Текст книги "Наследство Пенмаров"

Автор книги: Сьюзан Ховач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Глава 4

У короля Генриха был теперь и еще один сын, Джон… Это был милый малыш.

Альфред Дагган. «Дьявольский выводок»

Их мать, которой уже давно прискучили брачные утехи, несколько лет как жила отдельно от мужа, управляя своим собственным наследственным имуществом на юге вместе с сыном Ричардом.

А.Л. Пул. «Оксфордская история Англии: От «Книги Судного дня» Вильгельма Завоевателя до Великой хартии вольностей»

1

Я никогда не бывал западнее Труро. Я подъезжал к Пензансу, поезд мчался вдоль песков залива Маунтс, а передо мной, поблескивая на декабрьском солнце, поднималась гора Сент-Майкл со сверкающим острием средневекового великолепия, возвышающимся над сияющей гладью Ла-Манша. Тогда-то я и почувствовал, насколько необычен Корнуолл, его старинность, это эхо затерянного народа, чей язык умер, и люди забыли, что являются другой нацией, с иной, чем англичане, историей. Моя память внезапно обострилась; я вдруг вспомнил, как мама говорила нам еще давно, в Сент-Джонс-Вуде: «Папа выглядит, как иностранец».

Но мое первое благоприятное впечатление от Корнуолла быстро погасло, когда на платформе я встретил Уильяма, потому что за ним по пятам шел очень маленький, очень уродливый сорванец. У него были густые черные волосы, наглый надутый рот и черные раскосые глаза Пенмаров. Когда я посмотрел на него, он высунул маленький розовый язык и засмеялся.

– Это Джан-Ив, – сказал Уильям. – Ты, наверное, узнаешь его по моим описаниям. Джан-Ив, это мой брат Адриан.

– Привет, прыщавый, – произнес мальчишка.

– Прекрати, толстяк, – сказал Уильям.

– Я не толстый!

– А Адриан не прыщавый. А теперь давай помогай. Возьми сумку Адриана – вот так – не слишком тяжелая? Очень хорошо, отнеси ее Кроуласу в коляску. Спасибо.

Мальчуган вырвал сумку у меня из рук и заковылял к выходу, чуть спотыкаясь.

– Какой плюгавый ребенок, – сказал я с неприязнью. – Как ты с ним уживаешься?

– На самом деле, он хороший малый… Пошли в коляску.

Поездка в Пенмаррик была совершенно испорчена надоедливым ребенком. Он прыгал по коляске, прерывал все мои попытки завязать разговор с Уильямом и хвастался тем, что он сделает, когда вырастет.

– Я буду гением, – заявил он, нагло глядя на меня своими узкими черными глазами, – и еще я буду богатым. Я буду таким богатым, что все будут просить меня, чтобы я их полюбил, но я не буду. Я сброшу их со скал и посмотрю, как они разобьются.

Я осторожно шепнул Уильяму:

– Y a-t-il une maladie de la tete peut-etre? [6]6
  У него что, не все дома? (фр.).


[Закрыть]

– Он просто пытается произвести на тебя впечатление, – спокойно ответил Уильям. – Пока что он думает, что может привлечь к себе внимание, лишь эпатируя людей. Правда, Джан-Ив?

Ребенок оглушительно захохотал и прицелился кулаком Уильяму в грудь. Уильям рассеянно парировал удар и погладил мальчика по голове. Коляска тащилась в Пенмаррик.

Конечно же, я возненавидел Корнуолльский Оловянный Берег, как только его увидел. Он так отличался от деревьев, лужаек и живописных деревушек Оксфордшира; здесь все было голым и уродливым, нигде ни деревца, а дома шахтеров серы и мрачны. Раны шахт, по большей части заброшенных, делали этот забытый Богом пейзаж ужасно унылым, и даже прежде, чем мы достигли того места на дороге, откуда был виден мой новый дом, я уже знал, чего ожидать.

– Вон он! – закричал ребенок. – Вон Пенмаррик! – Он повернулся ко мне, и его маленькие черные глазки засияли. – Я жил там совсем один, – сказал он гордо, – один со слугами. Замок был полностью моим. Пока они не приехали. Но когда-нибудь я его себе верну.

