Текст книги "Трава, пробившая асфальт"

Автор книги: Тамара Черемнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

 Часть 2
 Прокопьевский психоневрологический интернат

 Сумасшедшая ночь и безумный день

 Нас привезли в Прокопьевский психоневрологический интернат под вечер. Местные пацаны небрежно сгрузили новоприбывших инвалидов в изолятор, дежурившие сотрудники осмотрели нас, после чего заперли на замок. Не покормили и даже воды не оставили. Когда я, исплакавшаяся и мучимая жаждой, попросила у зашедшей сотрудницы дать водички, та, поджав губы, с минуту разглядывала меня, только потом расцепила рот:

– Сейчас скажу нянечке, чтобы принесла тебе попить.

 Она вышла в коридор, дверь изолятора захлопнулась, замок защелкнулся. До самой темноты я ждала воды и прислушивалась к шагам у двери изолятора, но к нам так и не подошли.

 Эту ночь не забуду до самой смерти! Ведь меня заперли в компании умственно отсталых, среди которых были настоящие идиоты: беспричинно гогочущие, бессвязно бормочущие, выкрикивающие несуразицы, издающие непристойные звуки. Зачем запирать изолятор, если в нем не было ни одного ходячего? Ведь и я, и мои «однокашники» из «слабого » корпуса Бачатского детдома не могли передвигаться самостоятельно. Они вообще лежачие, а меня привезли без коляски – казенные инвалидные коляски положено было при убытии оставлять в детдоме.

 До самого утра к нам никто не заглянул. Я лежала и облизывала пересохшие губы, но потом подумала: нет худа без добра, если б меня напоили водой на ночь, я бы сейчас захотела в туалет. А судна или горшка здесь, кажется, не имеется, да и кто подаст мне его? Ладно, полежу, подожду, все равно должны зайти проведать, утешала я сама себя. Но как ни напрягала слух, за дверью изолятора царило безмолвие. Тогда я крикнула один раз, второй, третий. Проснулся лежащий по соседству пацан-крикун и загорланил, издавая животные звуки.

– Не кричи, все равно до утра не придут, – подала голос лежащая рядом Любка, более-менее вменяемая.

 Накануне вечером, едва нас затащили в этот изолятор, вместе со всеми зашел нетрезвый дежурный санитар и, как конфетами, накормил Любку таблетками аминазина. Сначала дал одну, через минуту сунул еще две и приготовился всучить третью порцию.

– Она же умрет от передозировки! – не выдержала я.

 Санитар испуганно посмотрел на меня, пьяно икнул и смылся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я Любку.

– Спать хочу, – сказала она и затихла.

 Пацан-крикун тоже затих, и меня постепенно сморил сон.

 Проснулась, наверное, около десяти утра, за окном было светло и солнечно. Зверски хотелось в туалет, ведь увезли из Бачатского детдома где-то в двенадцать дня накануне и с тех пор не предложили судна, в дороге я не писала и здесь целую ночь терпела. В голову полезла дурная мысль – может, нас тут специально бросили? Через месяц откроют – а тут трупы!

 Ведь никто же из нас не ходит…

 Но вот раздались шаги, дверь отомкнули, зашла медсестра с парнями-помощниками и приказала:

– Грузите всех на телегу и везите в «слабый» корпус. А там поднимите на второй этаж, в бывший красный уголок.

 Я отметила про себя: ну надо же, та же терминология, что и в нашем детдоме, «слабый» корпус.

 И ужас в том, что туда собираются определить и меня, нормально мыслящую и умственно развитую. Вот она – сила неверного диагноза!

 На телеге, запряженной усталой лошадью, нас доставили в самый дальний угол территории ПНИ, подвезли к обшарпанному зданию и занесли на второй этаж. Там уже находились характерные больные с серьезными нарушениями умственного развития и психическими отклонениями. Один из них стоял возле окна и старательно рвал штору на мелкие ленточки, другой, скинув с себя штаны и трусы, бегал по свободному проходу. А ведь это были не маленькие мальчики, а взрослые мужчины.

