Текст книги "Моя нечаянная радость"
Автор книги: Татьяна Алюшина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
До Питера паренек добрался, да только родне той он ни за какой надобностью оказался, приютили на первое время, да строго предупредили – не больше чем на месяц, устраивайся сам. В четырнадцать-то лет.
А Федя не растерялся, пошел прямо в наркомат искать того самого летчика, что заворожил его в детстве своими рассказами о полетах. И, вот что удивительно, нашел-таки!
Приставал ко всем занятым чиновникам, гнали его, пугали, что сдадут в милицию, а он упорно ходил и спрашивал, пока не нашелся нормальный дядька и не подсказал, как отыскать нужного человека.
Летчик узнал Федора, даже обрадовался встрече и помог – самолично отвел в летную школу и поручился за него. Поступать туда мальцу было рано по возрасту, еще хотя бы пару годков подрасти, но его приняли слушателем, определили в помощники дворника и угол выделили, а также направили в ближайшую школу, заканчивать учебу. Он закончил за два года три класса и тут же поступил в летное училище, где жил и работал все это время.
Отучился лучшим учеником, каждую дисциплину только на «отлично»! Ну а потом война.
Попал Федор Игнатьевич по своей же настойчивой просьбе в Мурманск, там и провоевал всю Великую Отечественную летчиком. Сбивали дважды надо льдами, прыгали вместе с экипажем с парашютами и несколько дней добирались до наших, вот уж точно, как в «Двух капитанах» Саня Григорьев, только их не двое тогда было, а трое, и несли они раненого штурмана на себе по очереди первый раз, а второй Федя один-то и выжил – расстреляли его экипаж в небе.
Там, во льдах, и похоронил ребят, и салют, как положено, из табельного оружия произвел, а потом трое суток шел через торосы, пока поисковая группа его не обнаружила, ноги поморозил и лицо, на всю жизнь шрамы остались.
Через год после войны, в сорок шестом, Федор демобилизовался и вернулся в гражданскую авиацию, в родной Архангельск, где и проработал полярным летчиком долгие годы.
Там и встретил свою единственную любовь и жену – Анну Григорьевну, студентку исторического факультета, заставившую бравого героя-летчика долго ухаживать за собой. Потом, уже после свадьбы, она призналась, что влюбилась в Федора Игнатьевича, как только увидела в магазине, но все не верила, что он ее выбрал и полюбил по-настоящему и действительно хочет с ней семью устроить, уж больно он был нарасхват и пользовался невероятным успехом у дам. Вот и проверяла.
Проверку Федя прошел достойно и в сорок седьмом году они поженились. Аннушка стала работать в музее краеведом, а в сорок восьмом родился у них сыночек Петенька.
Когда Петеньки было пять лет, отец первый раз взял его с собой в полет и привел в кабину самолета. Петенька крутил головой во все стороны и засыпал Федора Игнатьевича и его экипаж вопросами, тыкал везде пальчиками и с самым серьезным видом, спрашивал:
– Это что? А это для чего? А что она показывает?
Мужики посмеивались, но вполне серьезно отвечали мальцу.
А ночью Пете все снилась тайга зеленая внизу, и он урчал во сне, изображая гул самолета.
– Все, – покачала головой Анна Григорьевна, – испортил ты сына, Фёдор, теперь точно летчиком станет.
К окончанию школы в шестьдесят пятом году Петя Батардин уже знал столько про полярную авиацию, сколько, пожалуй, не знал ни один курсант летного училища, да и не каждый летчик, если честно. Пилотировать, понятное дело, ему никто не давал, времена были строгие, правильные, инструкции не нарушали. Но то, что пацан вызубрил практически всю теоретическую часть и налетал вместе с отцом в кабине сотни часов, это факт. Как и то, что все механики аэродрома знали Петю Батардина как исполнительного и сообразительного паренька, прилично разбиравшегося в устройстве авиадвигателей.
