Текст книги "Зажги меня"
Автор книги: Тахира Мафи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 19
Все молча смотрят на меня.
Кенджи только что закончил свой рассказ, не упустив ни одной детали из того, что я сама поведала ему. Правда, он не стал распространяться на тему о том, что Уорнер любит меня, и я молча благодарю его за это. И хотя я уже давно сказала Адаму, что считаю, что мы не должны больше быть вместе, все же отношения между нами не совсем закончены. Многое осталось недоговоренным и нерешенным. Я пыталась двигаться вперед одна, отстраняться от него все дальше и дальше, потому что я хотела защитить его. И мне пришлось много пережить с потерей Адама. Причем все это происходило в самых разнообразных формах, так что теперь я и сама не знаю, как именно к нему отношусь и как мне следует себя вести в его присутствии.
И разумеется, я понятия не имею, что он сам думает обо мне.
Нам с Адамом так много всего нужно обсудить, у нас есть о чем поговорить. Тем предостаточно, и я не хочу, чтобы Уорнер становился одной из них. Он всегда был больным пунктом между нами, особенно сейчас, когда Адам узнал, что они братья. А я сейчас не в настроении спорить, особенно если учесть, что это первый день моего возвращения.
Но, кажется, так просто мне не отделаться.
– Уорнер спас тебе жизнь? – спрашивает Лили, даже не пытаясь скрыть ни своего удивления, ни отвращения. Даже Алия высунулась из своего уголка и внимательно смотрит на меня, не моргая. – Какого черта он это сделал? Зачем это ему вдруг понадобилось?
– Да черт бы с его намерениями! – вмешивается в разговор Иан. – Скажите лучше, что нам делать теперь и как реагировать на тот факт, что Уорнер может запросто красть у нас нашу энергию, наши способности и все такое прочее?
– Ну, у тебя-то никаких таких способностей не наблюдается, – бросает в сторону Иана Уинстон. – Тебе-то как раз не о чем беспокоиться.
– Ты меня прекрасно понимаешь, – огрызается Иан, чуть заметно краснея. – Когда такой психопат, как он, овладевает подобными силами, становится вовсе небезопасно. Мне, например, даже жутко просто слышать это.
– Он совсем не пси… – пытаюсь я возразить, но комната вдруг наполняется голосами присутствующих, которые почему-то решили заговорить все разом, стремясь при этом высказаться погромче, чтобы быть услышанными.
– Но что это может означать в целом…
– …опасно или нет?
– Получается, что Соня и Сара действительно еще живы…
– …на самом деле видела Андерсона? И как он выглядит?
– Но с какой стати он вообще…
– …допустим, но это еще не доказывает…
– ПОДОЖДИТЕ ВЫ! – обрывает Адам сразу всех одновременно. – Где, черт возьми, он находится сейчас, в данную минуту? – Он поворачивается, чтобы заглянуть мне в глаза. – Ты сама сказала, что Уорнер привел тебя на место трагедии, чтобы ты увидела, что случилось с «Омегой пойнт». Но в тот самый момент, когда появляется Кенджи, Уорнер каким-то таинственным образом исчезает. – Пауза. – Все так?
Я киваю.
– Ну так что? – продолжает он. – Куда он подевался? Просто ушел? – Адам поворачивается к слушающим. Медленно обводя их взглядом. – Ребята, а ведь ему известно, что по крайней мере один из нас остался в живых! Скорее всего, он отправился за подмогой, чтобы вместе со своими солдатами разделаться с тем, кто остался. – Он замолкает, отчаянно мотая головой. – Вот черт, – негромко произносит Адам. – ЧЕРТ!
Все замирают на своих местах. Все напуганы.
– Да нет же! – быстро отвечаю я, поднимая обе руки вверх. – Нет, ничего подобного он делать не собирается…
На меня пристально смотрят восемь пар глаз.
– Ему совершенно не нужно убивать вас, ребята. Ему так же, как и нам, не нравится Оздоровление. И он ненавидит своего отца…
– О чем ты говоришь? – встревоженно перебивает меня Адам. – Уорнер – самый настоящий зверь…
Я глубоко дышу, чтобы успокоиться. Мне нельзя забывать о том, как мало они знают об Уорнере, они же не слышали его точку зрения на определенные вещи. Значит, мне надо постоянно напоминать себе то, как я сама думала о нем всего несколько дней тому назад.
