Текст книги "Дар дождя"

Автор книги: Тан Тван Энг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 15

Я прервал рассказ; Митико смотрела в небо, освещенное бледной луной. Было за полночь, прошла уже неделя с тех пор, как я открыл дверь и впустил гостью себе в дом. У нас выработался неписаный распорядок, по которому я каждый вечер, окончив трапезу, все больше и больше рассказывал ей о своей жизни.

Наблюдая за ней, я сделал глоток чая. Она была очень красива, так, как бывают красивы только японки: внешне сдержанные, а внутри перевиты стальными жилами.

– Наша прогулка к реке… – прошептала она. – Подумать только, там когда-то бывали ваши родители, и мы видели тот же пейзаж, что и они. У меня такое чувство, будто в ту ночь нам светил тот самый свет хотару, который сиял над их ложем, почти как свет звезд, который уже миллионы лет озаряет все на своем пути, но достиг нас только сейчас.

Я никогда раньше об этом не думал; ее замечание пробудило во мне чувство, что мы действительно припали к сияющему источнику, который когда-то дарил покой моим родителям, а несколько ночей назад вновь сотворил чудо и передал похожее, пусть и не такое сильное, чувство успокоения мне.

– Хотите отдохнуть? – тихо спросил я.

Митико закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, в них блестела влага.

– Мне бы хотелось послушать вас еще, но не сегодня. Я устала.

Я помог ей подняться и проводил в спальню.

Несмотря на то что мне не особенно хотелось спать, на следующее утро я встал поздно. Когда я спустился вниз, Митико была уже на террасе.

– Хорошо спали? – спросил я, наливая ей чашку чая.

Она покачала головой и, поморщившись, потянулась. Мне показалось, что со времени своего приезда она похудела, и это меня беспокоило.

– Таблетки больше не помогают?

Чашка, которую я передал, задрожала на блюдце, и Митико упрямо поджала губы.

– Терпеть их не могу, но иногда боль достает настолько, что у меня нет выбора. Даже дзадзэн не помогает.

– Вы консультировались у врачей?

– У всех врачей и специалистов, к которым можно попасть с помощью денег и влияния, – ответила она. – Откуда вы узнали? Про это никто не знает.

– Потеря веса, таблетки, которые вы глотаете, когда думаете, что никто не видит. Ваш приезд сюда, на Пенанг. Одно к одному, – пояснил я.

В голове крутились мысли о роли, которую мне выпало играть, роли рассказчика для старой, угасающей женщины, проводника по моему жизненному пути.

– Не беспокойтесь, я продержусь, пока вы не закончите.

– Придется рассказывать с пропусками, – попытался я вяло сострить, но она покачала головой.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я хочу услышать все. Пообещайте, – сказала она, и я пообещал.

Я встал со словами:

– Увидимся вечером?

– Да, буду ждать с нетерпением. – Она тоже встала, и мы обменялись поклонами.

– Я подумала… – начала она.

– Да? – Я остановился у порога и обернулся.

– Мне бы хотелось увидеть те места на Пенанге, где вы бывали с Эндо-саном. Не беспокойтесь, я не настаиваю на поездке на его остров. Я вижу, что боль еще слишком сильна.

Я согласился исполнить ее просьбу. После войны я проехал по многим нашим местам, когда в безмолвии, наполнившем мою жизнь, особенно скучал по нему. Я надеялся, что они сохранили эхо его присутствия, его шагов, но находил лишь пустоту. Эхо гремело только в голове, ограниченное вселенной моего сознания.

Сидя за рабочим столом на Бич-стрит, я думал, что, рассказывая Митико про Эндо-сана, смогу выпустить это эхо за границы памяти, чтобы его сила наконец уменьшилась и навсегда растворилась в тишине. Часть меня горячо желала, чтобы Эндо-сан окончательно меня покинул. Но та часть, которая всегда будет его любить, противилась невосполнимой потере. Слова деда прозвучали так громко, что я невольно обернулся, словно дед стоял у меня за спиной. «После родителей учитель – самый значимый человек в жизни». А Эндо-сан был для меня большим, чем одним из родителей, намного большим, чем просто учителем.

– Господин Хаттон? – позвала Адель.

