Текст книги "Публичные признания женщины средних лет"

Автор книги: Сьюзан Таунсенд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Здесь сейчас зима, и разница в одежде австралийцев немыслима. Вслед за юнцом в футболке, шортах и сандалиях может шагать тип в сапогах, штанах с начесом, свитере и пальто. Единственное правило в смысле одежды я видела на дверях ресторанов и баров: «Без обуви не входить».

Завтракая сегодня утром в отеле, я подняла взгляд и на театре через улицу увидела свое имя, крупными буквами. Я чуть вареным яйцом не подавилась! Убедить тысячу людей вечером покинуть дом, чтобы смотреть бог знает какую пьесу в театре, – это кажется немыслимой задачей. В данный момент меня одолевает страх и тревога. От этого я стала неуклюжей. Режиссер Макс Стаффорд-Кларк в репетиционном зале поджимает губы всякий раз, когда я смахиваю на пол кипу переписанных листов. Я знаю, что как автор я не подарок; сама с собой не стала бы работать и за миллион фунтов.

Редактор нашего журнала наверняка проклял тот день, когда пригласил меня писать эту колонку. «Где статья Таунсенд?» – так и слышу я его вопль (хотя он самый милый и спокойный из всех известных мне мужчин). Расстояние в 20 тысяч километров – не оправдание для того, чтобы просрочить статью на четыре дня. С изобретением факса подобные отговорки потеряли смысл. Так кого же мне винить? Смену часовых поясов? Нет, я уже адаптировалась. Лень? Нет же! Мне просто некогда лениться. Все дело в элементарном страхе доверить слова бумаге. По-моему, я страдаю словофобией. Не сходить ли к врачу за справкой для редактора?

Авиатравма

На предварительном просмотре пьесы «Мы с королевой» (австралийский вариант) вся публика попадала с кресел. На премьере с кресел упала только половина зала, а критики и вовсе не дрогнули; сказать, что пьеса внушила им отвращение, значит ничего не сказать. Обзоры я прочитала, сидя на кровати в гостиничном номере в Мельбурне, потом рухнула навзничь на подушки, и перед глазами у меня заплясали слова «незрелая», «не смешная», «комедия положений». Кажется, в какой-то момент я нырнула с головой под одеяло и захныкала. Помню лишь, что, вернувшись на белый свет, я с тоской поглядела на стенной бар, где обитает мгновенное забытье в форме крепкого алкоголя, но не было еще и половины девятого утра, поэтому пришлось ограничиться чашкой чая. После чая я собрала вещи и отправилась в аэропорт. Возвращение в Англию я отсрочила на день, потому что мне нужен был рейс для курящих, но, когда я прошла регистрацию, приятный молодой человек объявил мне, что рейс для некурящих. Я чуть не расплакалась. (Дети! Если вы это читаете, никогда не берите в рот сигарету. Никогда! Вы будете все время кашлять, дурно пахнуть и унижаться перед юнцами в аэропорту.) В пределах всего аэровокзала курение было запрещено, так что волей-неволей я вышла наружу и в компании других наркоманов высмолила кучу сигарет, пока не зажглось табло «ПОСАДКА». На вкус сигареты были просто гадость, но с наркотической зависимостью не поспоришь – пришлось выкурить.

«А как же сила воли?» – слышу я ваш голос.

Какая такая сила воли? Нет у меня силы воли. Часть моего мозга, отвечающая за силу воли, сдалась никотиновой банде, а эти гады пленных не берут.

Взлетели благополучно, но, когда самолет стал набирать высоту, появилось неприятное ощущение в ушах. Соседи-пассажиры начали трясти головами и затыкать уши пальцами. Младенцы заверещали. Командир экипажа объявил, что самолет вышел на заданную высоту 11 000 метров, а мне показалось, что у меня голова вот-вот треснет. Через несколько минут нам спустили кислородные маски. До тех пор я такое видела только в кино про авиакатастрофы. Будучи англичанкой, я сохраняла присутствие духа – разве что повернулась к соседу в сером костюме и улыбнулась. Романист назвал бы мою улыбку кислой. Мистер Серый Костюм вскинул брови, взял кислородную маску и сунул резиновый мундштук в рот. Так же поступила и я. Кислород не поступал. Экипаж не появлялся, молчание командира тревожило. Тем временем давление в моем черепе становилось невыносимым. Причина могла крыться в запоздалом шоке от разгромных критических статей, однако плохие отзывы я читала и раньше, а голова тогда не раскалывалась.