А откровения Уорнера еще так свежи в памяти, и они еще не до конца осели в моем мозгу. Я не знаю, как и что должна сейчас говорить в его защиту и как можно примирить такие разные мнения о нем. На секунду я даже начинаю злиться на него за то, что он сам создал свой идиотский имидж животного. И еще я сержусь на Уорнера за то, что именно из-за него я сейчас оказалась в таком затруднительном положении. Если бы он не строил из себя неадекватного извращенца, мне не пришлось сейчас стоять вот так, посреди комнаты, и оправдываться перед своими же друзьями.
– Он сам хочет свергнуть Оздоровление, – пытаюсь я что-то объяснить. – И еще он хочет убить Андерсона…
И снова комната оживает, потому что все сразу начинают спорить. Отпуская каждый свою реплику. Раздаются выкрики, резкие словечки, но в общем все сводится к тому, что мне, оказывается, никто не верит. Все считают, что я сама сошла с ума, потому что Уорнеру удалось хорошенько промыть мне мозги. И еще они уверены в том, что он самый настоящий убийца со стажем, который силой удерживал меня в своей комнате и пытался использовать меня в качестве орудия пыток.
У них, конечно, своя правда, в которой они твердо уверены. Ошибаются они только в одном – во всем.
Никто из них не знает правду, и мне не дают шанса что-то объяснить. Но когда я собираюсь открыть рот и начать говорить в свою защиту, краем глаза я замечаю Иана.
Он откровенно смеется надо мной.
Очень громко, хлопая ладонью о колену. Голова у него откинута назад, он даже подвывает, захлебываясь от смеха. Вероятно, так его развеселила моя глупость, и на секунду я и сама начинаю сомневаться в своей правоте и во всем том, что успел рассказать мне Уорнер.
Я крепко зажмуриваюсь.
Как же мне узнать, могу ли я на самом деле доверять ему? Как убедиться в том, что он не наврал мне, как это было раньше, когда он представлялся мне совсем другим человеком?
Я устала, мне становится плохо от этой неуверенности и неопределенности. Как же все это надоело!
В этот момент я начинаю быстро моргать, потому что понимаю, меня кто-то вырывает из этой толпы и тянет в сторону комнаты Джеймса, туда, где хранятся запасы провизии. Оказывается, это Адам втаскивает меня в комнатку, и он тут же закрывает за нами дверь, отрезая нас двоих от всеобщего безумия. Он держит меня за руки и смотрит мне в глаза. В его взгляде столько напряжения, что мне становится страшно.
Я попадаю в ловушку.
– Что происходит? – спрашивает он. – Почему ты так отчаянно защищаешь Уорнера? После всего того, что он сделал с тобой, ты должна была бы возненавидеть его… ты должна быть в ярости…
– Я не могу. Адам, я…
– Что ты хочешь этим сказать? Что означает это твое «не могу»?
– Я просто… все не так просто. – Я мотаю головой и пытаюсь объяснить необъясняемое. – Я даже не знаю, что сейчас о нем думать. Оказалось, что очень многое я понимала неправильно, а на кое-что вообще не могла себе ответить. – Я опускаю взгляд. – Он действительно… – Я колеблюсь, начиная противоречить сама себе.
Я не знаю, как мне рассказать ему все правду так, чтобы со стороны не показалось, будто я нагло вру.
– Ну, я не знаю, – наконец выдаю я, глядя на свои руки. – Не знаю. Он просто… ну, не такой плохой, как я считала раньше.
– Ух ты! – удивленно выдыхает Адам. – Значит, он не такой плохой, как ты считала раньше? Не такой плохой? Как, скажи на милость, он может быть лучше, чем ты думала?
– Адам…
– И о чем ты думала, Джульетта? Что ты считала?
Я смотрю на него и вижу в его взгляде нескрываемое отвращение.
Меня охватывает паника.