Я отвлекся от голоса деда и вернулся в настоящее.

– В чем дело?

– К вам пришла госпожа Пенелопа Се. И с ней репортер.

– Конечно, пригласите, пожалуйста, сначала госпожу Се.

После войны я постоянно проезжал мимо домов, оставленных владельцами; их владельцы зачастую погибли либо в лагерях, либо в море, когда корабли, уносившие их, были потоплены японскими истребителями. С наступлением мира такие здания часто выкупали компании, которые сносили их и строили на их месте новые магазины. Каждый раз, когда разрушали очередной дом, разумеется, совершенно уникальный, превращая его в груду бесполезного щебня, меня охватывало чувство утраты.

– А почему бы вам их не скупить? – спросила Адель, когда однажды утром я пришел на работу, горько жалуясь на очередной снос.

– И что мне с ними делать?

Она пожала плечами:

– Восстанавливать. Открыть для публики как музеи или переделать в дорогие гостиницы.

Я смотрел на нее, пока не вогнал в неловкость.

– Забудьте. Я сказала глупость.

– Вовсе нет. Это замечательная идея.

Вот так я учредил трастовый фонд «Наследие Хаттона», и за прошедшие годы спас от исчезновения бесчисленное множество зданий – от магазинчиков в Джорджтауне до особняков на Нортэм-роуд. Многие из них реставрировали с участием китайских и английских специалистов. Я старался выбирать материалы, наиболее близкие к оригинальным, порой колеся по китайской глубинке в поисках подходящей черепицы или мастера, знавшего старинную технику кладки. Некоторые собирают марки – я собирал старые дома.

Три года назад на грани сноса оказался дом Таукея Ийпа, построенный маньчжурским консулом для одной из его восьми жен. Я никогда не узнал, что случилось с отцом Кона. После войны Таукей Ийп исчез, его дом пришел в упадок и пустовал до тех пор, пока какой-то англичанин не решил устроить в нем картинную галерею. После смерти англичанина за дело взялись банки, и мне пришлось назвать самую высокую ставку в истории Пенанга, когда-либо предложенную за дом. «На этом аукционе я нажил себе врагов, – сказал я Адели. – Но я его купил!»

Для проекта восстановления дома Таукея Ийпа понадобился архитектор, потому что конструкция здания оказалась для моей обычной команды в диковинку. Наткнувшись в архитектурном журнале на интервью с Пенелопой Се, я связался с ней и пригласил на встречу. Это оказалась маленькая китаянка слегка за тридцать, с яркими проницательными глазами; в ее голове, как и в руках, было полно рулонов с планами, готовыми к воплощению.

Пенелопа Се показала, что сделала с домом своих предков на Лит-стрит, похожем на дом Таукея Ийпа, и ее работа мне понравилась.

Мы с ней ездили в Сток-он-Трент[63]63
  Город в графстве Стаффордшир на западе центральной Англии, центр гончарного производства.


[Закрыть] в поисках плитки для пола, на литейный завод «Макфарлан и К^о» в Глазго в поисках мастеров, которые сумели бы воссоздать железные кованые решетки, и даже в провинцию Хок-кьень на юге Китая, чтобы нанять мастера для ремонта и восстановления сломанной черепичной кровли.

У меня был только один принцип: каждая деталь должна была быть подлинной или настолько близка к подлинности, насколько это возможно в наш одноразовый век. Потому что я навсегда запомнил отцовский вопрос, заданный тогда в библиотеке, после возвращения из Лондона: «Как думаешь, от современного мира останется что-то такое, что сохранит историческую и эстетическую ценность через пятьсот лет?»

Бывали дни, когда я, качая головой, вспоминал, сколько архитекторов и консультантов поувольнялось за время работы в фонде. Но в Пенелопе Се мастерство архитектора сочеталось с любовью к старым пенангским колониальным зданиям. Мы разделили с ней эту любовь, и в ней она находила поддержку, когда я бывал нетерпелив, требователен или неблагоразумен.

Адель пригласила Пенелопу Се в кабинет; ее улыбка была все такой же веселой и жизнерадостной. Она в одиночку продержалась дольше всех остальных архитекторов.

– Как идут дела? – спросил я.