Здоровье у него было отменное, к тому же спортсмен-разрядник – занимался и лыжами, и легкой атлетикой, и силовыми видами спорта. Так что, никаких сомнений – поступил он в Ульяновское высшее авиационное училище гражданской авиации, закончил в семидесятом и попал в Мурманск. Там Петр прошел обучение и спецподготовку на летчика-полярника и сдал все нормативы.
Только это не простая история: стать настоящим полярным летчиком – это годы практики и учебы. И спецтренажеры, и работа в реальных условиях, но в первую очередь – опыт, опыт и еще раз опыт! Вот почему, какая бы романтика у тебя в разных местах ни бурлила и на какие бы подвиги парнишку ни тянуло, пока лет десять не поучишься у настоящих асов и спецов высшей пробы, не налетаешь в самых жестких условиях положенных часов, никаким полярным летчиком, в общем-то, никогда не станешь.
А еще к этой профессии определенный склад характера и дарования необходим, можно сказать – талант, без него никак. Это особая интуиция, выдающиеся способности к ориентированию, тонкое географическое чувствование в мозгу, память, повышенная реакция и способность к принятию мгновенных решений, хладнокровие в экстремальных ситуациях, и это далеко не все.
А еще они все немного чокнутые, эти полярные летчики.
У них Арктика в крови, как ген неизвестный. Что такого в ней мистического и привлекательного, простому человеку не понять, но практически каждый вылет полярного летчика на грани фола. Редко бывают спокойные размеренные рейсы – предугадать, как и когда переменится погода или разольется на все небо северное сияние, глуша аппаратуру, даже самые продвинутые метеорологи пока не могут. Нет, приблизительный прогноз и анализ погодных условий делают, а как же, и самый, точный насколько это возможно, только у Арктики свои законы и свой характер.
Вот и получается, что каждый раз, вылетая в рейс, полярные летчики готовы к любым сюрпризам, а те, как правило, и случаются с завидным постоянством.
И самое поразительное в том, что все эти мужики абсолютно и беззаветно преданы этому краю и своей уникальной профессии и никогда в жизни ее не променяют ни на что другое, и мучаются ужасно, не находя себе места на земле, когда заканчивается их летный век, и все смотрят в низкое заполярное небо с тоской отвергнутого, и снятся им ночами длинные полеты под сполохами полярного сияния.
Вот так.
Петру Батардину повезло по всем статьям – он обладал нужными данными и качествами, необходимыми полярному летчику: и отменным здоровьем, и целеустремленностью, и попал в коллектив людей, прекрасно знавших, помнивших и уважавших Фёдора Игнатьевича. Были там и два бывших однополчанина отца. Так что Петю не только взяли под свое крыло, но и обучали с особым пристрастием и требовательностью, выковывая из него настоящего, крутого специалиста.
В Мурманске же он познакомился со своей будущей женой – Сашенькой Рогатиной, восемнадцати годов, студенткой педагогического института, дочерью офицера-подводника Виктора Михайловича Рогатина. Мама ее Алевтина Антоновна была коренной ленинградкой, пережила ребенком всю блокаду и любила свой город самозабвенно и преданно. Но случилось ей влюбиться еще более преданно и безоглядно в курсанта военного училища Витю Рогатина, и эта любовь перевесила все остальные привязанности, в том числе и к родному городу, и уехала она с мужем по окончании им училища в далекий Мурманск.
Вот такая героическая родня со всех сторон в семье получилась. Через год Сашенька с Петенькой поженились, а еще через год родился у них Матвей.
Десять лет Петр Федорович проработал в Мурманске, а после вернулся с семьей в Архангельск, в восьмидесятом году, когда Матвею исполнилось семь лет.
Дед Фёдор Игнатьевич летал до шестидесяти лет, как раз до возвращения сына с семьей домой в Архангельск. Но даже после этого работы не бросил и стал наставником молодых пилотов, передавая свой опыт в родном авиапредприятии. Ужасно тяжело переживал упадок, практически гибель полярной авиации после девяностого года. Болел этой бедой. И все недоумевал преступной недальновидности и откровенной продажности руководителей страны, буквально угробивших богатство и достояние России.
