Текст книги "Глазами любопытной кошки"
Автор книги: Тамалин Даллал
Жанр:
Путешествия и география
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
ОСОБЕННОСТИ СИВАНСКОГО ГОМОСЕКСУАЛИЗМА
Один из местных парней, которого я считала мерзавцем, признался, что шейх избил его после того, как тринадцатилетний мальчик обвинил его в изнасиловании. «Но я ему заплатил», – настаивал обидчик. Он же выразил беспокойство, что один из его юных родственников интересуется женщинами. По его мнению, до свадьбы мальчику следовало иметь дело только с мужчинами.
Во время моего пребывания в Сиве тема гомосексуальных добрачных связей всплывала не раз, причем из разных источников. Желая убедиться, что меня не вводят в заблуждение люди, являющиеся исключением, а не нормой, я расспросила об этом одного молодого человека, который не интересовался местными сплетнями, он казался мне порядочным. Его ответ был вполне откровенным:
– Общаться с женщинами в Сиве нельзя, поэтому мы спим друг с другом. – Ему не было стыдно, и эти слова в его устах прозвучали не грубо. – Когда парень встречает другого парня, с которым хочет переспать, то просто спрашивает его: «Хочешь?» Если второй согласен, есть два способа. Или мы делаем это по очереди, или, если ты не хочешь, чтобы он использовал тебя, ты ему платишь. – Ни капли не смущаясь, по-деловому, молодой человек продолжал: – Иногда бывает, что сильно пьяный мужчина берет другого силой. Если после этого пострадавший пойдет к шейху и пожалуется, обидчик должен будет заплатить штраф в тысячу фунтов (сто семьдесят долларов) и получить восемьдесят ударов палкой.
Мужчины реагировали на мои расспросы об однополых отношениях всегда одинаково. Неженатые говорили, что это обычное дело. Слухи приписывали им куда больше любовников, чем было действительно. А женатые нередко отрицали, что гомосексуальные связи имеют место, и утверждали, что такой обычай давно в прошлом. Еще некоторые женатые мужчины хвалились внебрачными связями, сильно приукрашивая события и дополняя их пространными фантазиями.
Как-то вечером в «Шали Лодж» мужчина рассказал анекдот о муже, который топал ногой, чтобы предупредить жену, что хочет заняться сексом. Все присутствующие покатывались со смеху, но в переводе на английский анекдот показался мне несмешным. Затем мужчины заговорили о том, что романтическая влюбленность никогда не была свойственна их культуре, так же как и поцелуи, публичные знаки внимания. Романтику они видели лишь в кино. Некоторые даже признались, что вести себя романтично могут только с приезжими.
Постоянно возникала в разговорах и другая тема: как раскрутить иностранку (или мужчину-иностранца) на дорогие подарки или жениться на женщине, которая поможет уехать из Египта. Нередко межнациональные романы настолько тесно переплетались с вопросами материального благосостояния, что было трудно понять, какие отношения являются настоящими.
Я спросила, что думают женщины об их проделках. Но, разумеется, в устах мужчин сильный пол выглядел совершенно невинным. Вместе с женщинами я могла шить, печь хлеб и танцевать, но чтобы спросить их о чем-нибудь, кроме имени, возраста и семейного положения, мне нужен был переводчик-мужчина. Поэтому здесь мужчины были моим окошком в мир женщин. Если бы эту книгу писала женщина, говорящая по-арабски, возможно, и удалось бы открыть некоторые тайны сиванского слабого пола, но пока они остаются под покровом.
ОАЗИС И ВОДА
Ричард, англичанин, сидевший с нами у костра в «Палм Триз», был фотографом, он специализировался на съемках футбольных фанатов. В Каире как раз заканчивались игры панафриканской сборной – это что-то вроде суперкубка. Посетив несколько матчей, Ричард поехал в Сиву и здесь снимал на камеру мужчин, которые болели за свою команду в кофейнях. В тот вечер египетская сборная выиграла, и кофейни буквально взрывались восторженными криками.
Был у Ричарда и еще один проект: он снимал изобилие воды посреди пустыни. Ему хотелось узнать, какие действия предпринимаются, чтобы замедлить водный поток. Он впервые задумался об этом, купив в английском Бристоле бутылку воды из Сивы.