Наискосок от меня сидел, на мой взгляд, самый толстый человек Австралии; видимо, летел выступать за свою державу в международном конкурсе толстяков. Подбородков у него было больше, чем каскадов на Ниагаре, причем все почти такие же мокрые. Лицо он вытирал белым носовым платком, которого хватило бы, чтобы оснастить небольшой парусник. Поймав мой взгляд, толстяк сказал:

– Не мешало бы выпить.

Я вынула трубку изо рта и опять состроила кислую улыбку. Я видела, как толстяк тщетно жмет и жмет кнопку вызова бортпроводника. Неужто весь экипаж благополучно эвакуировался с парашютами? Ну наконец! Включили систему связи. Послышалось неровное тяжелое дыхание. Уж не сердечный ли приступ у командира?

– Говорит командир корабля. У нас… – Снова неровное дыхание.

Тем временем я заполняла паузы в уме. Я же драматург, в конце концов. Пусть обруганный и отверженный, но все еще способный драматизировать. Я представила, что командир экипажа чуть жив, а второй пилот погиб.

– Произошла разгерметизация кабины, – взяв себя в руки, сказал командир. – Кислородная система тоже неисправна. Мы вынуждены снизиться до высоты три тысячи метров, а затем придется полетать над морем и сбросить топливо.

– Аварийная посадка, – простонал самый толстый человек в Австралии.

Тряское снижение так затянулось, что я успела написать сумбурное, мелодраматическое прощальное письмо семье, а главный толстяк Австралии – выбраться из кресла и угостить себя, меня и Серый Костюм капелькой джина. Со льдом и лимоном мы не мудрили. Сбросив топливо, самолет с горем пополам вернулся в Мельбурн и приземлился среди машин «скорой помощи».

В зале для транзитных пассажиров я обратилась к служащей аэропорта: нельзя ли выделить уголок, где человек тридцать курильщиков с самолета могли бы подымить и успокоить свои расшатавшиеся нервы?

– Нет, – сурово ответила она. – Это противоречит правилам безопасности.

Я кисло улыбнулась.

Бабушка как она есть

Я не претендую на звание хорошего родителя. Отнюдь. Я допустила массу ошибок – до сих пор допускаю. Больше того, я продолжаю совершать ошибки и в роли бабушки. Недавно, к примеру, пыталась разбудить в своем внуке Найале страсть к филателии и первым делом притащила бедняжке целый пакет с разношерстными марками из Австралии. Под моим диктатом мальчик провел один вечер прошлых выходных, сортируя марки по кучкам: кучка мишек-коала, кучка кенгуру, кучка звезд австралийского спорта. На второй вечер я ему предложила наклеить марки в альбом и в своих требованиях к порядку в альбоме была весьма строга.

Найал сделал все, как велено, но я чувствовала, что его подмывает спросить:

– Зачем, бабуль? Что это за игра такая, дурацкая и нудная?

Он у нас мальчик вежливый, вопрос проглотил, но стоило мне сказать, что на сегодня, пожалуй, хватит, – отпрыгнул как кенгуру и рванул в другую комнату смотреть телевизор, я и оглянуться не успела. Его сестренка, пятилетний белокурый смерч в юбке, уже пила там коктейль и смотрела «Лолиту». (Прежде чем вы настучите на меня в Общество защиты детей, позвольте пояснить, что коктейль состоял из ядовито окрашенного лимонада со льдом, соломинки, пластмассовой пальмы, обезьяны на палочке и бумажного зонтика. Что касается «Лолиты», то, на мой взгляд, в «Кенгуренке Скиппи» эротики куда больше.)

Угомонились мы очень поздно. Наш белокурый смерч пожелала спать в моей кровати, поскольку (по ее мнению) на лестнице в нашем доме живет привидение. Я слишком устала, чтобы читать ей лекцию о статистической недостаточности доказательств существования паранормальных явлений.