Умер восемь лет назад.
Анна Григорьевна всю жизнь была краеведом Архангельской области и историком, известным не только местным, но и по стране. Жить без любимого Феденьки ей стало неинтересно и пусто, и через полгода после его смерти тихо, без болезней и недомоганий серьезных, во сне умерла и она.
У Матвея же с рождения практически не имелось иных вариантов, как пойти по стопам отца и деда – ну, во-первых, у него еще в детстве проявились потрясающие способности именно к этой профессии, и с годами они только развивались и крепли, в том числе и с помощью специальных тренировок, которыми занимались с ним отец и дед, – а куда денешься, гены.
А во-вторых, жили они все вместе большой дружной семьей в центре города в огромной четырехкомнатной квартире, которую выдало государство Федору Игнатьевичу несколько лет назад за заслуги, – дед с бабулей и Матвей с родителями. И в их семье и доме царил непререкаемый культ полярного пилотирования и Арктики!
На стенах развешаны фотографии известных полярных асов, кстати, некоторые из них бывали у них в доме и даже гостили по нескольку дней; на комодах и столах занимали почетные места многочисленные модели самолетов, огромная и подробная карта Арктики висела в гостиной, старинные гравюры и карты полярных широт в комнатах деда и отца. Разные исторические вещи от пропавших экспедиций, найденные во льдах, даже часть старинного парашюта еще первых летательных аппаратов и поломанный пропеллер.
Частенько в доме собирались друзья и деда и отца, как правило, все имевшие отношение к этой профессии, и засиживались до полночи, обсуждая свою работу. И бесконечные разговоры о полетах отца с дедом – за общим столом, в выходные на прогулках и пикниках. Ночами, когда отец возвращался еле живой от усталости после сложного полета, дед не ложился, не дождавшись сына, поил чаем, кормил тем, что женщины приготовили специально для Петра Федоровича, и они сидели вдвоем и могли часами до утра обсуждать детали полета, и так бесконечно…
Матвей жил этой жизнью, дышал этим воздухом и воспитывался старшими Батардиными для этой работы. С собой в полет отец взял Матвея так же, как и дед когда-то его самого: в пять лет, а в девять лет все свободное время от школы, уроков и занятий спортом Матвей уже проводил на аэродроме.
Да, спортом на всю жизнь его также определили мужчины Батардины – хочешь стать полярником – занимайся! И он занимался – атлетика, десятиборье, лыжи.
В девяностом году поступил в то же училище, что окончил когда-то отец, – Ульяновское авиационное.
А в стране начался бардак!
Матвей на всю жизнь запомнил один ночной разговор с дедом.
Парень проводил дома каникулы, ну, как проводил – все время в спортивных секциях, где занимался до училища и на аэродроме у Петра Федоровича, да с друзьями. А тут как-то у отца выдался полет тяжелый, и Матвей с дедом засиделись за полночь, ожидая его возвращения. В это время Федор Игнатьевич поделился с внуком болью своей душевной.
– Посмотри, что делается, Матюша, в стране – страшное предательство и откровенное вредительство. Регулярные полеты по ледовой разведке и проводке судов прекратились, практически все наши авиапредприятия доведены до уровня нищенского существования, прекращены новые поставки, да вообще любые поставки и оснащение техники. Это неприкрытое, преступное и целенаправленное уничтожение Полярной авиации как таковой.
– Может, все не так фатально, дед? – спросил Матвей.