Здание было похоже на серого раскинувшегося зверя, а когда мы подъехали ближе, мне показалось, что тусклые стены, злобные горгульи [7]7
  Скульптуры на крыше, изображающие гротескные фигуры людей и животных и установленные таким образом, чтобы вода, текущая вниз по желобам, отбрасывалась от стен для предотвращения пятен и эрозии.


[Закрыть], высокие трубы, окна, из которых не открывалось никакого вида, и гротескные фальшивые бойницы насмехаются надо мной.

– Мило, не правда ли? – сказал Уильям. – Мне нравится.

Я промолчал. Когда мы вышли из коляски, передняя дверь распахнулась, и папа выбежал мне навстречу.

– Адриан! Добро пожаловать в Пенмаррик!

За ним спешили Жанна и Элизабет.

– Привет, Адриан! – сказала, запыхавшись, Жанна. – Как здорово, что ты приехал! Это ведь самый красивый дом на свете, не правда ли? Так здорово быть дома!

– Привет, – сказала Элизабет. – Кухарка специально для тебя приготовила к чаю особый крем из лучшей корнуолльской сметаны. Еда здесь действительно очень хороша.

В дверях появился Маркус.

– Привет! – воскликнул он. – Тебе нравится вид на море? Мы приготовили для тебя бывшую комнату Филипа, чтобы ты мог смотреть на мыс Лендс-Энд. Потрясающая комната.

Через холл летела Мариана.

– Адриан, как чудно! Проходи в дом. Тебе нравится мое кольцо? Бриллиант в середке ужасно красивый, не правда ли? Это самое лучшее кольцо в моей жизни…

– Медлин, – сказал папа дворецкому, – пожалуйста, чай в гостиную через десять минут. Джеймс, будь добр отнести вещи наверх.

Лакей резво подскочил ко мне.

– Я покажу тебе твою комнату, – предложил Маркус. – Очень надеюсь, что она тебе понравится. Хорошо ведь жить одному после стольких лет в Алленгейте, когда тебе приходилось делить комнату с Филипом.

По широкой лестнице мы прошли в длинную галерею. Я, против своей воли, остановился посмотреть на портреты на стенах.

– Прежние Пенмары, – с усмешкой заметил Маркус. Он быстро, по-галльски пожал плечами. – Странное сборище, не так ли?

Потом шел огромный мрачный коридор. Маркус открыл дверь, и мы вошли в невероятных размеров комнату с высокими потолками и солидной викторианской мебелью. За окном плескалось море.

– Очень мило, – вежливо произнес я.

– Тебе нравится? – с готовностью откликнулся Маркус. Ему всегда так хотелось, чтобы людям все нравилось, чтобы все были счастливы. – Прекрасный вид, не правда ли?

– Прелестный, – сказал я.

– Ванная совсем близко: пройдешь до конца коридора, потом направо, первая дверь налево. Как только будешь готов, спускайся. Лакей покажет тебе, где гостиная.

– Хорошо. Спасибо, Маркус.

– До встречи! – Он улыбнулся мне.

– Да.

Он вышел, закрыл за собой дверь, и я наконец остался один.

Я медленно огляделся. Мне все не нравилось. Это был самый холодный особняк из всех, какие я видел, и я сразу понял, что не буду здесь счастлив.

2

На следующий день из Харроу приехал Хью. Он задержался в Пенмаррике, только чтобы поужинать и сладко выспаться, а на следующее утро оседлал лошадь и уехал в Зиллан повидаться с матерью. Его не было целый день, и вернулся он лишь затем, чтобы не рассердить папу опозданием к ужину.

– Она хорошо выглядит, не правда ли? – спросил его Маркус. – Как тебе показалось, она сильно изменилась?

– Не очень, – сказал Хью, тщательно обдумав вопрос. – В волосах больше седины, но в остальном все такая же. Мне показалось, что для своего возраста она замечательно выглядит.

– Она так по тебе скучала, – сказала Жанна. – Просто дождаться не могла. «Как хорошо будет снова увидеть Хью! – сказала она в прошлую субботу. – Жду не дождусь, когда он вернется!»

Хью улыбнулся своей странной сладкой улыбкой, он был доволен.