Утром они воспользовались моей слабостью и вынудили посмотреть вместе с ними фильм «Маппеты на Острове сокровищ». Позже я наблюдала, как они с энтузиазмом насыпают хлопья в тарелки. Я стояла рядом, с молочником и сахарницей наготове.

– Мы сами возьмем молоко и сахар! – возмутились оба, и я подчинилась. А когда снова повернулась, увидела у каждого на хлопьях по горке сахара. Примерно с Килиманджаро.

– Что вы делаете? – закричала я. – Ведь я же сказала – не слишком много сахара!

– Это и есть не слишком, – рассудительно ответили они.

Днем мы на такси поехали в кино. По дороге внуки во все горло задавали мне вопросы на засыпку об устройстве Солнечной системы, а таксист мерзко, издевательски хохотал над моими ответами, пока не высадил нас у одного из жутких новомодных загородных комплексов культуры и отдыха. Едва взглянув на тоскливое, приземистое здание из красного кирпича, я испытала вспышку ненависти к самой концепции стандартизованных культуры и отдыха и острое желание оказаться дома за книгой. Перед началом фильма мы сходили в ресторан. Говоря «ресторан», я хочу, чтобы вы знали, что это «ресторан» в очень широком смысле слова.

Мы послушно постояли у таблички «Пожалуйста, подождите, пока освободятся места», но через несколько минут поняли, что желторотые официанты нас игнорируют, нам это надоело, и мы прошли за столик. Изучили меню. Через полчаса, когда мы втроем уже не раз все обсудили и продумали, подошел юноша с карманным компьютером. Он весело извинился за задержку.

– Черт знает что творится, мы все с ног сбились, – добавил он, кивая в сторону коллег, которые травили анекдоты у окна раздачи.

Услышав заказ нашей блондинки – картошка в мундире с сыром, – юноша покачал головой:

– После трех не подаем.

Я уж было решила, что прозевала новый закон, пока каталась по заграницам. Не ввели ли для печеной картошки комендантский час?

Внук заказал напиток:

– Пожалуйста, шоколадный коктейль, самый густой, чтобы соломинка стояла и не падала.

Я порадовалась его вниманию к деталям, но огорчилась, когда стакан наконец принесли и соломинка в нем не то что не стояла, даже не сидела. Пища была невероятно гадкая – мне стало ясно, почему она в огромном количестве валяется на полу ресторана.

Забирая со стола почти полные тарелки, официант поинтересовался с тупой улыбкой:

– Все в порядке?

– Нет, все ужасно, – сообщила я мило.

Он столь же мило ответил:

– По воскресеньям у нас всегда толпы.

Все так же мило я пообещала:

– Мы к вам и в будни больше не придем.

В кинотеатре мы заправились попкорном и колой. Следующие полтора часа я мрачно созерцала скачки Кермита и мисс Пигги, на сей раз по Острову сокровищ, но время от времени поворачивалась и смотрела на любимые лица внуков, не сводивших глаз с экрана. Я была счастлива сидеть рядом с ними. И поклялась себе стать лучше как бабушка. Когда вернемся домой, я прочитаю им шедевр Роберта Луиса Стивенсона «Остров сокровищ». Уберу с глаз долой чертов альбом с марками и прогоню привидение с лестницы. И еще поставлю в духовку печься три картофелины.

Туристка

Вот как он умер. Он завернул в таверну «У Марии» выпить кофе, как обычно. Потом прошел в загон проверить овец, заглянул в свой магазин, там почувствовал себя нехорошо, вернулся домой, сел на диван и умер.

Последний раз я видела бакалейщика в живых, когда зашла в его длинный сумрачный магазин за пластинками – синими такими, для устройства, которое втыкается в розетку и отгоняет комаров, банкой сухого молока и ярким розово-белым пляжным ковриком. Бакалейщик, по обыкновению, мотался туда-сюда, что-то бормотал по-гречески ржавым, как гвозди, голосом. Ни на выбранном мною коврике, ни на его собратьях не было ценника. Бакалейщик прохрипел что-то женщине в задней комнате, а та что-то гаркнула в ответ. Для английского уха диалог звучал как последняя перед разводом ссора, но я-то понимала, что скорее всего он ее спросил: «Почем у нас бело-розовые коврики?» – а она, видимо, ответила: «Не знаю, милый».