Мне срочно нужно найти способ все ему объяснить. Мне нужен неопровержимый пример, доказывающий, что Уорнер совсем не такой, каким он кажется всем остальным. Но я уже начинаю понимать, что я потеряла доверие Адама. Он мне больше не верит. Я задумываюсь и не знаю, что именно нужно сейчас сказать.
Он открывает рот, чтобы начать говорить, но мне удается его опередить.
– Ты помнишь тот самый день, когда ты нашел меня в душе, когда я рыдала? Ну, когда Уорнер заставил меня мучить того младенца?
Адам еще в чем-то сомневается, потом нехотя и очень медленно кивает.
– Это была одна из основных причин моей ненависти к нему. Я думала, что он на самом деле поместил в комнату маленького мальчика, ну, что он украл у кого-то для этого ребенка и хотел, чтобы я начала его пытать. Это было возмутительно. То есть настолько отвратительно и одновременно ужасающе. Я подумала, что он не человек, а чудовище. Настоящее, неприкрытое зло. Но… это все происходило не на самом деле, – добавляю я уже шепотом.
Адам выглядит так, будто его что-то смущает.
– Это была иллюзия, – пытаюсь объяснить ему. – Уорнер объяснил мне, что это была такая специальная камера-тренажер, а не камера пыток. Он рассказал мне, что все происходило только в моем воображении.
– Джульетта, – начинает Адам и вздыхает. Он отворачивается, потом снова смотрит на меня. – О чем ты вообще говоришь? Разумеется, это была иллюзия.
– Что?!
Адам смущенно смеется.
– Так ты знал, что это все происходило не на самом деле?.. – растерянно спрашиваю я.
Он молча смотрит на меня.
– Но как же так? В тот день, когда ты меня нашел, ты сказал только то, что в этом нет моей вины. Ты сказал, что уже слышал о случившемся и что я не виновата…
Адам проводит рукой по своему затылку.
– Я подумал, что ты так переживаешь, потому что сломала стену, – говорит он. – Ну, то есть я, конечно, предполагал, что эта иллюзия тебе покажется страшной, но мне показалось, что Уорнер должен был предупредить тебя о том, что это все-таки происходит не в реальной жизни. Я же не знал, что ты все это приняла за чистую монету. – Он на секунду закрывает глаза. – Я был уверен в том, что ты так расстраиваешься по поводу своего открытия – что у тебя обнаружилась вот такая чудовищная сила. И еще ты переживаешь за солдат и о том, что с ними потом случилось.
Я шокирована этим признанием. Я смотрю на него и часто моргаю.
Все это время в моей голове таилось крохотное сомнение – а вдруг все-таки Уорнер меня обманул, и тот малыш был настоящий. Ведь Уорнер раньше часто обманывал.
Но теперь я получаю подтверждение от самого Адама.
Я в тупике.
Адам качает головой:
– Настоящая скотина! Не могу поверить, что он мог так с тобой поступить.
Я опускаю взгляд.
– Уорнер совершал много безумных поступков, но он действительно думал, что помогает мне.
– Но при этом он не помогал тебе, – снова сердится Адам. – Он мучил тебя…
– Нет, это не так. – Я сосредотачиваю взгляд на какой-то трещинке в стене. – Как это ни странно прозвучит… но он очень здорово помог мне. – Я колеблюсь, не зная, могу ли сейчас посмотреть Адаму в глаза. – В тот день во время эксперимента в комнате-тренажере я впервые в жизни позволила себе рассердиться по-настоящему. Я даже не предполагала, на что я могу быть способна, что я даже физически обладаю огромной силой, вплоть до того самого момента.
Я отворачиваюсь в сторону.
Нервно сжимаю и разжимаю ладони.
– Уорнер просто поддерживает такой своеобразный имидж, – говорю я. – Он часто ведет себя так, будто он извращенец и бессердечный монстр, но он… я даже не знаю… – Я умолкаю, переводя взгляд куда-то вдаль, на какой-то предмет, который я практически не вижу со своего места. На меня накатывают воспоминания. Уорнер улыбается. Его нежные руки вытирают мои слезы. «Все хорошо, все хорошо», – говорил он мне. – Он на самом деле…
– Я не могу… – Адам тоже не в силах продолжать. Он неровно выдыхает и продолжает: – Я не могу понять, как я должен на все это реагировать. – Он неуверенно смотрит на меня. – Так он, что же… он теперь тебе нравится, что ли? Ты с ним подружилась? С тем самым парнем, который пытался убить меня? – Он с трудом скрывает боль в голосе. – Он же на бойне подвесил меня на мясной крюк, Джульетта. Или ты уже об этом успела забыть?