– Она сказала, что я похорошел, – спокойно сказал он, – и еще сказала, что уверена, что со временем я стану таким же высоким, как Филип. Хоть бы это было так! Несправедливо, что я такой коротышка. Все высокие, кроме меня.

– Ты сделал маме подарок? – с нетерпением спросил Маркус.

– Конечно! По дороге из Харроу, в Лондоне, я купил ей французские духи. С очень изысканным ароматом, – подчеркнул он, – и ей отлично подходят. Я долго их выбирал.

– Как мило! – выдохнула Жанна. – Ей понравилось?

– Очень, – сказал Хью. – Я знал, что ей понравится. Замечательный подарок.

– А обед был вкусный? – с интересом спросила Элизабет. – Мама сделала корнуолльские пирожки? У нее они хорошо получаются.

– Нет, – сказал Хью. – Гризельда приготовила по старинному рецепту рагу с травами. Честно говоря, это не очень вкусно, но я съел из вежливости.

Я спросил, борясь со вновь подкравшимся чувством обособленности:

– Кто такая Гризельда?

– А, жуткая старая карга, – небрежно ответил Хью. – Ей, по крайней мере, девяносто. Кажется, она была когда-то маминой няней.

– В прошлую субботу мы очень мило провели время на ферме, – сказала Элизабет. – На поздний завтрак выпили немного бузинного вина и ели лучшие медовые бисквиты, какие мне приходилось пробовать.

– Честное слово, Лиззи, – сказала Мариана, подняв глаза от своего ежедневного письма жениху в Лондон, – ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме своего желудка?

– А мама обрадовалась твоей помолвке, Мариана? – поинтересовался Хью.

– Пришла в восторг. Она была так мила! Сказала, что у меня очень красивые руки, как раз для бриллиантов, и…

Я уже начал порядком уставать от бриллиантового кольца Марианы.

– …И еще она сказала, что очень довольна: для меня это весьма подходящая партия. Мне кажется, что папа поступил с ней не очень хорошо, как вы считаете? Конечно, у него были свои причины, чтобы чинить ей всякие препятствия для встреч с нами в Алленгейте, но… все равно, она должна прийти на новогодний бал, который папа дает для Ника и для меня, и конечно же она должна познакомиться с Ником, как только он приедет в Пенмаррик после Рождества… Хотя все это будет немного неловко. Как я поведу Ника на эту ужасную ферму? Жаль, что мама живет там.

– Я тоже не могу этого понять, – согласился Хью. – Трудно себе представить, чтобы женщина с таким тонким вкусом и утонченными манерами могла предпочесть ферму Пенмаррику. Боже милостивый, там даже нет настоящей уборной! Мягко говоря, ужасающе примитивное сооружение.

– Мама могла бы прийти на чай в Пенмаррик, чтобы познакомиться с Ником, – предложил Маркус. – Это разрешило бы проблему и не создало бы ни для кого неловкой ситуации. Не думаю, что папа будет возражать.

– Какая хорошая мысль! Я поговорю с ним об этом за ужином.

Когда мы остались одни, я спросил Уильяма:

– Нам ведь не надо будет с ней знакомиться, правда?

– С миссис Касталлак? Конечно же нет! Мы вот что сделаем: когда Филип привезет ее на чай, поедем в Зиллан навестить священника. Он милый старикан, а его внучка Элис Пенмар что-то вроде нашей приемной двоюродной сестры. Ее отец был приемным сыном Жиля Пенмара, который жил здесь до папы, а ее мать – единственной дочерью священника. Они оба умерли, поэтому Элис воспитывали бабушка и дедушка, но миссис Барнуэлл, ее бабушка, тоже недавно скончалась, и Элис теперь сама ведет хозяйство. Она классная. Не красотка, но веселая. Мне кажется, она тебе понравится.

– Сколько ей лет? – с подозрением спросил я, потому что девушки по-прежнему смущали меня, и их компания мне не нравилась.

– Она моего возраста! – засмеялся Уильям. – Слишком стара для тебя! Не беспокойся, я не собираюсь вас сводить. Она, может быть, заглянет в Пенмаррик на этой неделе, чтобы повидаться с Марианой, так что у тебя будет возможность увидеть ее.