 Меня посадили на диван. Персонал ушел. Когда я услыхала отдаленные голоса и расслышала, что всех нас оставят здесь ночевать, пока не освободятся места в палатах, то заревела зверем, наверное, произведя такое же впечатление, как детдомовские крикуны из «слабого» корпуса. Но мне было не до впечатлений.

 Через десять минут вошла медсестра «слабого» корпуса. Постояла, посмотрела. Ноль внимания на мой рев – уже привыкла к подобным явлениям. Собралась уходить, взялась за дверную ручку, и тут я заорала во весь голос:

– Пожалуйста, уберите меня отсюда куда-нибудь, я же не умственно отсталая, у меня нормальные мозги, я боюсь здесь оставаться!

 Она посмотрела на меня и сказала, размышляя:

– Куда же я тебя уберу? Свободных мест в палатах нет. Ладно, сейчас придет сестра-хозяйка, что-нибудь придумаем.

 Она отогнала от штор ненормального парня и вышла. Лучше бы осталась. Как вспомню, что было дальше, так мороз по коже. Едва она вышла, как безумный, что бегал нагишом, дико завопил и направился ко мне. Мне показалось, что сейчас упаду в обморок. Понимала лишь одно – нельзя вступать с ним в беседу, надо делать вид, что не замечаю его. Я молчала, давя испуг и глотая слезы. Покрутившись около меня, безумец притих и отошел. Я немного успокоилась и, так как никто из персонала к нам не шел, даже задремала.

 Не знаю, сколько времени прошло, когда сквозь дрему я услышала шаги возле двери. Вошла та же медсестра и еще одна женщина, которая и была сестрой-хозяйкой. Как я узнала позже, сестра-хозяйка носила звучное прозвище «Пиковая дама», и только так ее звали за глаза. Она была величественная, черноволосая и действительно смахивала на пиковую даму из карточной колоды.

– Вот эту девушку надо поскорее увести отсюда, – сказала медсестра. – Она разумная, все понимает и боится тут оставаться. Нет в какой-нибудь палате свободной койки?

– Надо посмотреть, – с высокомерным безразличием ответила Пиковая дама. – Кажется, в седьмой свободная кровать.

– Скажу парням, пусть ее спустят, – обрадовалась медсестра и вышла, оставив меня в обществе Пиковой дамы.

– Белье на тебе казенное? – безучастно спросила та. – Или тебя из дома привезли?

– Нет, из детского дома для инвалидов, – ответила я.

– Из какого? – равнодушным, даже каким-то механическим голосом продолжала допрос Пиковая дама.

– Из Бачатского. – И я вздохнула, вспомнив, что в «родном» детдоме жила в палате с ходячими нормальными девочками, а не с безумцами.

– Ботинки у тебя казенные? – продолжала ревизию моего гардероба Пиковая дама.

– Да, казенные. И пальто, что на мне, тоже казенное, а также майка, панталоны, трико, – перечислила я, упредив дальнейшие вопросы. – Но у меня есть и свое белье, оно в чемодане.

– Ботинки я заберу – они тебе ни к чему на койке, – решила Пиковая дама.

– А разве у вас тут нет инвалидных колясок для неходячих? – упавшим голосом спросила я.

– Колясок у нас нет, – равнодушно ответила она и ушла, прихватив мои ботинки.

 Вернулась медсестра с двумя парнями.

– Мы тебя до завтра в седьмую палату положим, а завтра утром на пятиминутке скажу, чтобы тебя переселили в женский корпус, – пообещала она.

– Скажите, пожалуйста, а как вас зовут? – спросила я ее в надежде продолжить дружелюбный диалог.

– Зинаида Ильинична.

– А я… – представилась я.

 Однако продолжения диалога не последовало. Зинаида Ильинична внимательно на меня посмотрела, будто обдумывая, как лучше доложить обо мне начальству, и приказала парням спустить меня в седьмую палату. Спустили, разместили.

