешь от одного умозаключения к другому. Словно женщина, право: это не упрёк, понимаешь. У нашего Людовика есть дочь-любимица... В общем, раз уж ты это понял – иди, повторю, и учись убивать не одним хирургическим ланцетом. Есть у кого перенять, однако.

Так и вышло, что Арсен, ещё с головой, переполненной удивительными вещами, вновь явился к Ною и поведал ему ту часть беседы, что не относилась к исповеди, а стало быть – наибольшую.

– Владеть длинным клинком, как-то: эспадой, саблей и двуручником, – я тебя выучу, по крайней мере, попытаюсь. Отец Томас правильно говорит: ланцет – дело несерьёзное, боевая сталь много сподручнее уже своей длиной и общими формами. Только учти, твой противник умеет то же, что и ты, – а отличие от пациента.

– Больной тоже может так поддать в зубы – мало не покажется, – ответил на то Арсен. – Особенно если мандрагоры не доложишь или там гашиша.

И вот, посмеявшись, приступили они к серьёзному и взялись за прямые клинки, лишь самую малость притупленные, чтобы не наносить смертельных для человека увечий.

А поскольку один из них был по определению самым даровитым из даровитых учеников, а другой – самым опытным из опытных учителей, стали они сражаться так, как бывает в настоящем бою: не щадя и не давая спуску до самой смерти одного из поединщиков. И поскольку один из них бился так искусно, будто не от него испили, а сам он испил знание изощрённейших приёмов, и даже будто не вобрал он это знание, а само выплыло наверх из глубин сути, – то второй еле успевал учить, так много сил отнимала у него оборона. Впрочем, Арсен не так умел строить защиту, как нападать, будучи в этом подобным любому новичку. И учился как первому, так и второму.

Под конец покрылись оба каплями чистого мужского пота, и вскипела у обоих кровь в жилах.

– Вот удивительно, – подумал Арсен вслух. – Никогда не притягивало меня так слепо к моим больным, как теперь к тебе, пахнущему здоровьем и силой.

– А я как раз болен, – ответствовал Ной, – причём смертельно и неизлечимо. И ты, не взяв от меня ни одной капли, сам перенял от меня эту болезнь. Врачам простительно её не знать; мудрецы же и поэты зовут её любовью.

4

Ученик не сомневался, что его возлюбленный учитель прорек тогда сущую правду: о себе самом – безусловно, об Арсене – скорее всего. Арсен и себя-то знал не вполне. Подозревал, однако, что их с Ноем обоюдное время как-то отличается от того, какое будут считать достоверным историки будущего. Намёки братьев-лазаритов на то, что-де новичок протыкает реальность и пролистывает события со скоростью молнии, как известно, опережающей собственный треск и гром, он успешно пропускал мимо ушей. Изменить они – и намёки, и сами братья – не могли ничего.

Ной нисколько не скрывал от остальных того, что оба они делят одно ложе, остальные проявляли редкое благодушие по этому поводу. Собственно, для первого совместное распитие крови и иных телесных соков в самом деле было залогом. Он нисколько не преувеличивал, намекая на то, что Любовь – богиня, во многом подобная Великой Матери: убивает и исцеляет одним – одним и тем же – мановением руки и по сути никогда не доводит ни одного из дел до конца.

А для второго их поцелуи, проникновения и распятия означали сладостный вечерний отдых после неизбежной каторги дня, такой тяжкой, что изучение боевых искусств было желанным глотком воздуха.

Смерти, смерти и смерти, и каждая волна связывалась с новым прегрешением людского рода. Испания, с которой обменивались посланцами, вместе с золотом Нового Света пустила в оборот новую повальную хворь, которую французы мигом окрестили немецкой, англичане – французской, голландцы – испанской, японцы – голландской, сами же испанцы не чинясь, именовали просто люэсом, то есть 'заразой'. Они чувствовали себя владыками морей и империй, ни один их противник не был достоин такого жуткого клейма. Люэс считался карой Господней за блуд, что явно имело под собой основания. Он был сродни проказе тем, что скрывался, меняя лица и маски, но делал это с куда большим коварством. Те же язвы – но преходящие. Видимость выздоровления – и новый расцвет болезни, когда гниют ткани, делаются жидкими хрящи и сами кости. Походка деревянной куклы, слепота и паралич. 'Доктор-чудотворец' мог излечить десяток, сотню, несколько сотен, но всё чаще казался себе нерадивым учеником мага, который борется с заколдованным горшком каши. Сколько ни ешь, в его случае – ни пей, а беда всё прибывает и хлещет через край.