– У меня сейчас нет желания ни с кем встречаться, – упрямо сказал я. – Лучше я побуду один: не хочу напрягаться и заводить знакомства.

И, несмотря на старания Уильяма переубедить меня, первые дни после приезда в Пенмаррик я провел в одиночестве. Я гулял по усадьбе, спускался в крохотную бухту под террасой, обследовал пару пещер, но потом погода испортилась, скалы окутало туманом, и у меня пропало желание выходить из дому. Я постоянно поддерживал огонь у себя в комнате и проводил долгие часы, читая романы Энтони Троллопа [8]8
  Троллоп Энтони (1815–1882) – английский писатель.


[Закрыть]из папиной библиотеки.

Я оставался один даже на Рождество. В Пенмаррике устроили замечательное празднество на корнуолльский лад, но я по-прежнему чувствовал себя чужим, аутсайдером, которого преследовало чувство обособленности, поэтому как можно больше держался в тени. Все остальные веселились как могли. Уильям и Маркус один или два раза напились и гонялись за горничными под омелой; вскоре они начали часто уезжать по вечерам в Сент-Джаст, а то даже в Зеннор или Зиллан, чтобы выпить в пабе, и нередко возвращались в Пенмаррик глубокой ночью.

Я по-прежнему проводил время у себя в комнате или иногда отправлялся в одиночестве на короткие прогулки, и все время со слезами на глазах вспоминал прежние рождественские праздники в Алленгейте с мамой.

В Пенмаррике бывало много гостей. С фермы Гернардз в Зенноре приезжал молодой Питер Уеймарк; Джордж и Обри Карнфорт с сестрой Фелисити приезжали из Карнфорт-Холла, который располагался между Пензансом и Маразионом. Вечеринки, приглашения, ответные визиты случались То и дело, но я игнорировал их все без исключения.

– Поедем, – говорил Уильям. – Пожалуйста! Почему ты не хочешь? Послушай, никто не знает о…

– Дело совсем не в этом, – отвечал я.

– Они думают, что мы просто какие-то бедные родственники, в которых есть кровь Пенмаров! Никто не думает, что папа…

– Все равно. Терпеть не могу вечеринки и не хочу ни с кем встречаться.

– Но вечеринки – это весело, Адриан! Девушки – это здорово! Ты так много упускаешь!

Я упрямо качал головой и еще глубже прятался в свою скорлупу.

К счастью, после Рождества из Лондона приехал жених Марианы Николас де Леонард, и все, развлекая его, были слишком заняты, чтобы беспокоиться обо мне. Но Джан-Ив, не то что я, не находил удовольствия в том, что его игнорируют, и однажды утром сердито признался мне, что его тошнит оттого, что «этот глупый лорд» отнимает у Уильяма все время.

– Хоть бы он уехал, забрал с собой Мариану и никогда больше не возвращался, – мрачно добавил он. – Терпеть не могу их обоих.

– Тебе что, из всей семьи нравится только Уильям? – спросил я в отчаянии. – Неблагоразумно не любить никого, кроме него!

– Почему? – возразил Джан-Ив. – Маркус всегда велит мне пойти поиграть, как только я подхожу к нему, Мариана смотрит на меня так, словно я дохлая морская звезда, которую вынесло на пляж, Хью ни разу не сказал мне ничего кроме слова «привет», Жанна глупа, Элизабет съедает всю мою еду, а ты всегда пытаешься завладеть вниманием Уильяма и увести его от меня. Ты такой же плохой, как и лорд, и тоже мне не нравишься. А папу я не люблю, потому что он привез их всех сюда без моего разрешения, и новую няню я тоже не люблю, потому что она бьет меня тапкой, и старую гувернантку Картрайт не люблю, потому что она отстала от жизни. Мне нравилась старая няня, – неожиданно прибавил он, – няня, которая у меня была до того, как они сюда приехали. Но она пила джин и должна была уйти. И папа опять не спросил моего мнения. Я пошел в ее комнату и увидел, что она собирает вещи. Я сказал, что убегу вместе с ней, но она сказала, что я не должен этого делать, хотя мне кажется, что ей хотелось, чтобы я убежал, потому что она плакала. Бедная няня! А пить джин – очень плохо?