Все в нем было костлявое: нос, лоб, руки и ноги, а локтями можно было резать сыр. В греческом я ноль, если не считать «спасибо-пожалуйста», поэтому он обрисовал возникшую проблему, подтянув плечи к ушам. Я изобразила жестами, что заплачу, сколько запросят на острове Скирос само собой подразумевается, что тебя не обманут.

Он побрел за видавший виды прилавок и снял со стеллажа толстую замусоленную книгу. Пошелестел страницами. Наконец нашел нужную страницу и повел сухим коричневым пальцем по колонке. Я невольно заметила, что дата наверху страницы оканчивается цифрами 1991. Мотнув головой, он швырнул книгу назад на стеллаж, взял пляжный коврик и с минуту тщательно его изучал. Потом вышел на улицу и стал расспрашивать прохожих, не знают ли они цену. Одна старуха в черном поставила на землю свою сумку, набитую луком с баклажанами, и принялась крутить коврик в руках. Собралась небольшая толпа, все принимали участие в дебатах. В конце концов какому-то малышу велели сбегать в галантерею у подножия холма. Он вернулся с вестью, что пляжный коврик встанет мне в 250 драхм. Хозяин магазина написал цену на оберточной бумаге, я расплатилась, поблагодарила его и ушла.

В следующий раз я увидела бакалейщика через два дня: его несли на плечах в открытом гробу. Костлявый, но благородной формы череп обрамляли свежие цветы. Бакалейщика побрили, и кожа на его лице была непривычно гладкой. Для города Скирос эти похороны стали крупным событием. Бакалейщика очень уважали, поэтому офисы и магазины в то утро закрылись, дочери и сыновья покойного примчались из Афин, чтобы успеть попрощаться (на Скиросе приходится хоронить в течение суток, потому что тела хранить негде). Толпы скорбящих горожан собрались на главной улице в ожидании, пока гроб снесут с холма на кладбище.

И тут на холме объявилась компания из трех женщин и трех мужчин – явно туристов. Все шестеро в недоумении крутили головами. Одна из туристок, блондинка в шортах и розово-белом льняном купальнике-бикини, очевидно, очень не хотела испортить загар следами от бретелек, и бретельки свободно болтались, так что груди только что не вываливались наружу. Вид у нее был просто шокирующий. Моя подруга, очаровательная дама за шестьдесят, перешла улицу и вежливо сообщила блондинке:

– Здесь похороны.

У блондинки за ремень была заткнута футболка, и моя подруга посоветовала ей одеться. Но блондинка (англичанка) в восторге бросила друзьям:

– Похороны, представляете! – и шагнула вперед, чтобы получше все разглядеть, отчего еще больше бросалась людям в глаза.

До последнего момента, когда уже появилась скорбная процессия, я надеялась, что до нее дойдет и она все же наденет футболку. Но она не надела, и священник с церковными мальчиками, плачущие сыновья и дочери бакалейщика и любившие его друзья шли мимо тупой английской туристки, в которой так мало уважения к их покойному. Видя, как они мельком косятся на шокирующий бело-розовый участок ее тела, и читая в их глазах гадливость, я лила слезы за темными стеклами очков и в душе извинялась перед всей семьей бакалейщика за страшное неуважение англичанки к их горю.

Когда толпа рассеялась, беспардонная блондинка спокойно двинулась дальше по улице, так и не поняв, что она оскорбила вежливых и обходительных жителей Скироса. Единственным утешением для меня была ее спина: белая кожа покраснела и воспалилась, и я подумала, что если она тотчас же не прикроется, к вечеру ожоги ей обеспечены. Но я не собиралась ее предупреждать. Сказать по правде, я надеялась, что она будет гореть в аду.

Нет идей

В письмах меня постоянно спрашивают, откуда я беру идеи. Так и подмывает ответить: «Покупаю их у старушки за углом».