Оказалось, что на заводе за городской чертой производится ни много ни мало сто тысяч литров воды в день, которую затем продают по всему Египту и на европейских рынках. «Воду в Европу привозят из Сахары – ну не странно ли?» – подумал он, а затем узнал, что в Сиве вода есть в избытке. В основном она соленая, и ее не продашь. Однако минеральная вода из глубокого ископаемого источника считается чистейшей в Египте. Водяной завод в Сиве делает очень хороший оборот, а кроме него, есть еще одна компания по производству воды – «Хайят» («жизнь»). Меня успокоило, что они берут воду не из Нила!
Я задумалась об этом противоречии: в Банда-Ачех, окруженном водой, выпадает много осадков, но тем не менее там существует дефицит пресной воды, достигающий критических показателей, а здесь – водное изобилие в самом сердце пустыни Сахара. Основной метод ирригации – затопление – приводит к проблемам в дренажной системе. Излишки воды остаются в почве, что вызывает заболачивание земель и приводит к накоплению солей. Веками крестьяне использовали одни и те же методы, но много людей приезжает издалека, и их новые проекты нарушают баланс экосистемы.
Водитель из нашей гостиницы, который возил нас с Лоррейн и Кристофом на экскурсию в гробницы пару недель назад, подошел ко мне и сказал:
– Помните, мы ездили на мой участок и вы видели рабочих в униформе?
– Да, – ответила я.
– Это были люди из правительства. Они зацементировали мой колодец. Я строил его четыре года.
Быстрые темпы развития привели к тому, что грунтовой воды стали потреблять все больше. Последствием этого является постоянное снижение уровня подземных вод, которое приводит к истощению водоносного слоя и повышению солености грунтовых вод, что губительно для посевов. Цементирование колодцев – один из способов, при помощи которого правительство пытается контролировать проблему воды, вызывающую тревогу экологов и фермеров.
РУКОДЕЛИЕ И ТАНЦЫ
Вышивка – исключительно женское занятие и один из самых узнаваемых элементов сиванской культуры. Сложнейшей вышивкой покрывают все – от свадебных шалей, расшитых тяжелыми монетами, пуговицами и ракушками, до свадебных платьев и тарфотетов.
Аби рассказал мне о своей двоюродной сестре, которая вышивает для одного европейского дизайнера и получает дополнительный заработок. Я пригласила Дину, а Аби – девятилетнюю дочку Пенни, Клаудию. Он проводил нас в дом и познакомил с девятнадцатилетней Ходой, пухлой девушкой с темной кожей и светлыми глазами. Она показала нам свою вышивку на сетчатой ткани с цветочным рисунком. Символы, вышитые шелковой нитью, называются харир,а вышивка блестками и бисером – тершер. Тершерчасто выполняют на куске ткани, уже украшенном хариром.Хода показала нам свою свадебную шаль, которая весила, наверное, килограммов десять. Расшитая всевозможными видами блесток, бусин, пуговиц, ракушек каури, монеток и антикварных ювелирных украшений, она была очень тяжелой и позвякивала. По краю нашивались длинные кисточки из разноцветной шерсти. Мы с Клаудией попросили Ходу дать нам пару уроков вышивания и договорились встретиться на следующий день.
Аби попросил принести с собой бусины, которые называются байед,и шелковую нить. Мы спросили, где все это купить, и он направил нас в лавку местного нотариуса. Лавка была закрыта, но какой-то мальчик подсказал позвонить в колокольчик на соседней двери. На звонок вышел смуглый мужчина, лицо которого заросло темной щетиной. Он открыл «золотую лавку», где в полупустой витрине лежали несколько видов серег и браслетов. Все было тусклым и пыльным. Мы спросили: «Байед?»,– и мужчина отвел нас в запертую заднюю комнату. В этой каморке словно в один миг оказались все бусины, блестки и маленькие пластиковые цветочки, производимые в Гонконге. Я поразилась, что все это изобилие проделало такой далекий путь до Сивы. Торговец доставал ящик за ящиком, демонстрируя товар женщинам, которые стекались в лавку с отдельного входа. Пока мы осматривали секретный склад с огромным изобилием товара, женщины в покрывалах заходили через боковую дверь и покупали пластиковые бусины и блестки. Вдоль одной стены стояли полки с косметикой, средствами для волос, коробочки с нижним бельем.