Я вздрагиваю. Опускаю голову от стыда.
Я действительно забыла об этом эпизоде.
Я забыла о том, что Уорнер чуть не убил Адама, что он стрелял в Адама прямо у меня на глазах. Он считал его предателем. Для него Адам был солдатом, который приставил ему к затылку пистолет, сумел противостоять своему командиру и в итоге похитил меня и увез в неизвестном направлении.
Мне становится плохо.
– Я… я совсем запуталась, – наконец выдавливаю я через силу. – Я хочу ненавидеть его, но теперь я не знаю даже, каким образом…
Адам смотрит на меня так, как будто видит впервые и понятия не имеет, кто я такая.
Нужно срочно сменить тему и поговорить о чем-то другом.
– А что происходит с Каслом? – спрашиваю я. – Он болен?
Адам колеблется, прежде чем ответить мне. Он понимает, что я пытаюсь убежать от темы. Наконец он уступает мне. Вздыхает и говорит:
– Он очень плох. На него все это подействовало куда хуже и сильнее, чем на всех остальных. И то, что он так болезненно реагирует, отразилось и на Кенджи тоже.
Я внимательно смотрю на Адама и ловлю себя на том, что мысленно пытаюсь представить себе, что в его лице может быть общего с Андерсоном и Уорнером.
– Он даже не встает со своего кресла, – продолжает Адам. – Он просиживает на нем весь день, до изнеможения. И даже тогда, когда он отключается, продолжает спать на том же месте, никуда не уходя. Потом он просыпается утром, и все повторяется снова. Он ест только тогда, когда мы насильно его заставляем делать это, а передвигается лишь в том случае, если ему надо пройти в туалет. – Адам печально качает головой. – Мы все надеемся на то, что очень скоро он как бы вырвется из этого состояния сам. Нам было достаточно страшно потерять такого лидера, как он. Касл заведовал буквально всем. А теперь ему, кажется, наплевать на все вокруг.
– Он, наверное, все еще никак не может оправиться от шока, – высказываю я свое предположение, вспоминая, что со дня сражения прошло всего-то трое суток. – Надеюсь, что со временем ему действительно станет лучше, и он обязательно поправится.
– Ну да, конечно, – кивает Адам и начинает рассматривать свои руки. – Но нам еще надо решить, что мы будем делать дальше. Я сам плохо себе представляю, как долго мы сможем существовать вот так, как сейчас. Самое большее, через несколько недель у нас закончатся продукты, – говорит он. – А кормить сейчас нужно почти десять человек. Кроме того, Уинстон и Брендан себя еще очень плохо чувствуют. Я, конечно, старался помочь им тем, что имел под рукой, но если по-хорошему, то им требуется настоящая медицинская помощь и лекарства, в том числе и обезболивающие средства. Не знаю, сможем ли мы все это доставать. – Он немного помолчал, но потом продолжил: – Я не знаю, что успел рассказать тебе Кенджи, но когда мы доставили их сюда, они были в ужасном состоянии. У Уинстона только что спала опухоль. Нам действительно нельзя задерживаться здесь надолго. Нам нужен какой-то план.
– Да, конечно. – Я с облегчением осознаю, что он проявляет активность, а это уже хороший знак. – Да, разумеется, нужна стратегия. Что ты думаешь по этому поводу? Ты уже что-то можешь предложить?
Но Адам только отрицательно качает головой.
– Нет, я ничего пока не придумал, – признается он. – Может быть, мы сможем проникать на склады, как мы это делали раньше, и будем воровать там время от времени все необходимое. А залечь нам придется где-то в более просторном помещении, но, конечно, только на неконтролируемой территории. Но нам навсегда при этом будет заказан путь в жилые кварталы. Слишком уж это рискованно. Нас всех перестреляют прямо на улице, если мы осмелимся высунуть нос наружу. Поэтому… Нет, пока что я ничего толкового предложить не могу. – Он выглядит так, как будто ему очень совестно за свою слабость, и он нервно смеется и робко добавляет: – Но я надеюсь, что свежие мысли здесь будут рождаться не только у меня одного… Что-то вроде того.