– Мы почти закончили. И это будет лучшей реставрацией фонда. Говорят, что ЮНЕСКО может дать нам высшую премию за сохранение исторических памятников.

– Чудесно! И для меня это будет последняя реставрация.

– Не поняла?

– Я старею, я устал. Мне уже давно хотелось остановиться, но этот дом… с ним связаны особые воспоминания.

– Вы столько сделали, чтобы сохранить историю нашего острова! Будет ужасно досадно, если вы все бросите.

– Я тут думал: сколько еще можно цепляться за историю? Я все пытался остановить время, но может быть, это было неправильно и глупо.

– Вы помните, как мы впервые зашли в этот дом после того, как вы его купили? – спросила Пенелопа, в очевидной попытке вывести меня из меланхолии.

– Конечно. Это было ужасно, – подыграл я, тронутый ее вниманием.

Через неделю после оформления документов на покупку я стоял перед деревянными воротами дома Таукея Ийпа. И словно не было всех этих лет. С неба лился тот же свет, и когда я протянул руку, чтобы дотронуться до квадратной деревянной рукоятки, до меня донеслись крики торговца лапшой с вочтонами, крутившего педали напротив дома, и «тут-тук» его деревянной трещотки.

Я вошел в сад; хотя я успел повидать много заброшенных зданий, запущенное, нет, поруганное состояние этого дома повергло меня в шок. Крыша наполовину провалилась, и черепичные осколки, словно битая скорлупа яиц мифической птицы, засыпали голый, песчаный газон. Сквоттеры успели снять двери розового дерева и пустить их на дрова, витражные окна в стиле ар-деко оказались разбиты вдребезги.

Внутри было еще хуже. Там, где красивая позолоченная ширма избежала топора, она была выжжена огнем очага. От светильников остались только выступы-огрызки на стенах, как бутоны, которым не суждено было распуститься.

Вспомнив тот день, я покачал головой. Пенелопа улыбнулась общим воспоминаниям.

– Сейчас он выглядит совсем по-другому, – заметила она, не в силах сдержать гордость в голосе.

– Мне бы хотелось показать его другу. Когда все будет готово?

– Как насчет конца недели?

– Подходит, – ответил я.

Вошла Адель и напомнила об интервью журналисту местной газеты. Мне не хотелось его давать, но редактор готовила статью о фонде «Наследие Хаттона».

– Не уходите, – попросил я Пенелопу. – Вас это тоже касается.

Журналист оказался любезным молодым китайцем. Какое-то время мы беседовали о сохранении истории и коллективной памяти жителей острова, но потом он сменил тему, и я понял, что для интервью была еще одна причина.

– В этом году исполняется пятьдесят лет с окончания японской оккупации, – сказал он с неловким видом. – Как вы оправдываете свою роль во время оккупации?

– Это давно в прошлом, – ответил я.

– В прошлом ли? Некоторые считают вас военным преступником, уклонившимся от правосудия. Это представление верно?

Пенелопа запротестовала:

– Это не имеет никакого отношения к фонду!

Я взглядом заставил ее замолчать. Смакуя гнев, я знал, с каким устрашающим эффектом мог бы при желании его выплеснуть, и позволил пламени погаснуть.

– Сколько вам лет?

Ожидая нападения, он с опаской ответил:

– Тридцать четыре.

– Тогда вас здесь не было. Вы ничего не знаете. И это никак напрямую вас не коснулось. Потрудитесь ознакомиться с фактами.

– Проблема, господин Хаттон, в том, что в вашем случае фактов слишком много. И они все друг другу противоречат.

– Таков вопрос, – сказал я, видя, что еще больше его озадачил. И встал.

– Вам пора. Прошу вас.

У двери журналист остановился.

– Простите, сэр. Эти вопросы я задал по настоянию редактора.

Я его пожалел. Редактор, женщина моих лет, очень много вынесла под японцами и всегда ненавидела мою роль в той войне. Она обвиняла меня в том, что я безучастно смотрел, как убивали ее деда, когда реквизировал их пианино.

Журналист протянул мне руку.

– Мой отец прикован к постели, ему недолго осталось. Но услышав, что я встречусь с вами, он умолял передать вам свою благодарность за то, что вы спасли их с моей матерью от японских карателей.