– Очень, – сказал я и попытался от него избавиться, но он присосался ко мне, как пиявка.

– А ты видел моего брата Филипа? Лично я – не видел и не собираюсь. Он живет с ней. Ее я ненавижу больше всех на свете. Я никогда в жизни не захочу ее видеть. Никто не заставит меня с ней познакомиться.

– А почему ты ее не любишь? – Я не знал, что еще сказать.

– Потому что не люблю! – Он огляделся с таинственным видом, потом схватил меня за руку и притянул поближе. – Ну, знаешь, как когда видишь на полу мусор, ты поднимаешь его и бросаешь в мусорную корзину?

– Ну да, разумеется.

– Так вот это-то она со мной и сделала. Мне было четыре месяца, она взяла меня, принесла к няне и сказала: «Выброси его!» Но няня не выбросила. Няня спрятала меня и ухаживала за мной. Я знаю, это правда, потому что няня мне рассказывала.

– Не могу поверить, чтобы твоя мама могла сказать…

– Но ведь она ушла, ведь ушла? – настаивал мальчик. – И не вернулась. Она думала, что няня выбросила меня в корзину для мусора. Иначе почему она не приходила, чтобы меня проведать? И я никогда не приду проведать ее. Завтра она придет, чтобы познакомиться с глупым лордом, и папа говорит, что я должен при этом присутствовать, но я не пойду. Я пойду с тобой и Уильямом на чай к священнику в Зиллан.

Но папа предвидел реакцию Джан-Ива на визит миссис Касталлак и запер его в его комнате, чтобы он не сбежал.

– Бедняга, – сказал Уильям, когда мы тряслись по неровной дороге в сторону Зиллана.

В Зиллане я никогда прежде не был. Это был приход на пустоши к востоку от Сент-Джаста и к югу от Морвы, и, к своему удивлению, я обнаружил, что эта деревенька в суровом корнуолльском стиле по-своему привлекательна, а у церкви имеется прекрасная нормандская башня.

– Там похоронен наш дедушка, – сказал Уильям, – и наш старший сводный брат, который был бы всего на несколько месяцев моложе меня, если бы остался в живых.

Я не ответил, поэтому он сказал мне резко:

– Ради Бога, Адриан, ну развеселись хоть чуть-чуть! Надеюсь, ты не собираешься и за чаем сидеть в мрачном молчании, а то мне будет ужасно неловко. Ну, встряхнись же немного, вот так, молодец. Терпеть не могу, когда у тебя плохое настроение.

– Прости. – Я вздохнул. – Но иногда жизнь кажется такой ужасной.

– А мне она кажется очень увлекательной, – сказал Уильям. – Не волнуйся, она не вечно будет казаться ужасной! Скоро она тебе опять понравится.

Мы подъехали к дому священника, привязали лошадей и направились к крыльцу. Когда мы подходили, передняя дверь открылась, и тоненькая, худенькая девушка лет двадцати с темными глазами, острым носом и умным ртом заулыбалась нам с порога.

– Добрый день, – сказала Элис Пенмар приятным контральто. – Как я рада видеть вас обоих! – И она посмотрела на меня тем пристальным, заинтересованным взглядом, который я запомнил и которого впоследствии боялся.

– Элис, – сказал Уильям, – позволь мне представить тебе моего брата, Адриана Парриша. Адриан – мисс Элис Пенмар.

– Здравствуй, – вежливо произнес я.

– Наконец-то! – воскликнула Элис. – Я все думала, когда же ты снизойдешь до светских визитов в окрестные дома. Честно говоря, даже начала сомневаться в твоем существовании! Приходя в Пенмаррик навестить Мариану или Маркуса, я никогда не вижу тебя даже краешком глаза. Не понимаю, почему ты прятался. Мне ты кажешься не только очень симпатичным, но даже приветливым – какое облегчение! Я боялась, что у тебя какой-нибудь страшный дефект, о котором никто из вежливости не говорит.

Я покраснел. На меня напала стеснительность. Я постарался улыбнуться.

– Входи, – приветливо пригласила Элис, – познакомься с дедушкой.