– Но… – Я сама смущена не меньше, чем он. – Вот так ты видишь будущее? Тебе не хочется больше сражаться и сопротивляться? Ты полагаешь, что самое главное – это найти способ выживания – и все? И продолжать существовать вот так? – Я жестом указываю на дверь, имея в виду все то, что происходит сейчас там, в тесной, набитой отчаявшимися людьми комнатке.
Адам смотрит на меня, удивленный такой реакцией.
– Нет, конечно, дело не в том, что я желаю такой жизни нам всем, – оправдывается он. – Но я слабо представляю себе, каким образом мы могли бы бороться, мы же все сразу и погибнем. Я смотрю на вещи трезво. – Он нервно проводит рукой по волосам. – Я один раз уже попробовал, – говорит он еле слышно. – Я пытался оказать сопротивление и наткнулся на то, что все это закончилось кровавой бойней, на которой погибли буквально все. Я и сам не должен был выжить. Но по какой-то безумной причине я остался жить. Да, это так. И Джеймсу тоже неслыханно повезло. И, слава богу, тебе тоже, Джульетта. И я не знаю, – продолжает он, отвернувшись и покачивая головой, – может быть, мне не просто так дарована жизнь. Я должен придумать новые способы, как добывать еду и обеспечить себе и другим крышу над головой. Я не зарабатываю денег. Я уже никогда не смогу стать солдатом в этом секторе, а так как я не являюсь зарегистрированным гражданином, то и на работу мне не устроиться. Вот почему сейчас для меня самое главное – это придумать, как мне накормить мою семью и моих друзей, когда закончатся эти несколько недель. – Мышцы у него на лице напрягаются. – Может быть, где-то найдется другая такая же группа сопротивления, которая окажется умнее нас и сильнее, но только, как мне кажется, это будем уже не мы. Не думаю, что у нас появится шанс проявить себя в этом направлении.
Я поражена. Я стою, тупо моргая и уставившись на него.
– Не могу поверить в услышанное.
– Во что именно ты не можешь поверить?
– Ты же сдаешься. – В моем голосе звучит обвинение, но я ничего не могу с собой поделать. – Ты открыто капитулируешь.
– А разве у меня остается выбор? – спрашивает он, и в глазах его сверкает гнев, хотя взгляд его при этом переполнен настоящей болью. – Я не пытаюсь изображать из себя мученика, – говорит он. – Мы совершили попытку и честно пытались сопротивляться, но посмотри, как дерьмово все это закончилось. Все, кого мы знали, все погибли, а та побитая и сломленная группка людей, которых ты только что видела, – все, что осталось от нашего центра. И что же, теперь надо рассчитывать на то, что эти девятеро спасут мир? – с вызовом произносит он. – Это была бы нечестная борьба, в первую очередь. Вот так, Джульетта.
Я понимающе киваю. Смотрю на свои руки. Стараюсь спрятать свое крайнее изумление, но у меня это плохо получается.
– Я не трус, – говорит он, прикладывая усилия к тому, чтобы голос его звучал нейтрально, – я просто хочу защищать свою семью. Я не хочу, чтобы Джеймс каждый день переживал за меня и боялся, что вот сегодня его брат не придет домой, потому что его убили. Ему тоже надо, чтобы я вел себя достаточно разумно.
– Но как же можно жить вот таким образом? – обращаюсь я к нему. – Как будто вы какие-то беженцы. Постоянно воровать, чтобы не умереть от голода, и при этом все время прятаться, чтобы вас никто не увидел. Неужели это лучше? Ты же все равно сам первый будешь каждый день волноваться, постоянно оглядываясь по сторонам. Тебе будет страшно даже от осознания того, что ты оставляешь Джеймса дома одного. Это будет жизнь несчастных забитых людей.