 Попав в палату, я огляделась. Светло, довольно-таки чисто. Посередине – круглый стол. Пять коек, меня положили на пустующую. На трех койках лежали старушки – недвижимые, ни на что не реагировавшие. Трупы, а не человеки… На четвертой была девушка примерно моего возраста, плохо ходившая. Зашла нянечка, я спросила про горшок.

– А горшков у нас нет, – осведомила она. – Подать тебе судно?

 Я согласилась. После нехитрой процедуры няня ушла, а я, лежа на кровати, оценивала ситуацию. Конечно, палата с полутрупами куда лучше, чем красный уголок с непредсказуемыми сумасшедшими, но провести вот так всю оставшуюся жизнь… Ведь я же тут рано или поздно сойду с ума… и сравняюсь с обитателями «слабого» корпуса.

 Когда принесли ужин, подошла та же дежурная няня с миской молочного супа, я не стала капризничать и съела все дочиста, запив кружкой чая. После чего повалилась на подушку и провалилась в забытье… Раздеться мне так и не предложили.

 Меня определяют к Машам

 Утро нового дня началось с непривычной замогильной тишины. Прежде я просыпалась под веселый гвалт девчонок в палате. В дверь заглянула нянечка и скрылась, даже не спросив, кому что нужно. Полежав немного, я решила действовать, ведь, в конце концов, я еще не покойница.

 В это время зашевелилась плохо ходячая девчонка.

 Я подняла голову и попросила:

– Ты можешь дойти до медсестры? Позови ее. Скажи, что новенькая зовет и что мне очень плохо.

– Ладна, сяс, – прошепелявила девчонка, поднялась с кровати, пошла в коридор и, вернувшись минут через десять, доложила: – Сяс она пиидет. – И улеглась обратно.

 Я принялась ждать, но никто не шел. А мне все больше и больше хотелось в туалет. Если они ждут, что я описаюсь, надую в постель, чего я никогда в жизни не делала, то не дождутся. Пусть у меня лопнет мочевой пузырь, лучше сдохнуть, чем лежать по уши мокрой, для меня это мерзко и унизительно.

 Я вспомнила случай из детдомовской жизни.

 Примерно три года тому назад ребята взяли меня купаться на речку. Они часто это делали, и я сидела на мелководье близ берега, где вода лишь по щиколотку.

 Вот так сидя в речке, я задумалась, уйдя от реальности, со мной такое часто бывало. В это время сзади ко мне кто-то подошел, пощекотал за шею и отбежал. Я от неожиданности напряглась и, потеряв равновесие, а у меня оно и так слабое, хлопнулась лицом в воду. Хорошо хоть не захлебнулась и сумела поднять голову. Не знаю, сколько секунд или минут я так пролежала с вытаращенными от страха глазами. Помню лишь мутно-желтую от песка воду и как я ее глотала, а она все лезла и лезла в меня, будто речка предлагала выпить ее досуха. Потом неведомая сила приподняла меня, и я вновь села на попу.

 Огляделась, ничего не соображая от страха. Рядом никого, значит, я каким-то образом сумела подняться сама. И, кажется, никто даже не заметил, что я упала лицом в воду. Если бы заметили, помогли бы мне. Но ребята радостно визжали, бултыхаясь в воде, и я подумала, что будет весьма глупо сейчас расплакаться и поведать всем, что минуту назад я чуть не утонула. После такого признания воспитатели больше ни за что не отпустят на речку. Я подозвала к себе девчонку, плескавшуюся неподалеку, попросила ее вытащить меня из воды и посадить в коляску.

 Когда возвращались в корпус, к нам навстречу по дороге – вот чудо! – шла моя мать. Она подошла к моей коляске, внимательно посмотрела в глаза, и мне тогда почему-то показалось, что она приехала в детдом и пошла на речку, именно предчувствуя беду со мной. Мать затараторила:

– Я приехала, а мне сказали, что вы все ушли купаться на речку, мне показали, по какой дороге идти, я и пошла…

 Не знаю, почувствовала ли она тогда, что мне угрожает что-то страшное? У любящей матери всегда срабатывает шестое чувство.