Ах, если бы такая старушка существовала! Я пошла бы к ней, встала у ее двери, в голове очереди, локтями распихав отчаявшихся писателей, у которых иссякли идеи. Почему, спросите? Да потому, что, по правде говоря, понятия не имею, о чем писать в колонке за этот месяц. Сегодня серый день скучного месяца, со мной не случилось ничего особенно интересного, идеи у меня закончились, и мне надоело мое собственное общество. Однажды кто-то сказал: «Писать легко. Надо просто смотреть на чистый лист бумаги, пока на лбу не выступит кровь».

Можете говорить, что это ерунда, но я, кажется, ощущаю первую кровавую струйку. А ведь редакция меня ни в чем не ограничивает. Пожелай я написать, что Джон Мейджор – двойник Почтальона из сказки, что нужно снять торговое эмбарго, введенное Штатами против Кубы, а школы калечат детей, – мне бы позволили. Редактор у нас вовсе не деспот, заставляющий сотрудников быть проводниками его крайних политических взглядов: «Сегодня – журнал “Сейнсбериз мэгазин”, завтра – весь мир!»

В те времена, когда слово «коммунизм» еще не стало ругательством, я ездила в Россию и встречалась с группой официальных писателей. Боже, что это было за жалкое зрелище! Сразу видно, что ни у одного из них кровь со лба ни разу не капала. Интересно, чем они зарабатывают на хлеб насущный теперь, после коммунизма? Вполне могли бы переквалифицироваться в преступники, раз уж в стране, ранее известной как Россия, преступность стала перспективной отраслью.

У хороших писателей много общего с хорошими преступниками. (Под «хорошими» преступниками я имею в виду таких, которые хорошо делают свою работу.) И те и другие выбиваются из общества, и те и другие отстегивают десять процентов дохода за «крышу» (писательская «крыша» называется «агент»). И те и другие наживаются на человеческих слабостях. Сама я человек туповатый и доверчивый, так что вписываюсь в оба лагеря. Я запросто могла бы стать жертвой мошенника, о котором узнала несколько лет назад. Выглядела махинация примерно так. Большими черными буквами было написано:

Вы хотите стать богаче, чем когда-либо мечтали? Конечно, хотите!!!!!!

Ниже, чуть помельче:

У меня особняк в Лондоне, вилла в Марбелье, катер и три роскошных автомобиля. Я пью шампанское каждый день. Я покупаю костюмы в самых дорогих магазинах…

Эта похвальба нудно продолжалась еще долго, далее очень крупно:

И при этом я работаю один день в неделю!!!!!!

(Кстати, даже один восклицательный знак уже безвкусица, а когда их целых шесть, за этим явно кроется либо подросток, либо преступник.) В самом низу было написано что-то вроде:

Пришлите 5 фунтов. Да! Всего 5 фунтов! И спросите, откуда у меня деньги на такую сказочную жизнь. Адрес: г. Бенчестер, Рабочий парк им. Максвелла, строение 1, Рикки Жулик.

И сотни доверчивых дурачков посылали Рикки Жулику наличные, чеки и почтовые переводы и с нетерпением ждали волшебного рецепта. Надо отдать Рикки должное, через пару недель ответ приходил. Что за ответ? В высланном жертвой конверте с маркой была бумажка, и на ней всего три слова:

Делай как я.

Дьявольски умно, а? Интересно, откуда Рикки берет свои идеи? Я только что встала из-за стола, за которым пытаюсь работать, походила туда-обратно, как в старом черно-белом кино шагали будущие папаши в нервном ожидании рождения наследника. Мой взгляд случайно упал на журнал «Хелло!» (заметьте: восклицательный знак), который просто случайно оказался на столе, потому что я просто случайно купила его на заправке. Я раньше никогда его не покупала, век воли не видать, но обложка… не устояла я. Принц Эдвард сфотографирован рядом со своей невестой, Софи. Он завернут в какую-то простыню, она наряжена рыцарем (хотя рубашка поло, воротничок которой выглядывает из-под плохо подогнанного рыцарского плаща, явно из магазина «Маркс энд Спенсер» – или я ежик).