– Как их зовут?

Он назвал имена, но я ответил:

– Я их не помню. Простите.

Я задержал его руку в своей, словно пытаясь восстановить через него связь с его родителями.

– Это неважно. Всех не упомнишь. Но вы ошиблись. Это коснулось меня напрямую. Если бы не вы, то сегодня я не стоял бы здесь и не говорил бы с вами.

Я крепче сжал ему руку.

– Кто знает, как бы все повернулось? Но передайте редактору… передайте, что если я был военным преступником, как вы сказали, то я ни от чего не уклонился. Я всю жизнь прожил здесь. Я никогда не бежал.

Я вернулся в Истану поздно вечером. Вошел в кухню и увидел, что Митико согнулась над раковиной, вцепившись руками в ее края с такой силой, что над кожей взбугрились вены. Я бросил портфель на пол и поддержал ее, пока она пыталась совладать с кашлем. Белая керамическая раковина была закапана кровью, той же, что и в уголках рта Митико. Ее лицо побелело, и она стала похожа на актера театра кабуки с намазанными пунцовой помадой губами.

Я усадил ее, стер с лица кровь и дал воды. Пить она не стала, поставила стакан на стол. Я молча вымыл раковину, пока не увидела Мария; она, как и многие, кто рос в японскую оккупацию, не выносила вида крови.

– Вы были там, когда сбросили бомбу.

– Да, – прошептала она, тяжело дыша.

Я дал ей нужные таблетки.

– Они уже еле помогают. Скоро они меня подведут, – сказала она.

– Выпейте воды, вам станет лучше.

– Спасибо, Филип-сан, – еле слышно поблагодарила она.

Мы вышли туда, где теперь было наше место, на террасу, где каждый вечер я на несколько часов отвлекал ее от боли, открывая собственную. Вначале я колебался, но мгновения, проведенные с Митико, оказались не такими трудными, как я боялся. Да, было больно, но, воскрешая в памяти детство и события, побудившие меня превратиться из мальчика в мужчину, я скидывал балласт возраста, поднимаясь, вырываясь на свободу из оков времени, чтобы оглянуться вниз, оглянуться назад и подивиться на путь, по которому прошла моя жизнь.

В ту ночь на реке мы разделили что-то особенное; словно светлячки осветили часть моей жизни, вечно погруженную во мрак. Вопросы журналиста вовсе не были дерзкими. Наверное, мне стоило все объяснить, расписать в подробностях, что я пережил во время войны. Но боль была слишком острой, а чувство вины – непреодолимым. Ну, и гордость, само собой. Мое англо-китайское воспитание требовало – повелевало – контролировать чувства, чтобы не создать неловкости и не поставить себя в глупое положение, не опозорить себя самого и семейную репутацию. Забавно, как две линии моей крови, текшие с противоположных концов стрелки компаса, слились в удивительный поток, утопивший в себе мою способность выражать чувства.

Возможность раскрыть все это незнакомке, нежданно появившейся на пороге, давала мне освобождение, ощущение почвы под ногами. Должен признать, однако, что это чувство омрачали дурные предчувствия.

Преодолеть страх помогало осознание того, что Митико не несла на себе груз истории моего острова, его жителей и их представлений о моей жизни. Я знал, что заставлю себя выложить ей все, как бы это ни было трудно. За проведенные вместе с ней часы мне не раз хотелось изменить правду, смягчить ее и представить себя в более выгодном свете. Но какой в этом смысл, в нашем-то возрасте?

Митико появилась без предупреждения, но она не была чужой. Она знала Эндо-сана и, наверное, из моего рассказа понимала, почему он столько лет продолжал жить в наших мыслях.

Глава 16

Я начал работать в «Хаттон и сыновья» в начале сорокового года, следуя по пятам за отцом и постигая азы бизнеса. Впервые в жизни я узнал его по-настоящему. Отец вел переговоры жестко и расчетливо, но при необходимости проявлял гибкость: в неписаных традициях и правилах малайских купцов он ориентировался, как рыба в воде, и ему не было равных в торговле с китайцами. Он знал, когда надавить на них, а когда ради сохраниния лица позволить одержать верх, тем самым обеспечивая бо́льшую победу для всех участвующих сторон.