 И вот, лежа на койке и дожидаясь няню, я снова задала себе вопрос: что сейчас чувствует моя мама? Может, до нее долетит, что мне очень-очень плохо, и она приедет?

 Не в силах терпеть переполненный мочевой пузырь, безжалостно давящий на все окружающие органы, я уже приготовилась к самому худшему. Но, видимо, Бог меня пожалел. Дверь в палату открылась, и вошла медсестра Зинаида Ильинична.

– Скажите, пожалуйста, нянечке, пусть подойдет ко мне! – завопила я, уже не соблюдая никаких приличий. – Я на судно хочу! Нет мочи терпеть! День начался уже давно, а я в туалет еще не сходила. Под себя я никогда не ходила и не буду.

– Успокойся, Тамара. Мы как раз на пятиминутке решали твой вопрос. Сейчас переведем тебя в женский корпус, – сказала Зинаида Ильинична.

 В палату уже входили два парня, один подхватил меня с койки и понес к телеге все с той же усталой лошадью. А в женский корпус они занесли меня вдвоем на носилках и поставили носилки на пол. Вокруг тут же столпились дежурные няни, фельдшер Ольга Федоровна и кое-кто из проживающих.

– Куда ее положить? В каких палатах места? – спросила Ольга Федоровна у нянь.

– К нам ее не надо! – заголосила неопрятная тетка в грязном платке, сидевшая на лавке. Взаимно: вот уж кого я не хотела бы иметь в соседках, так подобную тетку.

– Замолчи! Тебя никто не спрашивает. Надо будет – положим к вам! – прикрикнула на нее Ольга Федоровна.

– Давайте положим ее в 15-ю палату, – предложила нянечка. – Там Маруся Диборских, в случае чего ей поможет, и там есть свободная койка.

 Парни занесли меня в 15-ю, положили на свежезастеленную кровать и ушли. С койки, что стояла возле окна, встала моложавая женщина.

– Здравствуйте! – пролепетала я.

– Здравствуй! Меня зовут тетя Маруся. И это тоже Марии, – приветливо ответила женщина, указав на двух пожилых соседок, – тетя Маша и баба Маша. Только они глуховаты, надо громко говорить. – Меня зовут Тамара. Тетя Маруся, позовите няню, я в туалет очень хочу! – взмолилась я, теряя терпение. Она вышла и через минуту зашла с дежурной няней.

– Я на горшок сильно хочу, – повторила я нянечке.

– У вас здесь есть горшки?

– Даже не знаю, – озадачилась нянечка. – Маш, посмотри в туалете горшок, там, кажется, оставался один.

– А почему у вас горшков нет? – спросила я. Странно, уж такой простой предмет в специализированном заведении, где полно паралитиков, уж должен быть.

– Проживающих, которые тут до вас жили, отправили в Инской дом инвалидов, и они все свои вещи забрали с собой. Может, со временем нам привезут этот инвентарь, – пояснила няня.

 Тут в палату вернулась тетя Маруся с облупленным горшком в руках.

– Только такой нашла, – сказала она. – Ветхий, но не дырявый. Потом получше подыщем.

 Облегчившись, я огляделась. Четыре одинаковые кровати с тумбочками вдоль стен, один шифоньер, круглый стол возле окна, динамик на стене, все чин чином. И соседки неплохие. Несмотря на общее имя, их легко различать: тетя Маруся, тетя Маша, баба Маша. Я немного успокоилась, и звериный страх слегка отступил.

 Никуда не годный

 Моя жизнь потекла в новых стенах. Тетя Маруся кормила меня, тетя Маша помогала спускаться на горшок, а баба Маша скорбно озирала и иной раз, не выдержав, выкрикивала:

– Ну никуда не годный! – Почему-то в мужском роде.