Мы прошли в большую старомодную гостиную, и священник поднялся нам навстречу. Ему было, по моему мнению, лет семьдесят, но его худое тело было ловким, а глаза светились живостью. У него были необыкновенные глаза, глубоко посаженные и лучистые.

– Дедушка, – сказала Элис, – познакомься с Адрианом Парришем.

Он посмотрел на меня и все понял. Я увидел, как расположение ко мне мелькнуло у него в глазах, хотя он тут же потушил этот блеск. Я не так уж похож на отца, но, уж не знаю, как, он все понял.

– Как мило с твоей стороны, что ты пришел, – сказал он, взял меня за руку и улыбнулся, словно встретил давно потерянного друга. – Какая приятная неожиданность!

В ответ я тоже улыбнулся. Мне очень хотелось спросить его, почему он так обрадовался, увидев меня, но я понимал, что время для таких вопросов еще не пришло, что их можно будет задать, только когда мы останемся одни.

Словно читая мои мысли, он сказал:

– Нам попозже нужно будет о многом поговорить. Мне хочется все о тебе узнать. – А когда он протянул руку и тронул за плечо, я почувствовал себя так, словно после долгого путешествия я добрался домой, словно наконец понял порядок и не был больше один.

3

Позднее он сказал мне:

– Касталлаки заходили сюда несколько раз после приезда. Они все так хвалили вашу маму. Должно быть, она была замечательной женщиной.

– Да, – сказал я. – Была.

Элис стояла у окна, показывая Уильяму фотографии, которые она сделала во время поездки в Сент-Ивс. Они смеялись.

Я неловко заметил:

– Она была… очень хорошим человеком.

– Марку повезло, что у него был такой хороший человек, чтобы присматривать за детьми. Я знаю Марка… вашего опекуна… очень давно. С тех пор, как он был в возрасте Уильяма.

– Правда?

– Да, он был несчастливым молодым человеком. Он знавал трудные времена. Но он был сильным. Он выжил. Высокая выживаемость в крови у Пенмаров, и ваш опекун не был исключением.

– Наверное, – сказал я, – жизнь иногда настолько отвратительна, что приходится быть сильным, чтобы выжить.

– Боже мой! Ты говоришь так, словно испытал все муки ада! Жизнь действительно была так плоха?

Это заставило меня призадуматься.

– Нет, – пришлось мне наконец признаться. – Если не считать смерти мамы, мне очень везло. И я это знаю. Просто я чувствую себя таким подавленным от… несправедливости мира. Так нечестно, что людям приходится страдать ни за что или за что-нибудь, в чем они не виноваты. В мире столько зла и несправедливости, а со времени смерти мамы мне особенно невыносимо думать, что я так мало могу сделать. В сущности, мне кажется, что все, что я могу сделать, – это уйти из мира и притвориться, что зло и страдание не существуют.

– Но это не поможет ни тебе, ни кому-либо еще! – Священник с жаром наклонился ко мне. Его глаза были такими темными и блестящими, что я не смог отвести взгляд. – Нужно идти навстречу этим вещам с открытым забралом! Противостоять им! Не прятать голову в песок, надеясь, что они сами, стоит лишь пожелать, исчезнут. Мир покажется тебе гораздо лучше, но только если ты сам внесешь свой вклад, потому что люди пассивные, апатичные, не связавшие себя обязательствами, не приносили добра никакому делу. Не уходи в себя, считая, что мир слишком отвратителен, что тебе нет в нем места! Иди в мир, займи в нем свое место и больше не замирай от страха.

4

После этого я решил, что впредь буду ходить в церковь в Зиллане. Все в Пенмаррике посещали церковь в Сент-Джасте, ближайшей шахтерской деревушке, папа чувствовал особую обязанность ходить в приходскую церковь как самый большой землевладелец в приходе, но когда я попросил его позволения посещать церковь в Зиллане, он не возражал. На самом деле, как мне показалось, он был рад, что священник мне настолько понравился, и добавил, что тот был очень добр к нему много лет назад после смерти его отца.