Мне пришлось урезать поездки к Эндо-сану, потому что отец хотел, чтобы я придерживался такого же, как у него, рабочего графика. Он выделил мне отдельный кабинет, маленькую коморку, которую раньше ни к чему не могли приспособить. Сотрудники называли меня туан-кечил, «маленький начальник», и каждое утро, когда мы проходили в стеклянные с деревянными рамами двери, нас приветствовал охранник-сикх. Когда я впервые зашел в знание компании, меня охватило странное чувство. В детстве я иногда навещал отца и играл за его рабочим столом, но теперь все было по-другому. В тот день я почувствовал, что присоединился к традиции; я словно занял свое место среди тех, кто приплыл на Пенанг столетие назад. Шахматный черно-белый мраморный пол в холле, медленно вращавшиеся под потолком вентиляторы, большие круглые колонны и тишина, нарушаемая только стуком печатных машинок и телефонными звонками, меня взволновали, и я понял, почему отец сделал контору своим святилищем.

Он выразил мои чувства, сказав:

– Здесь чувствуется ход времени, верно?

– Да, – ответил я.

Отец протянул руку и резким движением поправил на мне воротник и галстук.

– Ну, давай. Пойдем, наживем побольше денег.

– Ты говоришь как настоящий китаец, – заметил я, и он широко улыбнулся.

Я во всех подробностях узнал о наших предприятиях. Мы владели тремя миллионами гектаров каучуковых плантаций по всей Малайе, четырьмя оловянными рудниками в Пераке и Селангоре, лесопилками, перечными плантациями, пароходной линией, фруктовыми садами и прочей собственностью. Отец практически постоянно был на телефоне, и госпожа Тэо, его незаменимая секретарша-китаянка, весь день проводила на ногах, бегая между кабинетами в поисках нужных папок. Моя помощь заключалась в составлении сводок по отчетам для господина Скотта и отца и проверке документации на экспорт, который целиком шел в Англию.

Иногда меня посылали в портовые склады на Вельд Ки, присмотреть за кули или проследить за разгрузкой товара. На складах – в длинных рядах пакгаузов, выходивших к гавани, – было темно и жарко, и большинство хранилищ были под крышу из рифленого железа заполнены мешками с душистым перцем и перцем-чили, гвоздикой, корицей или бадьяном. Там было терпимо, но я не выносил те склады, где хранились листы копченого каучука. Их вонь впитывалась в одежду и волосы. Я возвращался в контору с прилипшей к телу рубашкой и распущенным галстуком и тут же опрокидывал в себя чайник чая, приготовленного госпожой Тэо.

Вскоре мне пришлось ездить в порт каждый день, потому что компартия Малайи подбивала кули-индийцев отложить полотенца для пота и выйти на общенациональную забастовку.

Однажды утром отец позвал меня в свой кабинет. Он уже несколько минут разговаривал по телефону с управляющим, господином Цзинем. Тот находился в состоянии, близком к панике, и кричал в трубку так громко, что я все прекрасно слышал: «Чертовы красные снова заварили кашу, что мне делать?»

– Разве правительство не запретило эту партию? – спросил я у отца.

– Это не мешает им лезть к нашим рабочим, – ответил он, надевая пиджак.

Мы отправились в пакгаузы. Когда мы перешли Бич-стрит, чтобы выйти к порту, у ворот уже собиралась толпа. Отец выругался: «Ублюдки!» На деревянном ящике стоял индиец и выкрикивал антибританские лозунги. Увидев нас, оратор повысил голос:

– Вот идут те, кто вас угнетает, эксплуатирует вас, как рабов, и платит гроши, которых не хватит накормить собаку!

Рядом с ним стояла кучка опрятно одетых китайцев, хранивших молчание.

– Они из КПМ[64]64
  Коммунистическая партия Малайи.


[Закрыть], – прошептал мне отец.

Некоторые рабочие поддержали было оратора, но, увидев Ноэля Хаттона, снизили голоса и стушевались. На фоне молчания толпы голос индийца звучал еще пронзительнее. Он потряс кулаком.

– Чего вы боитесь? Почему дрожите, как слабаки?