– А ты сама-то куда-нибудь годная? – дерзила я с обидой в голосе. И подчеркнуто обращалась на «ты», невзирая на разницу в возрасте.

– И я никуда не годный, – соглашалась она, безуспешно пытаясь разогнуть свою парализованную руку. И, отчаявшись совладать со скрюченной конечностью, поджимала губы и надолго затихала.

 , когда умолкал настенный динамик, дыхание у соседок становилось ровным, что свидетельствовало о глубоком сне. Вот тут-то меня и прорывало, я чувствовала в полусне, как струятся слезы и растет ком в горле. И я, боясь разрыдаться и всех перепугать, распахивала глаза и таращилась в потолок.

– Ну что тебе еще надо? – спрашивала я себя. – Все сообразно твоему состоянию. Лежишь в кровати, вся кривая и косая. И ничего впереди… – Кусала губы и беззвучно захлебывалась слезами. Мне было девятнадцать…

 Привитое книгами, что я тоже Человек и должна для чего-то жить, если родилась в образе человека, не давало мне смириться. По какому признаку меня сослали в такой интернат? Чем я опасна для общества? За что меня спрятали за высоким забором, изолировали, отделили от себя те здоровые, не кривые и не косые люди, живущие по ту сторону забора в большом мире? Потому что я, как говорит баба Маша, «никуда не годный»?

 История трех Маш

 Все три мои соседки Маши когда-то были здоровы и жили семьями, в разных уголках нашей страны.

 Тетю Марусю Диборских еще ребенком отдали в няньки. В пятнадцать с половиной лет ее изнасиловал хозяин, после чего родился сынишка. И хозяйка, чтобы не подали в суд на мужа, устроила ее учиться на повара.

 Окончив кулинарное училище, Маруся завербовалась на Сахалин, но незадолго до отъезда сынишка погиб под колесами автомашины. На Сахалине она нашла работу в ресторане, но обнаружилась недостача, свалили на молодую повариху. Она попала в тюрьму, где снова стала жертвой насилия, на сей раз это был следователь. Досрочно освободившись за хорошее поведение, Маруся вышла из тюрьмы с дочкой на руках.

 Наконец-то фортуна улыбнулась ей, устроилась работать в портовую столовую и познакомилась с солидным мужчиной. Два счастливых семейных года пролетели как сон – достаток и благополучие, любимая работа, заботливый муж, дочка.

 На третий год счастье оборвалось – к ее благоверному внезапно приехала законная жена. Маруся проглотила горечь и отошла в сторонку… А когда отмечали День рождения двоеженца, законная жена в присутствии гостей залепила Марусе пощечину. Муж не заступился. На этом разборка с соперницей закончилась, и законная жена увезла мужа с собой на материк.

 Маруся после этого запила, но нашла силы остановиться и вышла замуж еще раз. Но новый муж нещадно бил ее, а потом проломил голову, в результате чего развилась эпилепсия, которая неуклонно прогрессировала, несмотря на лечение.

 После очередного эпилептического припадка ее поместили в психоневрологический интернат, а судьбу дочери решили органы опеки, не известив мать о решении. Решили, что женщине с такой тяжелой формой эпилепсии лучше вообще не контактировать с дитем. И Маруся осталась одна-одинешенька – муж исчез, первый ребенок в могиле, второй неизвестно где…

 Тетя Маша тоже жила с мужем, у них росли четыре дочки, и они очень хотели мальчика. И когда, казалось бы, осуществление мечты было уже близко, совсем рядом, у Маши на четвертом месяце беременности проявилась тяжелая шизофрения. Приступы не удавалось компенсировать, и все разрушилось, включая семейное счастье… В итоге этот дом скорби.

 У бабы Маши все было проще. Бездетная, работала на стройке, муж умер, ее парализовало после инсульта. Итог тот же.