– Нет, Матюша, – совершенно расстроенно, тяжело вздохнул дед и твердо повторил: – Нет. Да и началось все давно, еще в семидесятом году, с трагического для нас глупого решения, принятого наверху. Два толстозадых, откормленных министерских говнюка не поделили власть и сферы влияния, устроили подковерные игры. И в результате их дележки власти нас, Полярную авиацию, передали из системы Главсевморпути в Министерство гражданской авиации, что сразу же сказалось и понесло вниз к разрушению. Я прекрасно помню, как всего через месяц начались проблемы с организационно-методическим обеспечением, как стали присылать новые кадры, совершенно не обученные и не подготовленные к полярным условиям, техников, толком не знавших нашей специфики, начались задержки с обеспечением и бесконечные проволочки с любой бумажкой. Вот оттуда и началось. Но то, что твориться сейчас, это преступление против страны. Ведь то, что бросили Арктику, погубили все достигнутое и целенаправленно разваливают и гробят оставшееся, свидетельствует об откровенной продажности наших правителей. Как пустить бывшего, да и настоящего врага, соперника страны на свою территорию – на, делай что хочешь, гробь и уничтожай! Что будет, когда опустевшую российскую Арктику начнут занимать канадцы и америкосы и хозяйничать в ней? А я скажу тебе, что будет: страна наша перестанет существовать. Совсем. И все.
– Да ладно, дед, это ты сгущаешь как-то, – не принял всерьез столь пессимистичный прогноз Матвей.
– Да так оно и будет! – твердо уверил Федор Игнатьевич и пояснил: – Страна, которая имеет выход в Арктику и добровольно, просто на дурака, мимоходом, отдает это конкурентам, – нежизнеспособна. Она становится колонией более сильной страны. Ибо Арктика – это сила и мощь государства нашего, это его кладовая и будущее, большинство полезных ископаемых находятся здесь, а еще лес, пушнина, водные ресурсы, земельные, геологические и людские. Все под нож! Продали страну за кетчуп и бекон с яблоками. Дальше будет только хуже. Ты вот посмотри: за последние три года на авиалинии не пришло ни одного молодого пилота. А почему? А потому что нет больше Полярной авиации, так, доживают остатки. Вот увидишь, закроют всех, а когда станет не на чем летать, так и продадут америкосам.
– Что-то слишком мрачно звучит, – покачал головой Матвей.
– Посмотрим, – заметил невесело дед. – Очень бы хотел ошибиться. Очень. Но ты вот что, Матюша, ты Полярную авиацию не бросай. Закончишь училище, возвращайся и учись, пока есть у кого, пока еще остались талантливые опытные летчики. Это твое призвание, твой талант, дар особый. Да ты об этом и сам знаешь. Даст бог, переменится в стране власть дурная, и изменится отношение к Северу и к нам. Дожить бы мне, посмотреть. А пока… а! – Он безнадежно махнул рукой.
Дед был умнейшим человеком, все тогда видел в истинном свете и не ошибался в своей оценке и прогнозах.
В девяносто пятом Матвей закончил училище и вернулся в Архангельск. А в отрасли творилась такая засада, ну полная… и беспредел! Одно за другим закрывались авиапредприятия по всему Крайнему Северу, аэропорты либо были глухо убыточными, либо также закрывались, и никаких новых поставок вообще. Да каких там новых – запчасти не поставлялись, практически за любой деталью чуть ли не в Москву требовалось самим летать. Зарплаты не выплачивались или были крохотными… Новые кадры не приходили, работали те, кто был еще до развала Союза.
Полная и совершенно безнадежная катастрофа!
Петр Федорович вместе с близким другом Дмитрием Константиновичем Юдиным, с которым проработал больше десяти лет, решили спасти родное предприятие, когда руководство объявило о его ужасающей убыточности и возможном закрытии. Взяли кредиты, достали все свои заначки, попродавали что можно – машины, гаражи, дачи, влезли в долги и организовали частную фирму, тогда еще «ООО». Выкупили несколько стареньких самолетов, часть аэропорта, ангары и механические цеха и стали работать частным образом.
Перебивались единичными полетами и заявками частных заказчиков, разрабатывали целые стратегии по привлечению клиентов и пассажиров и еле-еле сводили концы с концами. Но никто из них и коллектива, который они собрали по человечку, даже не помыслил уйти из авиации – ни пилоты, ни диспетчера, ни техники-механики.
Если бы им вообще перестали платить зарплату, они бы работали и летали на голом энтузиазме. Такие были люди, обладающие безусловной и бесконечной любовью к авиации и к Арктике.