Отец вышел в центр расступившейся перед ним толпы.

– Всякий, кто захочет присоединиться к этим смутьянам, волен это сделать, – сказал он по-малайски, на языке большинства рабочих. – Только завтра пусть не выходит на работу.

Он повторил то же на хок-кьеньском и повернулся кругом, глядя в глаза каждому.

– Те, кто решил связаться с этой макакой, пусть немедленно убираются с моей территории. Ваши имена будут опубликованы, и я позабочусь о том, чтобы вас никто больше не нанял.

Рабочие рассерженно загудели.

Китайский кули поднял изогнутый железный лом, из тех, которыми рабочие снимали джутовые мешки с деревянных поддонов, и бросился к нам. Отец бесстрашно остался стоять на месте. Я был готов сорваться и оттолкнуть его в сторону, но тут кули занес лом, и отец нанес ему удар в лицо, с хрустом сломав нос. Кули упал на колени, прикрыв ладонями размозженный нос; лом со звоном упал на землю. Рабочие разразились криками и бросились на помощь поверженному товарищу.

Один из докеров схватил цепь и стал медленно обходить отца.

– Позволь мне, – сказал я, ожидая, что он прикажет мне замолчать и отойти в сторону.

К моему удивлению, он сказал: «Он твой», – и отступил.

Я подошел ближе, и рабочие принялись скандировать, двигаясь в унисон. Кули был мускулистым и широкоплечим мужчиной, закаленным тяжелым трудом, с огрызком косички, срезанной много лет назад, когда маньчжуров сбросили с Трона Дракона[65]65
  После завоевания Китая маньчжурами в 1644 году правительство маньчжурской династии Цин обязало все мужское население страны заплетать маньчжурские косы в знак покорности завоевателям. Ношение традиционных длинных волос каралось смертью. Маньчжурские косы были отменены только после свержения маньчжурского режима китайцами в ходе Синьхайской революции 1912 года.


[Закрыть]. Я видел, как ему подобные поднимают на плечи и несут по сотне фунтов риса, по пути не переставая сквернословить, смеяться и распевать деревенские похабные песни.

Кули начал раскручивать цепь быстрее, а я терпеливо выжидал подходящего момента. Мне не хотелось начинать первому, потому что он мог хлестнуть цепью, как хорошо размятым кнутом, и оттяпать мне пол-лица.

Он замахнулся, резко согнув кисть, конец цепи мотнулся вперед, но я отклонил туловище и легко увернулся. Он подтянул ее обратно и снова завертел, еще быстрее, так, что цепь запела, выписывая в воздухе восьмерку. Кули поднял руку, чтобы стегнуть меня, но я шагнул вперед и, вытянув руки, с силой толкнул его, когда он отклонился назад для замаха, лишив равновесия. Мои руки обвились вокруг его, поймали цепь, и, когда он пошатнулся, я обхватил его запястья в замок. Все услышали громкий хруст – я сломал ему кисть. Кули страшно закричал и упал на колени, прижимая к себе руку, как подстреленный зверь лапу. Я упруго крутанулся на пятке и ударил его ногой в челюсть. Хруст размозженной кости был еще громче, чем когда сломалось запястье.

Рабочие и члены КПМ в ужасе застыли, но ненадолго. Прибыла полиция, и они бросились врассыпную по переулкам и проходам между пакгаузами.

Отец подошел ко мне и взял за плечи.

– Ты в порядке?

– Да, – ответил я.

Во время схватки я был совершенно спокоен, а теперь обнаружил, что весь трясусь, – и это привело меня в замешательство. Как реакция задергалась икроножная мышца. Я сделал несколько глубоких вдохов, втягивая их в самую глубину живота, и вскоре мир восстановил равновесие. Впервые в жизни я нанес травму другому человеку, и чувство вины во мне боролось с эмоциональным подъемом.

Образ отца, ломающего нос кули, было трудно принять. Думаю, дети меньше всего ожидают увидеть родителей дерущимися в кулачном бою и еще меньше – ломающими чужие носы. И я мог сказать про него то же: отец никогда не ожидал увидеть, как один из его сыновей делает то, что сделал я. Он уставился на меня неподвижным взглядом.