 И вот в скорбной 15-й палате Прокопьевского ПНИ жизнь собрала вместе трех Маш и одну Тому…

 Как-то после обеда, лежа на кровати, коляски мне так и не выдали, я заметила, что тетя Маруся перебирает свои бумаги. И спросила:

– Что это за бумаги?

– Да это письма – ответы оттуда, где я дочку свою искала, – ответила она грустно.

– Вы ее нашли?

– Пока отовсюду отвечают, что такая не значится. Сколь уже писем переписала и никакого толку – вздохнула тетя Маруся.

– А куда вы писали? – продолжила я расспрос.

– В интернат в Южно-Сахалинске. Она там жила и училась, еще когда я была здорова.

– А сколько ей лет?

– Она уже взрослая… Столько годков прошло…

– Тогда вам непросто будет ее отыскать, она могла выйти замуж и сменить фамилию. И если живет под фамилией мужа, ее не найти, – сделала я неутешительный вывод.

– Совсем невозможно найти? – расстроилась тетя Маруся.

– Надо попробовать направить письма в нужные места. – Я вспомнила, как, еще живя в детдоме, смотрела по телевизору передачу, где женщина нашла своего пропавшего сына через Красный Крест.

– Это в какие места?

– Напишите письмо в Красный Крест. Это международная организация, которая имеет доступ во все архивы всех городов во всех странах, включая Советский Союз. Они ваше письмо направят туда, куда нужно, и на их запрос дадут ответ.

– Ты точный адрес Красного Креста знаешь?

– Он всем известен: Москва, Международный комитет Красного Креста. Только свой адрес полностью укажите. На такие письма в Красном Кресте обязательно отвечают. И обязательно организуют поиск вашей дочки по всему СССР, – заверила я тетю Марусю.

 Продиктовав тете Марусе текст письма, я подумала про себя, что даже самая слабая надежда все ж лучше безысходной тоски. По себе знаю – каково это, когда тебя по уши затягивает тягучий омут безнадежности, высасывающий душу и выдавливающий жизненные силы.

 А тетя Маруся после отправки письма в Красный Крест начала считать дни и ежедневно спрашивать, была ли почта и есть ли что для Диборских? Шли дни, месяцы, менялись сезоны, но ответа все не было. Прошло два с половиной года. Маруся терпеливо ждала.

 Ответ с адресом Марусиной дочки пришел в 1977-м. Такой поиск – дело долгое, поэтапное, многоступенчатое. Сотрудники Красного Креста переслали Марусин запрос в уголовный розыск Кемеровской области, потребовав разобраться и разыскать дочь, а угрозыск навел справки по своим каналам, обращаясь в региональные отделения милиции и организации. Человек не иголка – нашелся!

 И началась переписка Маруси с дочкой. Оказалась, что та живет недалеко, в Алтайском крае, вышла замуж и родила сынишку. Вот была радость для тети Маруси узнать, что дочка обрела семейное счастье и что есть внук!

 А уж какая радость была, когда дочка с внуком приехали к тете Марусе в Прокопьевский ПНИ. Два года спустя тетя Маруся поехала в гости к дочке, когда та родила второго ребенка. И обратно в ПНИ она уже больше не вернулась…

 Два месяца мы ее ждали, думали, что дочка решила ее забрать домой в семью. Но все оказалось печальнее… Ольга Федоровна послала письмо дочке, и та ответила, что мама умерла в больнице во время приступа эпилепсии.

 Так закончилась история тети Маруси. Но хорошо хоть, что она смогла найти дочку и успела поласкать внуков. И хорошо, что умерла не безвестно в ПНИ и положена не в казенный гроб, а оплакана и похоронена своей семьей, и на могилу ходят родные люди…

 Я завидую тете Марусе, несмотря на все ужасы ее жития и несправедливо ранний уход как раз тогда, когда она обрела семью. Я бы тоже хотела умереть в домашних стенах, и чтобы меня оплакал кто-то из близких родичей. Увы…