Так вот, случайно полистав журнальчик, я узнала, что Эдвард и Софи в числе тысячи гостей присутствовали на маскараде у одного вульгарного аристократа (долгожданной рекламы я ему не дам). Какой, должно быть, облом для аристократа, что не его костюмчик попал на обложку, хотя придумывали наряд супер-пупер дизайнеры, а пошили мастера экстра-класса. Как он, должно быть, негодует на редакционных бюрократов, из-за которых скучный член королевской фамилии в какой-то простыне опередил хвастливого рядового аристократа.

Возвращаясь к сути: если знаете каких-нибудь старушек, торгующих идеями, – я готова. По колонке за этот месяц можете судить, в каком я отчаянии.

Потерянная сумка

Недавно я бродила по району красных фонарей в Амстердаме, ежась от пронизывающего ветра (Британские авиалинии умудрились потерять мою сумку с теплым свитером). В ногах у скудно одетых девушек, позировавших в витринах, стояли обогреватели, но девушки все же явно мерзли. Сохранять в таких условиях знойный вид – профессиональный навык, вне всякого сомнения.

За спинами некоторых барышень, если приглядеться, можно было увидеть постель, на которой оттачивают другие навыки. Меня даже растрогала спартанская строгость и чистота этих постелей, и я с ужасом подумала, во что, должно быть, влетают бедняжкам услуги прачечной каждую неделю. Все кровати сияли снежной белизной простыней и наволочек. На вид девушки были очень милы – любую можно привести на чай к пожилому дядюшке, без опасения за его здоровье.

Некоторые читали (видно, в тот вечер у них было затишье); у других на голых коленках лежало шитье. Одна сирена, вся в коже, облокотившись на кнут с кистями, болтала с подругой в образе куклы-пупсика (хотя я еще не видела, чтобы пупсиков в магазинах продавали в белых чулочках с подвязками). До странности невинная картинка.

Витрины в районе красных фонарей скоро набивают оскомину. На продажу выставлен однообразный товар: все те же розовые пластмассовые фаллосы, все те же бутылки с любовным зельем, которое пьют или намазывают, все те же черные открытые туфельки на шпильках по 18 сантиметров. Я почти соблазнилась и чуть было не купила пару (мои остались в сумке вместе с теплым свитером, в распоряжении авиалиний, и от растоптанных кроссовок уже тошнило), но, к счастью, вовремя включила мозги. Бог мой, на шпильках по булыжникам!

Назавтра я справилась у администратора в отеле, не вернули ли потерянный багаж, причем держаться старалась подальше, зная, что, проносив одну и ту же одежду трое суток, начинаю… гм… пованивать.

– Нет! – прозвучало в ответ.

Я уже сперла в гостинице зубную пасту и щетку, но сомневалась, что они припасли и аварийный гардероб для постояльцев, по милости авиалиний лишенных багажа. Оставалось одно – купить новую одежду. Причем – редкий случай – без какого-либо чувства вины!

То был миг чистой радости. В восторге перетасовав кредитки, я отправилась по магазинам. Настроение чуть упало, когда я увидела, что тротуары кишат нищими. Я щедро раздавала гульдены, но такое обилие человеческой нужды подпортило мою эйфорию. Поэтому, когда я вошла через вращающиеся двери в надушенное тепло универмага, чувство вины частично ко мне вернулось.

Я добралась до отдела женской одежды на втором этаже и тут же погрузилась в муки выбора. Прелестная одежда повсюду, куда ни глянь, полка за полкой, и клянусь, дорогие читатели, я изучила все бирки, все ценники на каждой вещичке, которая хотя бы мало-мальски мне подходила. Посмотрев на часы, я не поверила своим глазам. Очевидно, я провалилась в какую-то черную дыру и бродила в другом измерении: прошло два часа, а на мне все еще болтались вонючие тряпки.

Выдохшаяся и растерянная, я добралась до кафе на том же этаже. Там было полно моих подруг по несчастью. В наших невидящих взглядах читалось, что в уме мы перебираем старые тряпки, оставшиеся дома в шкафах.