– Уроки господина Эндо?

Я кивнул, и он покачал головой.

– А это что было? – задал я встречный вопрос, имитируя боксерский удар.

– А, это? Кубок Оксфорда одиннадцатого года: я выступал за Тринити[66]66
  Тринити-колледж, один из колледжей Кембриджского университета в Англии. Выше упоминается, что Хаттон учился в Оксфорде.


[Закрыть] в полусреднем весе.

Напряжение боя схлынуло, и я рассмеялся. И коротко обнял отца, чем удивил нас обоих.

* * *

Сороковой досчитал последние минуты, наступил новый год. Я в некотором замешательств следил за тем, как быстро мелькали месяцы. Несмотря на ухудшающуюся военную ситуацию в Европе и Китае, дел было невпроворот. Мне столькому нужно было научиться, а отец был строгим начальником: часто засиживался в конторе допоздна и ожидал от меня того же. Хотя он и согласился с тем, что я продолжу брать уроки у Эндо-сана, всякий раз, когда я уходил с работы раньше, чем справлялся со всем, что отец запланировал для меня на день, на его лице мелькала гримаса раздражения.

У Эндо-сана вдруг тоже появилось много работы; он все чаще отсутствовал на Пенанге, и нам было трудно придерживаться регулярных занятий, поэтому он очень сердился, если мне приходилось опаздывать, пусть даже совсем чуть-чуть.

Я понимал, что Ноэль использовал работу как средство заставить меня пропускать занятия. Однажды я вошел к нему в кабинет и сел напротив.

– В те вечера, когда запланирована тренировка с Эндо-саном, ты всегда заставляешь меня задерживаться на работе.

Он не стал это отрицать.

– Я бы предпочел, чтобы ты ездил к нему пореже. Мне делают замечания насчет компании, которую ты водишь.

– Кто?

– Люди в городе. Наши партнеры.

Отец имел в виду представителей китайской торговой диаспоры, с которыми у него были давние и обширные связи.

– И что ты им ответил?

– Что это их не касается.

Несмотря на раздражение, я был тронут его заступничеством.

– Моя дружба с японцем вредит компании? – осторожно спросил я.

– В настоящее время нет. Но рано или поздно тебе придется выбирать между обучением у господина Эндо и сохранением лица нашей фирмы.

– Этот выбор для меня невозможен. Я обещал, что выучусь у него всему, чему он может меня обучить, а ты сам нас всегда учил, не могу нарушить слово.

Я встал.

– Мне пора. У меня тренировка.

– Я беспокоюсь не только о фирме. Мне совсем не хочется, чтобы ты оказался между двумя враждующими сторонами и из-за этого пострадал.

Я остановился на пороге.

– Я найду способ удержать равновесие.

Мой голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовал.

Несмотря на первоначальное нежелание работать в семейной компании, Уильям, к удовлетворению отца, постепенно втянулся в работу. Я знал, что эта вынужденная капитуляция перед отцовскими требованиями по-прежнему его раздражала, но брат хорошо это скрывал.

Так или иначе, у Уильяма появилась другая страсть. Однажды в воскресенье, когда я не поехал к Эндо-сану из-за слишком сильного дождя, он вошел ко мне в комнату с маленькой коробкой и положил мне на кровать. Открыл ее и достал фотоаппарат.

– Посмотри! Я заказал его в Сингапуре, только что привезли.

Я взял у него «лейку» и стал ее рассматривать. Фотоаппарат Эндо-сана был предыдущей модели, но в целом такой же. Уильям разорвал коробку пополам.

– В чем дело?

– Здесь нет инструкции!

Он в отчаянии потряс коробкой, и я заметил:

– Ты сейчас похож на мартышку из ботанического сада, которая разорвала пакет с едой.

Вид у него был несчастный, и мне стало его жаль. Внезапно меня снова резанули отцовские слова, сказанные больше года назад в библиотеке, когда я помогал расставлять книги: «Ты всегда отстраняешься, пытаешься не быть частью семьи».

– Постой, – сказал я. – Я умею им пользоваться.

Брат не поверил, но я показал ему – и он скоро убедился, что я был почти профессионалом. Да и как было не быть им, после того как я столько наблюдал, как это делает Эндо-сан, и помогал ему.