Вот в такую разруху и вернулся Матвей, окончив училище.
Поработал у отца годик, по одному-два рейса в месяц, считай ни о чем, и сели мужики всем собором – старшие Батардины и дядька Юдин – совещаться, что дальше делать парню и как набираться знаний и опыта. И постановили:
– Надо тебе, Матвей, по-хорошему-то осваивать разные типы бортов, да и налет набирать в разных условиях. Условий-то мы тебе предоставим сколько угодно экстремальных и труднопереносимых, а вот с техникой полный швах, как видишь. На ладан дышит, и ту бережем, как яичко золотое, да и горючки не напасешься на обучение, – начал дядя Дима вступительную речь. – Вот мы с твоим отцом, посовещавшись, решили отправить тебя к нашему хорошему знакомому в Норильск, у него там работы побольше будет и борты разные есть, и «Ан-26», и «Ил-14». Они и десантирование грузов там чаще проводят, тебе как раз такой опыт требуется. Поработаешь у Алексеича. Мы уж с ним созвонились, договорились.
– Годок-два у него потрудишься, – вступил отец, – а там, глядишь, и у нас начнет что налаживаться, вернешься.
– Хорошая идея, – поддержал дед.
Спорить Матвей и не думал, да и с какого перепугу спорить-то. Этим мужикам виднее, как лучше, к тому же они для него авторитет большой и специалисты высшей пробы. Отец с Юдиным имеют государственные награды, не говоря уж про деда, у которого вся грудь в орденах и медалях, полученных в том числе и в гражданской авиации, а Петру Федоровичу к тому же присвоено звание «Заслуженный летчик» еще при Союзе за один совсем непростой полет.
Так с кем спорить и о чем? Вот с этими асами и экспертами?
Но то, что планировалось как годок-два приобретения опыта и навыков, растянулось для Матвея на долгих двенадцать лет работы по всему Крайнему Северу, по всей Арктике.
Началось в Красноярском крае, где он работал по линии: Норильск – Дудинка – полуостров Таймыр. Через два года перебрался к еще одному другу-однокашнику отца в Якутию и работал в «Якутских авиалиниях», затем полтора года летал на Чукотке. Три года у бывшего коллеги Петра Федоровича в Тюменской области, в Ямало-Ненецком округе.
Там у Матвея учеба так учеба получилась, на измор! Вот с самого начала как-то повелось, что как ни вылет у него, так обязательно что-то случается. То циклон проглядели метеорологи и он в самый центр бурана попадет, то приборы во время полета наглухо вырубятся, причем все, так и летел на чуде и собственном чутье. Два раза делал вынужденную посадку.
Первый раз на Тикси на старой полосе, а вот второй раз посреди тундры. Так три дня бурю снежную пережидали. Вот там и ели все, что придется, – второй пилот из пистолета табельного умудрился песца подстрелить, из него суп варили, а куда деваться. Невкусно, если кому интересно. Совсем.
Да, вот та-а-ак…
В Новом Уренгое Матвей познакомился и сошелся с Катей Мельниковой, веселой немного разбитной девушкой, раскрепощенной и без лишних комплексов. Ему было легко и необременительно с ней, пока однажды она так же весело, как и занималась сексом, со смехом и прибаутками не сообщила ему, что беременна.
Никаких вариантов кроме одного, как реагировать, Батардин не рассматривал. Поэтому сразу предложил пожениться, что они и сделали. Катя на свадьбе все посмеивалась, шепча ему на ухо, что окрутила его «по залету», а так бы фиг она его заполучила бы.
Была в этом большая доля правды. Была. Матвей пользовался неизменным успехом у дам разных возрастов, пристрастий, социальных сословий и народностей – если учесть географическую специфику мест его работы.