Мы отправились к Ходе на первый урок шитья. Но более продуктивными оказались не уроки вышивки, а обмен английскими и арабскими словами – мы учили Ходу, а она нас.
Как и в каждом доме, где мне доводилось бывать, мы сняли обувь перед входом и сели на пол, на подушки и коврики. Из мебели в комнате находился лишь комод с телевизором и двумя пультами. Хода спросила Клаудию, есть ли у них дома спутниковая тарелка, затем включила телевизор, посмотрела, что показывают на разных каналах, после чего выключила его и вернулась к шитью.
Мы расспросили Ходу о музыке и танцах. Та ответила: «Вот подождите, пока папа уйдет». Потом ее брат принес сломанный магнитофон и кассету с египетской поп-музыкой. Мы и двенадцатилетняя соседка, заглянувшая на огонек, по очереди повязывали платки на бедра и танцевали. У Ходы хорошо получалось – она делала очень резкие движения бедрами. Когда ее брат вернулся и унес магнитофон, она сказала:
– Молодые девушки из Сивы копируют танцевальные движения из египетских телешоу, а под сиванскую музыку никто уже и не танцует.
Рашид оказался единственным из моих знакомых гидов, у кого были визитные карточки, адрес электронной почты, который он регулярно проверял, и мобильный телефон – с ним он не расставался. Я не знала, можно ли ему доверять, так как его часто видели увивающимся за Рико, горластым дельцом из Александрии, который говорил хриплым голосом и вел себя как гангстер из второсортного кино. В тени Рико вечно крутился еще один полный неказистый парень в штанах, спущенных настолько, что наружу торчала резинка трусов. Оба они говорили по-английски, как крутые ребята из боевика, пересыпая свою речь нецензурными словами. Вокруг них вечно увивалась шайка местных, в том числе и Рашид.
С самого моего приезда в Сиву Рашид предлагал отвезти меня на джипе к местным женщинам на урок вышивания, но мне не хотелось попасть в очередную переделку, и я сомневалась. Однако желание открыть для себя еще один аспект жизни сиванок оказалось сильнее страхов, и я решила рискнуть.
Мы выехали на джипе далеко за пределы города, и я занервничала:
– Я думала, это в Сиве.
– Нет, – ответил он, – в Мараки.
Мы пронеслись мимо недостроенного отеля и гор, направляясь в сторону греческих и римских гробниц. Рашид почувствовал мое беспокойство.
– Вы мне не доверяете, – заметил он, глядя, как я съехала на край сиденья.
Мы очутились в маленькой деревушке и вошли в традиционный глиняный дом с лабиринтами пустых комнат. Нас поприветствовали мать Рашида, его сестра и другие родственницы. Меня отвели в комнату, где на полу сидели десять девочек-подростков. Они учились вышивать на квадратиках муслина размером примерно десять на десять дюймов [25]25
Приблизительно 25 х 25 см.
[Закрыть]. Мы познакомились: многих звали Фатмами и Лейлами, и я узнала, сколько кому лет. Меня спросили, замужем ли я, и они по очереди ответили, обручены ли сами. С каждым новым визитом к женщинам я узнавала новые арабские слова, например гхани(они хотели, чтобы я спела). Я попыталась объяснить, что им лучше не мучиться, слушая, как я пытаюсь петь.
Одна девочка взяла пластиковое ведро и начала играть на нем, как на барабане. Платки повязали на бедра, и мы принялись танцевать по очереди. Эти девочки исполняли танец живота совсем иначе, у них он был более приземленным, в африканском стиле. Видимо, по сравнению с сиванками, они меньше смотрели телевизор. Их музыкальность оказалась очевидна – достаточно было услышать, как одна тринадцатилетняя девочка запевает песню и бьет в барабан. Она меня ошеломила. Их сильные, глубокие грудные голоса совершенно не соответствовали западным представлениям о ближневосточных женщинах как о робких, загадочных существах под покрывалами. Мать Рашида говорила, а он переводил:
– Танец обычно исполняют пожилые женщины, и не каждый день, а только по праздникам.
Они меня заинтриговали, но, к сожалению, мне так и не довелось это увидеть.