Я не говорю и не читаю по-голландски, но знаю, что в голландском меню на первом месте всегда суп. Поэтому, когда подошла официантка, я ткнула в верхнюю строчку меню и вернулась к своей умственной гимнастике. Будет ли дутый оранжевый жилет, на который я положила глаз, смотреться в ансамбле с моей черной кожаной курткой? И так далее и тому подобное… Суп, в котором плавали и тефтели, и гренки, и все виды овощей, которые только растут на земле, принесли в тарелке величиной с телевизионную. К супу подали полметра французской булки. Я поблагодарила, но, как оказалось, и это еще не все. Во второй заход официантка поставила передо мной блюдо с клиньями всемирно известных сортов сыра (клянусь, там был даже ломоть «красного лестерского»). Потом она водрузила на стол салатник, да такой, что в нем можно купать младенца. Наконец она принесла то, что меня действительно обрадовало: большой бокал шампанского.

Уловив мой ужас (Что дальше? Кабанья голова? Запеченный бычок?), официантка на сбивчивом английском объяснила, что я заказала дежурный обед. Как только она отвернулась, я запихала часть сыра в сумочку, но стол все еще скрипел под тяжестью снеди, и предполагаемая десятиминутная передышка растянулась на час принудительного питания.

Дутый оранжевый жилет я все-таки купила. К куртке подходит, но холодноват и не прикрывает задницу, а вернувшись в Англию и выглянув из поезда, я увидела целую армию железнодорожных ремонтников в оранжевых жилетах вроде моего. Один к одному. Виноваты Британские авиалинии.

Рождество на Тобаго

Сейчас, понятно, апрель, но я ведь не рассказала вам о том, как мы встречали Рождество на Тобаго. Чемоданы мы собирали в сочельник (в узком семейном кругу – никто другой не вынес бы соседства сладких пирогов и антикомарина на праздничном столе).

Всю предыдущую неделю я заканчивала черновик новой книги, переписывала киносценарий и бегала по магазинам, пока совершенно не осатанела. Вечеринка вышла оригинальная. Сестра благородно утюжила мою отпускную одежду, а я открывала свои рождественские подарки: огромную соломенную шляпу от одной дочери, саронг от другой.

Зал вылета в аэропорту Гатуик напоминал средневековые картины с изображением ада, где души грешников корчатся в вечных муках. Никто, конечно, не тыкал в нас трезубцами, зато пичкали дезинформацией, после которой не давали никакой информации, держа нас в состоянии полной зависимости, как забитое население тоталитарной страны. На месте главы аэропорта Гатуик я организовала бы для пассажиров, ожидающих регистрации, бесплатную выпивку и какие-нибудь развлечения. Пусть бы нанятые актеры прямо в очереди закатывали гениальный семейный скандал – что-нибудь из ряда вон, чтобы нам было чем занять мозги, прежде чем окажемся у стойки и вспомним, что паспорт остался дома на холодильнике.

Очередь к трапу самолета тянулась на ветру таком ледяном, что просто больно было открыть глаза. Все же открыв их, я почти ожидала увидеть белого медведя, дрожащего от холода. Через восемь часов мы спустились по другому трапу, уже в Тобаго, навстречу солнечному свету и рождественской мелодии, исполняемой на стальных барабанах. Улыбчивые жительницы Тобаго встретили нас бесплатным карибским пивом, которое нам позволили взять с собой в зал прилета. Степенные англичане и англичанки завиляли костлявыми бедрами, и воспоминания о Гатуике остались позади.

На Тобаго я приехала по делу: вести курсы для писателей. Работа не бей лежачего: три часа с утра, пять дней в неделю, а ученики замечательные и талантливые. Вряд ли можно себе представить занятия в менее официальной обстановке. Кто хотел, растягивался на лежаках, остальные сидели в белых пластиковых креслах, которые постепенно завоевывают мир. На веранде было тенисто, а вместо перерыва на кофе мы прерывались, чтобы глотнуть пивка и искупнуться в бассейне. Шутки не смолкали, и меня в который раз поразило, на что способны пишущие люди, если их слегка поощрить и ограничить в сроках. А писать было о чем: Тобаго на редкость красив. Это гористый остров с влажными джунглями и потрясающим разнообразием растений. Погода изумительно переменчива, за полчаса можно пережить палящую жару, предгрозовой сумрак и тропический ливень. Так что британцы всласть наговорились на любимую тему: о погоде.