Отвечал им взаимностью, но гулящим без разбору не был, безразборного шалопутного секса с кем попало не любил и не признавал. Разумеется, всякое бывало, и одноразовый секс с безымянными партнершами и еще какие мужские глупости совершал. Свободный привлекательный мужик, но это в его жизни исключения, единичные случаи. Матвей все же предпочитал хоть какие, но отношения, не просто – «здравствуй» и в койку или тупой съем дамочки на ночь за удовольствие или деньги, а и в кино сходить вместе, в театр, если получится и в кафе-ресторане посидеть, пообщаться. Как-то так. Да и дед один раз так его уму-разуму научил, что Матвей запомнил науку на всю жизнь.
Нет, ничего сурового и «прикладного». Все просто и доходчиво.
Оказался Матвей по случаю как-то дома в Архангельске. Отец с дядей Димой связь держали с авиакомпаниями знакомых и друзей по всему Северу, впрочем, это старались делать все полярные авиакомпании, выживая в те времена, как могли. Ну, так вот, компания отца и дяди Димы обменивалась заказами с другими аэропортами и фирмами, вот по такому обмену и прилетел тогда с грузом из Норильска Матвей и перед тем, как лететь обратно, взял два дня отгулов для отдыха и общения с родными-близкими.
В Архангельске, где Матвей вырос, у него имелись друзья и знакомые. Самый близкий друг – Кирилл Николаев, с которым они вместе учились в школе, сидели за одной партой и занимались в одной спортивной секции. С которым проходило их пацанское становление и возмужание: стояли спина к спине, отбиваясь от шпаны, вместе получали по мордасам и разбивали чужие носы – обычное мужское взросление.
Вот эту школу дворовой жизни начала перестроечных, уже беспредельных восьмидесятых, они с Кириллом и проходили вместе плечо к плечу.
Кирка, как называл его Матвей, закончил Лесотехнический институт, вовремя подсуетился и вошел сначала в правление одного из лесозаготовительных предприятий, а после стал совладельцем оного.
Со временем он сделался серьезным деловым человеком из тех новых русских, кто действительно делает реальное дело и занимается производством. А в тот раз, о котором речь, было им с Матвеем по двадцать четыре годка, и Кирилл только начинал свое становление в бизнесе. Друзья, не видевшиеся почти два года, решили встречу как следует отметить. Организацию, на правах принимающей стороны, взял на себя Кирилл, ну и устроил… самым шикарным образом, как ему казалось и как полагалось в начале девяностых – ресторан, друзья-приятели, сауна-девочки и загул до утра.
Матвей, редко пивший из-за работы, к тому же вообще-то и не любивший таких загулов и пьянки необузданной, очень тяжело переносил похмелье, последовавшее на следующий день.
Мучился ужасно. Вот тогда-то Фёдор Игнатьевич ему все растолковал без особой наставительности и излишнего менторства.
– На-ка вот, выпей, – протянул он внуку литровую банку с какой-то жидкостью странного мутного цвета.
– Надеюсь, это яд? – прохрипел страдальчески Матвей.
– Рассол капустный, лучше всего помогает, – усмехнулся дед.
Матвей выпил все, практически залпом, утер губы ладонью и пожаловался:
– Что-то я вчера переборщил во всем.
– Знаешь, – посмотрев на него, заметил дед, – не дело говорить на больную голову серьезные вещи, но не удержусь – когда еще придется, неизвестно. Так вот, объедаться от пуза вкусной едой, деликатесами знатными, пить сколько хочешь спиртного в расслаблении и радости до потери памяти, курить, по бабам без разбору таскаться, пробуя всех подряд лишь бы работало, и тешиться этим, это, конечно, веселая жизнь, удалая. Сейчас вон все за такой жизнью гоняются, убить за нее готовы. – И вдруг неожиданно спросил: – Ты летать любишь?
– О! А чего вдруг об этом? – подивился Матвей.
– А скажи мне, что для тебя полет, штурвал в руках?
– Да все, дед, разве ты не знаешь? – раздражился болезный Матвей.