Две девочки показали мне сад и захотели снять меня на камеру. По традиции им нельзя было сниматься, но им очень нравилось возиться с моей камерой. Расслышав нецезурную английскую брань, я поняла, что где-то рядом Рико со своим подхалимом. Трудно придумать худший способ испортить атмосферу этой чудесной маленькой деревушки! Или они пытались произвести на меня впечатление, или им просто доставляло удовольствие слушать собственные ругательства, ведь девушки не понимали, о чем они говорят, и не обращали на них внимания.
А Рашид оказался милым парнем – пожалуй, самым приятным представителем сиванской туристической индустрии. Когда я вернулась в Египет с группой танцовщиц, мы наняли его в качестве гида.
В городе под началом итальянки Елены работала целая мастерская, полная молодых женщин. Они украшали блестками джинсы и вышитые блузки для итальянского дизайнера Тони. Отчасти благодаря ему сиванская вышивка проникла на подиумы Европы. Хотя я никогда не встречалась с Тони, я знала, что он являлся главным заказчиком сиванских вышивальщиц. Но в этой мастерской все делали не в сиванском стиле. Это была другая вышивка с современными узорами. Когда я вошла сюда, чтобы поговорить с Еленой, все прекратили шить и начали меня обсуждать. Иностранка с волосами, заплетенными в две косички, – мой вид вызвал у них восторженные визги. Мне всегда казалось, что две косички носят американские индейцы, но в Сиве такая прическа тоже считается традиционной, поэтому женщины часто спрашивали меня, сама ли я их заплела или мне помогала сиванка.
На окраине города высятся на редкость уродливый «олимпийский» стадион и недостроенная бетонная коробка пятизвездочного отеля – провалившиеся правительственные проекты по привлечению туристов в Сиву. В соседнем здании из металла была фабрика по производству ковров. Надеясь встретить еще женщин, я забрела на фабрику, где работали одни девочки-подростки – это одна из первых попыток египетских военных задействовать женщин в производстве. На страже стояли солдаты, а коренастый бригадир сидел и следил за работой десятков девочек от пятнадцати до восемнадцати лет. Они были еще не замужем. Они с огромным интересом смотрели на меня и чуть не подрались во время спора, за чье веретено меня усадить. Я попробовала завязать несколько узелков, назвала свое имя, возраст, семейное положение. В общей сложности здесь работали около двухсот женщин – красили шерсть и ткали ковры. Когда я спросила про орнаменты, бригадир-египтянин ответил, что узоры не сиванские, их придумывает он. Перерыв в монотонной работе, вызванный моим присутствием, так возбудил взбалмошных девчонок, что фабрику охватил настоящий хаос. Спустя некоторое время я заметила: солдаты холодно поглядывают на меня – и сказала: Мас саляма(«До свидания»).
СНОВА В ПУТЬ
Однажды холодной ночью я не спала до трех утра: печатала на компьютере и танцевала под свою новую любимую песню с Занзибара. Я легла, но в голове кружились мысли. Где пройдут мои следующие сорок дней? Я планировала отправиться в Иран, но мне никак не могли сделать визу. Вариантов была масса, и оттого принять решение оказалось особенно трудно.
Дункан, муж Пенни, предложил совершить сорокадневный переход на верблюдах из Судана в Каир. Оказывается, есть вариант специально для путешественников-экстремалов, а есть и настоящий переход, когда верблюдов переправляют на каирский рынок. Но сейчас был не сезон.
Фарид поведал мне об одном ливийском оазисе, где все живут только музыкой и танцами. Но тогда мне пришлось бы застрять в Каире в ожидании ливийской визы.
Сабрия рассказала о «городе надежды» – приюте для женщин в Дубае, организованном американкой, которая приняла ислам и носит хиджаб. Меньше всего на свете мне хотелось провести сорок дней в Дубае, однако я могла бы поступить волонтером в приют – это был бы потрясающий материал для книги. Много раз я пыталась связаться с ними, но мне никто не ответил.
Сидя в ресторане Абду с ноутбуком, я случайно услышала разговор двух американцев. Один из них был родом из Редмонда, пригорода Сиэтла в штате Вашингтон, и работал в компании «Майкрософт». Как тесен мир! Незадолго до путешествия я как раз переехала в Редмонд, а одна из моих соседок по дому работала в «Майкрософт».