Единственным препятствием моему намерению была миссис Касталлак. Ее ферма находилась в приходе Зиллан, и я вскоре услышал, что она никогда не пропускает утренней воскресной службы. Мне было неприятно узнать, что она принадлежит к пастве мистера Барнуэлла, но, вдохновленный разговором в доме священника, я решительно сказал себе, что ее присутствие на утренних службах не помешает мне – по крайней мере, не должно помешать. Но больше, чем миссис Касталлак, меня беспокоил Филип, потому что, я был уверен, он мог подумать, будто, появившись в церкви в Зиллане, я хочу затеять с ним ссору, а мне не хотелось никаких неприятных сцен. Наконец я решил посещать не утренние, а вечерние службы, и все вышло превосходно. Еще до конца рождественских праздников я дважды побывал на вечерней службе в Зиллане, и каждый раз священник приглашал меня после службы в дом на ужин. Поначалу я очень стеснялся, особенно Элис, но она своим быстрым, легким разговором без труда заставила меня почувствовать себя с ней легко, и во время моего второго визита мне уже понравилось с ней разговаривать. Мы говорили о романах Энтони Троллопа и обсуждали характер Фердинанда Лопеса в его романе «Премьер-министр».

– Привлекательный негодяй, – говорила Элис. – Удивительно, как много девушек влюбляются в никуда не годных мужчин. Странная вещь – любовь.

– Да, должно быть, это так, – сказал я серьезно и покраснел, когда она засмеялась.

– Какой ты милый! – сказала она в свойственной ей открытой, резковатой манере и погладила меня по голове, словно мне было шесть, а не шестнадцать лет.

Мне кажется, именно тогда я впервые почувствовал юношеское увлечение.

Поскольку она была очень открытым человеком, я вскоре узнал ее мнение об очень многих предметах. Ее глубоко интересовали текущие события, и хотя она всегда жила в глухой деревушке, далеко от Лондона, все же намного больше меня знала о современной политике, социальных вопросах и других актуальных вещах. В своем желании подражать папиной любви к истории я всегда больше интересовался прошлым, нежели настоящим, но теперь все переменилось. Элис открыла мне, что сегодняшние события – это завтрашняя история, и я жадно принялся читать газеты, пытаясь соответствовать ее знаниям и придать большую основательность нашим разговорам.

Я узнал, что Элис придерживалась либеральных взглядов, была поклонницей сэра Эдуарда Грея, министра иностранных дел, несмотря на то что его недавно критиковали за политику, которая прошлым летом подвела Англию слишком близко к войне.

– Но ведь иногда надо занимать твердую позицию, – говорила Элис. – Особенно в отношениях с немцами. Как можно говорить об их умиротворении, если они только и делают, что строят дурацкие подводные лодки и бросают вызов нашему превосходству. Я рада, что Черчилль сейчас в Адмиралтействе – по крайней мере у него правильные идеи о том, что надо увеличивать флот, чтобы немцы нас не превзошли. На этом посту он будет намного лучше, чем на посту министра внутренних дел, да, и он, и этот ужасный Ллойд Джордж! Когда я думаю о том, как они вели себя в вопросе о праве женщин на голосование…

Тогда-то я и узнал, что в вопросах суфражизма Элис была более радикальна, чем многие либеральные члены парламента.

– Ты на самом деле думаешь, что всем женщинам надо предоставить право голосовать? – спросил с сомнением я, выросший на папином убеждении, что женщинам не место в политике.

– А почему бы и нет? – ответила Элис. – А ты считаешь правильным либо справедливым, что человека дискриминируют за то, что он не в силах изменить?

– Конечно же нет! – с чувством воскликнул я, думая о своей незаконнорожденности, и неожиданно для себя стал приверженцем суфражизма. И все же во мне оставалось еще довольно старых убеждений, поэтому я добавил: – Но мне кажется, суфражистки заходят слишком далеко. Не удивительно, что Черчилль и Ллойд Джордж потеряли терпение.

– К несчастью, – согласилась Элис, – в любом деле всегда есть фанатики, и именно они становятся широко известными. Нет, хотя мне и не нравится отношение Черчилля, я бы не напала на него с хлыстом, как та женщина на днях. Это только убеждает людей в том, что женщинам нельзя разрешать голосовать ни при каких обстоятельствах.