– А вот не знаю, как тебе, – развел руками дед. – Ты не говорил. Для меня это была душа моя, жизнь – все. Я, когда летать закончил, чувствовал, словно умер. Другой какой-то человек во мне остался жить, а меня, Фёдора Батардина, больше нет на свете. Как сердце потерял. Я до сих пор во сне веду борт, руки свои вижу, что штурвал держат. А так ли ты любишь полет или нет, не знаю.
– Так же, дед, так же, – тяжко вздохнул Матвей. – Это тоже и жизнь, и душа моя.
– Ну а представлял когда, что летать не станешь? В момент – перестал и все? – допытывался Федор Игнатьевич.
– Однажды приснилось, – признался Матвей, – что захожу в кабину, а кресло мое занято и мне говорят: больше вы летать не будете, проснулся в холодном поту. Честное слово, как наяву сон был.
– А вот теперь представь, что уже с завтрашнего дня ты летать не будешь. Вообще никогда за штурвал не сядешь. Представь, – строго настаивал дед.
Матвей попытался нечто такое вообразить, даже картинку нарисовал мысленную, как его нынешний начальник сообщает, что Матвей Батардин навсегда отстранен от полетов.
– Да ну тебя, дед! – возмутился Матвей. – Разве ж такое с бодуна можно предлагать!
– Что, пробрало? – усмехнулся Фёдор Игнатьевич.
– Да, ну, – повторил внук. – Хрень какая-то, аж страшно стало до тошноты.
– Во-во, – кивнул дед. – А каждый твой такой вот загул с пьянкой непомерной шалопутно-дебоширской, с обжираловкой и девушками доступными и на все согласными – это год-два твоей летной жизни, а то и больше. Хочешь летать как можно дольше – значит, железное здоровье надо иметь и никакого излишества ни в чем. Как зарок! Строго! Это только кажется: подумаешь, перепил разок в год да пожрал-покурил и развратничал в удовольствие, один раз можно. А если через день-два в полет, а там сердчишко прихватит от разгула прошедшего? Один раз прихватит, два и все – списали подчистую! И полеты тебе только сниться будут. Каждый раз, когда станешь есть и пить неумеренно, помни об этом и понимай четко, что отдаешь сейчас, сидя за столом разгульным, несколько лет своей работы летчиком вот этой еде и этой выпивке. Как нынче модно стало говорить: твой выбор. А что касается сексу шалопутного, так от него мужик силы и здоровья не меньше теряет, чем от пьянки. Слышал такое выражение: «потасканный мужик», это вот как раз о кобелях неугомонных. Чужая женщина из мужика силу жизненную вытаскивает, а когда их много…
– Ну, Фёдор Игнатьевич, ты и нагрузил, – пожаловался Матвей.
– Тебе примеры привести или сам вспомнишь? – хмыкнул дед.
– Вспомню, – хмуро кивнул внук, у которого в памяти тут же услужливо всплыли имена парочки знакомых летчиков, списанных раньше времени по здоровью.
– Питаться надо правильно, спортом заниматься, но без перебора, только для поддержания формы, ходить много, когда есть возможность, режим соблюдать и по бабам без разбору не таскаться. Тогда при твоих данных и после шестидесяти полетаешь, как орел. А все это баловство шалопутное оставь нынешним бизнесменам новоявленным, они это любят. За это и жизни свои отдают, – посоветовал без нажима дед.
Запомнил тот их разговор и наставление Матвей на всю жизнь! Наверное, потому что с пьянки настолько живо и красочно представил, как его отстраняют от полетов, что пробрало до потрохов! В принципе, тот загул так и остался в жизни Матвея первым и единственным.
После женитьбы на Кате жили молодые с родителями жены в Новом Уренгое. Да только назвать это «жили» можно весьма условно – авиакомпания, в которой работал тогда Матвей, базировалась в другом городе, где он жил один в общаге и жену молодую привезти было некуда, тем паче беременную, да и работал он постоянно, пользуясь любой возможностью, порой и не оплачиваемой, чтобы летать. В общем, по большому счету, Катя жила с родителями одна, и всех такое положение дел вроде как устраивало.