Мой муж взял напрокат самый дрянной джип на острове: в полу дыры (кондиционер, в варианте мужа), ящерица с постоянной пропиской и отсутствующая подвеска. Я поинтересовалась, не слышал ли он раскатов хохота, отъезжая от фирмы проката. Муж ответил:

– Нет, они уже хохотали, когда я туда приехал.

Возможно, причина в его шляпе, которая за время полета обрела весьма причудливую форму и походила на то, что могла напялить мисс Марпл, шныряя на вечеринке у викария.

Мы совершили не одну захватывающую поездку по крутым дорогам в колдобинах, где ежесекундно что-то радовало глаз: безлюдные пляжи, симпатяга корова, привязанная к столбику с плакатом «Коров не привязывать», колибри, пеликаны на рыбалке, приветливые детишки.

Тобаго – страна развивающаяся, кое-где водопровод до сих пор роскошь. Многие тут набирают канистры из колонок у дороги и таскают в дома на горе. Зато музыка повсюду. В глухой деревне обнаружилась мощная стереосистема, более уместная в Королевском Альберт-Холле, чем в хибаре, где гремела музыка.

Официальный туристический проспект предупреждал нас ни в коем случае не подвозить голосующих. Мы проигнорировали этот совет, сразу же подхватив мужика с дикими глазами, который размахивал своим мачете до самой кокосовой плантации. Еще подбросили пожарника до места работы, за двадцать километров от его деревни. Отвезли молодую мать с малышом в столицу острова Скарборо, куда она ехала, чтобы поставить отца ребенка перед выбором: алименты или две недели тюрьмы.

Самое лучшее на Тобаго – люди. Их доброта, юмор и воспитанность так поразили меня, что я намерена туда вернуться, и побыстрее. В идеале – следующим рейсом.

Захламленная кухня

Подумываем о переезде, и все из-за чертовой кухни. Мы живем тут пятнадцать лет, но строительство и отделка так и не закончены. Из-за перманентного ремонта кухня превратилась в склад старой мебели и финтифлюшек в стиле китч. Последнее приобретение – метровой высоты надувная фигура, которую я выиграла в лотерею. Эта мерзость сначала пугала внуков, но малышня быстро привыкла и теперь приветствует резиновую дурищу взмахом руки. Зато гостей она поражает неизменно. Недавно к нам зашел полицейский (только не спрашивайте зачем), и я заметила, как лицо его перекосилось, когда он оторвал глаза от блокнота и увидел над собой надувную громадину.

С потолка кухни свисают безделушки, которые накупили дети за много лет. Последний презент прибыл в августе 1996 года с Тенерифе – штук тридцать деревянных попугаев, каждый всех цветов радуги. А битком набитая книжная полка, коробки с игрушками, диван, два шкафчика со всякой дребеденью… Мой старший сын как-то обвел взглядом кухню и изрек:

– Здесь больше предметов, чем известно человечеству.

Сегодня утром я решила разобрать весь хлам. Прошлась по кухне с пустой картонной коробкой, сняла с одного шкафчика бутылочку, открутила крышку, понюхала и спросила мужа:

– Можно выбросить твой лосьон после бритья?

– Можно, – ответил он. – Вообще-то этот имбирный ликер я привез с Тобаго.

Меня это расстроило, напомнив о том, как быстро ухудшается зрение. Я уже не смеюсь над мультиками про беднягу мистера Магу, который на все натыкается. Я теперь сама миссис Магу – пытаюсь добиться пены от нового шампуня, пока не догадаюсь, что это кондиционер. Еще был случай с кремом для депиляции: я уже выдавила его на зубную щетку, но вовремя спохватилась. Зубную пасту под мышки я еще не втираю, но знаю, что день придет. Трудно, что ли, производителям напечатать ярлыки жирным шрифтом? И разве не пора уже изобрести дворники на очки, чтобы не снимать их, лежа в ванне? Я бы сама изобрела, да некогда.