– Ты мастер, – соизволил признать он.

– Должен же я был чему-то научиться за все то время, пока ты заставлял меня помогать разбираться с твоими игрушками и постройками.

– А ты всегда отлынивал. Тебе больше нравилось в одиночку слоняться по пляжу.

Я понял то, чего он не высказал. Уильяма всегда влекло к механизмам или чему-то затейливо сконструированному. Всякую новую штуковину он всегда показывал мне в надежде, что разделю его восторг. Но я не разделял, и мне сейчас пришло в голову, что на самом деле он не игрушками хотел меня увлечь, а укрепить то, что нас связывало. Мне захотелось сказать это, показать, что я все понял, но годы самоизоляции мешали сломать возведенные баррикады. Я чувствовал себя узником, который видит мир за пределами камеры, но не может до него дотянуться.

Да и смог ли бы Уильям понять мое положение? Он никогда не сомневался в собственном месте в жизни, занятом с рождения. Ему никогда не приходилось драться с одноклассниками из-за происхождения, никогда не приходилось ловить снисходительные взгляды окружающих, будь то слуги, или друзья, или деловые партнеры отца. Ему никогда не приходилось чувствовать себя подкидышем в собственном доме.

Под моим пристальным взглядом Уильям явно чувствовал себя неловко. Мне хотелось заговорить, сказать, что его усилия не пропали даром. Но тогда я не смог открыть ему, насколько сильно меня изменили уроки Эндо-сана, благодаря которым я все лучше понимал свои отношения с семьей. Мне казалось, что Уильям не поймет чувства уверенности, которое вселил в меня мой сэнсэй. Укрепляя мое тело, Эндо-сан, как и обещал, укреплял мой разум. Постепенно это дало мне способность объединить противоборствующие стихии своей жизни и достичь равновесия.

Уильям подошел к окну.

– Тучи уходят. Пошли, посмотрим, как он работает. Если ты его не сломал.

Остаток для мы провели в саду. Новый фотоаппарат оказался намного лучше того, что был у Эндо-сана. Делая снимки, Уильям сказал, что он рад тому, что я тоже начал работать у отца, потому что мы теперь сможем вместе обедать в городе. Эдвард часто бывал в отъезде в Паханге, или Селангоре, или в Куала-Лумпуре. Война в Европе повысила спрос на олово и каучук, и мы все, включая Изабель, были заняты заполнением заказов и организацией транспортировки и отправки грузов.

– Уже слишком темно, и дождь, кажется, пошел, – сказал я часом спустя.

Мы прикончили весь запас пленки, но теперь, по крайней мере, Уильям чувствовал себя с фотоаппаратом уверенно. На подъездной аллее, у фонтана, я остановился и рассказал брату про поездку к деду.

– Помнишь, когда мы…

– Ловили стрекоз? Конечно, – ответил Уильям. – Мы были просто засранцами.

– Теперь я знаю, почему мама так строго нас за это наказывала.

Он выслушал мой рассказ и вздохнул.

– Мне жаль.

– Мне тоже. Но теперь уже слишком поздно.

Он закинул руку мне на плечи и обнял. На миг я снова стал маленьким мальчиком, а он – старшим братом, с которым мы всегда влипали в неприятности, тем, кого отец встречал вопросом: «Ну, что вы на этот раз затеяли?»

Я протянул ладонь и поймал начало нового ливня.

– Твой фотоаппарат намокнет. Пошли в дом.

В течение дня мы с Уильямом редко виделись, хотя и работали в одном здании. Он предложил ходить вместе обедать в китайский ресторанчик за углом от конторы. Платил всегда он. «Я зарабатываю больше, чем те крохи, которые отец тебе платит. Нет, не спорь. Я тоже через это прошел». И я всегда заказывал фирменные банановые блинчики. «Ты каждый день ешь одну и ту же дрянь», – жаловался Уильям.

Обычно мы встречались в ресторане перед обедом, чтобы занять столик получше. Как-то раз он опоздал. Я сидел в ресторане и наблюдая за прибывающей толпой.

– Почему ты задержался?

Уильям сел, и я понял, что он чем-то взволнован.