– Но при этом я буду живой…
– Это не называется «живой», – говорю я. – Такие люди не живые…
– Откуда тебе это знать? – резко бросает он. – Настроение его так быстро меняется, что я невольно замолкаю, сраженная такой переменой. – Что тебе известно о живых людях? – вопрошает он. – Ты вообще не могла произнести ни единого слова, когда я впервые увидел тебя. Ты боялась даже собственной тени. Ты была так погружена в собственное горе и чувство вины, что чуть не сошла с ума. Ты жила внутри себя самой, зарывшись в собственные ощущения так глубоко, что не видела и не слышала ничего, что происходило вокруг тебя в реальном мире.
Я содрогаюсь от того яда, которым пропитана вся его речь. Никогда еще не видела, чтобы Адам был таким жестоким и переполненным желчи. Это не тот Адам, которого я знаю. Мне хочется, чтобы он немедленно замолчал. Немного притормозил. Извинился. Чтобы он «перемотал пленку» назад и стер все то, что он только что сказал.
Но он этого не делает.
– Ты считаешь, что у тебя была тяжелая жизнь, – говорит он мне. – Тебе пришлось побывать в палате психушки, а то и в тюремной камере, и ты думаешь, что, да, вот это трудности. Но ты не понимаешь одного. При всех твоих неприятностях у тебя была постоянно и крыша над головой, и еда, которую тебе приносили по расписанию. – Он сжимает и разжимает ладони. – А это даже больше, чем имеют многие люди. Ты даже не представляешь себе, что это значит – жить вот тут, постоянно голодать и видеть, как вокруг тебя умирают твои родные. Тебе этого не прочувствовать. Ты не знаешь, что такое настоящие страдания. Иногда мне кажется, что ты живешь в какой-то фантастической стране, где все выживают благодаря собственному оптимизму. Только здесь это не пройдет. В этом мире ты либо живой, либо почти мертвый, либо мертвый. И никакой романтики в этом нет. И иллюзий тоже. Поэтому даже не пытайся делать вид, будто ты знаешь, что это такое – быть живым. Именно сейчас. Потому что ты ничего об этом не знаешь.
Слова, как мне кажется, это такие непредсказуемые существа…
Ни ружье, ни меч, ни армия, ни король никогда не будут иметь больше силы и власти, чем предложение. Меч может резать и убивать, а слова будут пронзать и оставаться в нашей плоти, вгрызаясь в нашу душу. Потом они становятся неким подобием трупов, которые мы понесем с собой в будущее, при этом стараясь вырыть им могилу, но всякий раз нам не будет удаваться отделаться от их скелетов и вырвать из себя навеки.
Я шумно сглатываю
один
два
три раза
и успокаиваюсь, чтобы твердо ответить ему. Четко подбирая каждое слово.
Он просто сильно расстроен. В этом я стараюсь убедить себя. Он просто напуган и перенес сильный стресс. И он совсем не то имел в виду, когда говорил. Все это я снова и снова повторяю про себя.
Он просто расстроен.
Он имел в виду совсем другое.
– Возможно, – начинаю я. – Может быть, ты и прав, и я действительно не знаю, что же это такое – жить и быть живым. Может быть, я еще не до конца стала человеком и плохо разбираюсь в том, что находится передо мной. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Зато мне известно, что значит – прятаться от мира. Я знаю, что такое жить так, как будто меня вообще не существует. Я либо закрыта в клетке, либо в больничной палате, и в том и в другом случае я надежно изолирована от общества. Но больше этого не повторится, – говорю я. – Я уже не смогу так существовать. Потому что дошла до такого этапа в своей жизни, когда больше не боюсь говорить. И моя тень меня больше не преследует. Я вовсе не хочу терять свою свободу, ни за что. Назад я не поверну ни при каких обстоятельствах. Лучше пусть меня пристрелят, когда я буду во весь голос требовать справедливости, чем мне предоставят право умереть в тюрьме, в которую сама заперла себя.
Адам смотрит куда-то на стену и смеется, потом переводит взгляд на меня.