Второй мужчина, Ариэль, журналист из Миссисипи, отправился в Буркина-Фасо с баптистской миссией, но вскоре понял, как глупо пытаться обратить мусульман в христианство, и решил просто пожить среди людей на ферме, играя в футбол, пока не кончится его срок пребывания здесь. Оба собеседника изрядно поездили по миру. Ариэль путешествовал уже полгода: начал в Польше, затем проехал по Восточной Европе и Ближнему Востоку. Я спросила его, где бы он предложил провести следующие сорок дней.
– Сирия. Вы не ошибетесь. Народ там честный, искренний, дружелюбный. Вам понравится!
Туристы, которых я встречала у костра, тоже были в восторге от Сирии, и оказалось, что Пенни, Дункан и их дети познакомились с Ариэлем в Дамаске. Но увы, провокационная карикатура на политическую тему, изображающая Мухаммеда в тюрбане в форме бомбы, вызвала шквальную реакцию во всем мусульманском мире. В исламе запрещены даже обычные изображения пророка, что уж говорить об изображении, которое является оскорбительным. Некоторые путешественники, недавно вернувшиеся из Сирии, поговаривали, что обстановка там довольно напряженная.
А как насчет сорока дней на Занзибаре? Хм. Песня неизвестного исполнителя, под которую я теперь танцевала каждый вечер, оказалась просто волшебной. В воображении я уже слышала другую музыку, которая ждет меня там. В «Палм Триз» жил один американец, руководитель студенческого общества, и он заверил меня, что сорок дней на Занзибаре – отличный выбор. В Интернете я прочла, что Занзибар находится в тропиках и там множество пляжей. На различных сайтах остров был представлен как место для курортного и спа-отдыха. Это меня порадовало, но и немного смутило: удастся ли за роскошью разглядеть местную культуру? Путеводитель по Африке сулил знакомство с древними традициями; в нем также говорилось, что на Занзибаре празднуют Навруз – персидский Новый год. Я уже представляла, как танцую во дворцах, окруженная ароматами специй и осыпанная розовыми лепестками.
НЕВЕРОЯТНЫЕ СОВПАДЕНИЯ
В мой последний вечер в Сиве было холодно, как никогда прежде. Укрывшись в одном из домов Фредерика, мы с ним и Малеком слушали старую музыку 1920-х годов, пили горячий шоколад и смешили друг друга. Размышляя о моих последних часах в Сиве, мы пришли к выводу, что время здесь течет как-то странно, вопреки законам здравого смысла. Фредерик сказал, что никогда не может вспомнить, какой сегодня день. У меня было ощущение, что я приехала в Сиву еще в прошлом или позапрошлом году – во времени словно образовалась огромная дыра, – и вот вдруг настало время уезжать на Занзибар. Все это казалось сном.
Те несколько дней, за которые я добиралась на Занзибар, были полны магических совпадений. Сначала я остановилась в Александрии, и моими соседями по отелю оказались те же французы, что жили в соседнем номере в Сиве. Когда я приехала в Каир, позвонил Малек и сказал: «Фредерик отправился в столицу за визой». Мы весь день провели вместе. В тот вечер я стояла у ограждения на концерте, и ко мне подошла Дина, с которой мы в Сиве некоторое время жили в одной комнате.
Я должна была лететь в Дар-эс-Салам, затем плыть на лодке до Занзибара. Но самолет не прилетел. Когда сотрудник эфиопских авиалиний раздавал нам документы на другой рейс на следующее утро, позвонил Малек и сказал: «Дункан в Каире. Он остановился в твоем отеле». Вернувшись в город на такси, я стала искать мужа Пенни и обнаружила его в холле: он печатал на ноутбуке – писал книгу о том, как путешествует со своей семьей из пятерых человек по отдаленным уголкам Земли и как все это началось – с цунами.
С момента отъезда из Сивы мне казалось, что Занзибар очень далеко. Даже не в расстоянии было дело, а в ощущении. Я никогда раньше не была в Африке «ниже Сахары», и те несколько дней, пока я получала визу и билеты, мне казалось, что поездка на Занзибар состоится еще не скоро, в далеком будущем. Но на следующее утро нас ждал самолет. Оказалось, на первый рейс просто не набралось достаточно пассажиров. Теперь их было больше; мы летели с остановками в Судане и Эфиопии. Наконец я очутилась в городе, который местные зовут просто Дар.