Вскоре родился сын Денис, и где-то через полгодика по протекции отца перевелся Матвей работать в Мурманск, где авиакомпания была посолидней. Вот и перебрался, и семью перевез. Тем более город почти родной – мамина родина, да и дедушка с бабушкой там.
А через два с половиной года вернулся Матвей в Архангельск и стал работать у отца. Ну, к своим тридцати четырем годам Матвей тогда уж был не просто классным полярный летчиком, а суперпрофессионалом высшего класса, совершенно объективно крутым, настоящим асом. И абсолютно на всю голову трудоголиком и фанатом своего дела.
Вообще-то, если по-честному, то среди летчиков Севера не принято вот так, как он, скакать из предприятия в предприятие, обычно сохраняется преданность одной авиакомпании, своему коллективу и своему летному составу. Да только…
Все бы так и было в профессиональной судьбе Матвея Батардина, если бы не развалили полностью Полярную авиацию правители тогдашние, вот так просто – кинули вместе с Арктикой и всеми ее проблемами, и все! Ничего, ведь практически ничего не осталось! Убитая отрасль!!
Старые самолеты с почти выработанным ресурсом, отсутствие капитального ремонта на авиапредприятиях. Практически никакого снабжения! Мастера механики, энтузиасты, влюбленные в свое дело, которые не ушли, даже когда им не выплачивали зарплаты, буквально чудом каким-то, на коленках содержали машины в рабочем состоянии. Им памятники надо ставить!
Всем, кто там остался и хоть как-то не дал сгинуть авиации Крайнего Севера и хоть что-то сохранил. А ведь там, в условиях Арктики, живут люди, и иногда просто нет иного сообщения с большой землей, кроме самолетов! Но все под корень! За деньги и власть дрались и грызлись в центре и продавали страну подчистую! Какие там люди, какое население? О чем вы! На все наплевать, лишь бы хапнуть и задницу устроить!
– Что ты так нервничаешь? – спросила сочувственно Майя.
– Потому что видел все это своими глазами, жил в этом, все через сердце пропустил! – поделился наболевшим, разволновавшись, Матвей. – Смотреть невозможно было, осознавать разума не хватало, как так можно поступать с собственным достоянием, с людьми, каждый из которых является уникальным специалистом. – И, скинув пар, Батардин более спокойно продолжил: – Каждый раз, когда об этом с кем-нибудь разговариваю, завожусь, хоть и давал себе сто раз слово не реагировать так болезненно.
– А что, сейчас все так же плохо, как и раньше, в этой вашей Полярной авиации? – спросила девушка.
– Сейчас-то как раз все гораздо лучше, а будет, мы все надеемся, и еще лучше, – совсем улыбнулся Матвей, задумался ненадолго, посмотрел в окно и поделился мыслями непростыми: – Но проблем хватает, например, со специалистами. Практически всем летчикам Полярной авиации уже за пятьдесят, это кадры, обученные еще при Союзе. Все специалисты уникальные, талантливейшие летчики, каждый на вес золота. Моих ровесников практически нет, единицы, в основном те, кто, как я, из потомственных семей полярников, а молодых вообще не отыщешь. Не идут после училищ к нам. А зачем им этот геморрой? Куда проще устроиться на рейсовые авиалинии, и летай себе без экстремальных условий, без необходимости постоянно учиться, совершенствоваться, жить в определенной аскезе, да к тому же на мизерную зарплату. Чтобы стать настоящим полярным летчиком, надо лет десять-двенадцать учиться как проклятому, и не просто часы налетать, а опыт перенимать и через такое проходить, что мало не покажется. А еще пять-семь лет, и те уникальные мужики, что сейчас летают и могут всему научить, передать опыт, уйдут. Как потом будем кадры воспитывать и опыт передавать? Надо прямо сейчас разрабатывать программы обучения и привлекать молодых летчиков, выпускников училищ, заинтересовывать материально и патриотизм прививать. И тогда годам к тридцати двум-четырем из них получатся настоящие пилоты. И таких нюансов, о которых требуется думать прямо сейчас с перспективой в будущее, очень много.