– Ты себя сейчас вообще-то слышишь? – спрашивает он. – Ты рассказываешь мне о том, что тебе так и хочется выскочить перед группой солдат и заявить, как ты ненавидишь Оздоровление. И все только для того, чтобы доказать им свою точку зрения? Чтобы они пристрелили тебя еще до твоего восемнадцатилетия? Это полная бессмыслица, – говорит он. – И ничему этот подвиг не послужит. Да и не похоже такое поведение на тебя. – Он качает осуждающе головой. – Мне казалось, что тебе хочется жить самой по собственным правилам. Тебе никогда не хотелось ввязываться в войну. Ты просто мечтала избавиться от Уорнера и психушки, и еще от своих ненормальных родителей. Я подумал, что теперь ты должна быть счастлива, когда борьба закончилась.
– О чем ты говоришь? – удивляюсь я. – Я всегда говорила, что хочу бороться. Причем утверждала это с самого начала, с того момента, когда сказала тебе, что мне обязательно нужно сбежать с базы. Вот это действительно похоже на меня, – настаиваю я. – Вот что я чувствую. И всегда чувствовала себя так и только так.
– Нет, – упирается он. – Мы сбежали с базы совсем не для того, чтобы начать войну. Мы сбежали, чтобы отделаться от Оздоровления, чтобы сопротивляться, но только по-своему. И – самое главное – чтобы жить вместе. Но потом возник Кенджи и увез нас в «Омегу пойнт», и сразу все изменилось. Вот тогда-то мы и решили присоединиться к борьбе. Потому что уж слишком хорошо все звучало, и казалось, что у нас есть шанс победить. Но вот только теперь, – он оглянулся на закрытую дверь, – что от всего этого у нас осталось? Восемь очень плохо вооруженных мужчин и женщин и один десятилетний мальчик, которые пытаются сразиться с целыми армиями. Это задание попросту невыполнимо, – говорит он. – И если мне суждено скоро умереть, я не хочу, чтобы это произошло из-за моей собственной глупости. Если мне предстоит отправиться на войну – если судьбе будет угодно еще раз испытать меня, то я рискну. Но это произойдет лишь в том случае, если я буду знать, что вероятность победы достаточно велика. Вот только так, и никак иначе.
– Я не считаю, что борьбу за человечество можно назвать «своей собственной глупостью»…
– Ты понятия не имеешь, о чем ты говоришь, – огрызается он, и я вижу, как он напрягся. – Сейчас пока что мы ничего не можем сделать.
– Всегда можно что-то сделать, Адам. Так должно быть. Потому что я так жить дальше не собираюсь. Никогда.
– Джульетта, прошу тебя, – говорит он, и в его голосе неожиданно я слышу полное отчаяние, смешанное со страданием. – Я не хочу, чтобы тебя убивали. Я не хочу снова потерять тебя…
– Ты тут ни при чем, Адам. – Мне очень сложно произнести эти слова, но он должен понять меня. – Ты для меня очень важен. Ты любил меня, и ты заботился обо мне в то время, когда всем другим было ровным счетом наплевать. Мне не хочется, чтобы ты думал, что я равнодушна к тебе, потому что это не так. Но мое решение не имеет никакого отношения к тебе. Оно касается только меня, – поясняю я. – А вот такая жизнь, – я указываю на дверь, – та, что происходит по ту сторону стены, это совсем не то, что я хочу и к чему стремлюсь.
Но мои слова, как мне кажется, только еще сильнее расстраивают его.
– Значит, ты скорее согласишься на то, чтобы они тебя убили? – спрашивает Адам, снова начиная сердиться. – Ты это хочешь мне сказать? Ты скорее умрешь, но не будешь строить новую жизнь здесь вместе со мной?
– Я скорее умру, – твердо произношу я, чуть отдаляясь от его протянутой руки, – но не вернусь к прежнему своему состоянию, когда я молчала и чувствовала, как все вокруг душит меня.
Адам собирается что-то ответить мне, вот он уже чуть приоткрыл рот, как вдруг до нас доносится невероятный шум и гам, возникший внезапно с другой стороны смежной стены. Мы в страхе переглядываемся и, резко распахнув дверь, перебегаем из спальни в жилую комнату.
Сердце у меня останавливается. Потом снова начинает колотиться. И снова останавливается.
Сюда явился Уорнер.