– Да и что женщинам делать с правом голоса? – сказал я, возвращаясь к своим консервативным убеждениям. – Возьми, к примеру, Мариану. Ей абсолютно все равно, имеет она право голосовать или нет. Все, о чем она думает, – это брак с лордом, жизнь в Лондоне и идиотское кольцо с бриллиантом.

Но Элис, которая считалась подругой Марианы, была достаточно осторожна, чтобы критиковать ее. Я заметил, что характер Марианы всегда приукрашивали, а поскольку Элис мало говорила о Филипе, то я решил, что и он не был у нее в фаворе. В сущности, единственным человеком, которого Элис открыто не любила, была миссис Касталлак, и вскоре я получил кое-какие сведения, о которых никогда не упоминал ни один из моих сводных братьев и сестер.

– У меня есть тетя, – сказала мне Элис. – Ее звали мисс Кларисса Пенмар, и она была воспитана в Пенмаррике, но вышла замуж за фермера, одного из приемных сыновей миссис Касталлак от ее первого брака, за Джосса Рослина. Теперь у них одна из самых больших ферм в Морве. Брат Джосса Джаред и его семья жили на ферме Рослин после брака миссис Касталлак и вашего опекуна – они были арендаторами, и Джаред считал, что дом будет принадлежать ему до конца жизни за номинальную плату…

– Это была пятилетняя аренда, Элис, дорогая! – сказал священник, который вошел в комнату как раз в тот момент, когда Элис произносила свою последнюю фразу. – И миссис Касталлак подождала, пока не пройдет третий срок, выселив его только тогда!

– Да, но все равно это был плохой поступок, дедушка! К счастью для Джареда, Адриан, его брат Джосс купил ему ферму и землю в Морве, поэтому все окончилось хорошо, но если бы у Джосса не было денег тети Клариссы…

– Элис, дорогая! Незачем в это вдаваться…

– Да, но, дедушка, она ведь отдала ему все свои деньги, когда они поженились, ведь правда?

– Это не наше дело, дорогая, ты знаешь так же хорошо, как и я.

Мне было жаль, когда я не смог более проводить воскресные вечера в доме священника в Зиллане – в середине января я уехал в школу и вернулся в Пенмаррик только в конце марта. Когда я в следующий раз увидел Корнуолл, весна была уже в разгаре, обочины дорог полыхали цветами, и солнце освещало блеклый пейзаж вплоть до самого темного, блестящего моря.

5

Следуя установившейся традиции, Маркус несколько месяцев провел за границей, а в сентябре вернулся в Англию на свадьбу Марианы; когда я приехал в Пенмаррик в конце марта, он был в Париже. Мариана отправилась в Лондон, чтобы провести светский сезон в городском доме со своей дуэньей, папа тоже был в отъезде в городе по свадебным делам. В Пенмаррике Жанна и Элизабет обсуждали платья подружек невесты, а Джан-Ив, который не собирался оставаться в стороне, приставал ко всем с требованием сделать его одним из пажей, несущих шлейф невесты. В отсутствие папы Уильям был так занят делами усадьбы, что я мало его встречал. Вскоре, когда Хью вернулся из Харроу и возобновил ежедневные поездки на ферму, мне прискучило одиночество, и однажды, скорее от скуки, чем по какой-либо другой причине, я осторожно поехал за ним через пустошь в Зиллан.

Мне было любопытно посмотреть на ферму, которую миссис Касталлак предпочла Пенмаррику. По всей видимости, это была необычная ферма. Я не собирался идти до самых ее стен, но мне казалось, что будет интересно объехать ее на некотором расстоянии, к тому же мне надоело читать, а погода так и звала выйти на улицу.

Я отправился следом за Хью. Выезжая из Сент-Джаста, по пути к Морве, да и свернув налево и поехав по горной тропке, ведущей к пустоши, он ни разу не обернулся.

Полуразвалившийся указатель у тропки гласил: «К Чуну, Зиллану и шахте Динг-Донг», и неожиданно я оказался в самом сердце Корнуолла. Раздолье пустоши дышало памятью об исчезнувшей цивилизации, пик утеса Кениджек возносился черным гранитом в безоблачное небо. Мы ехали и ехали, местность была дикой, доисторической, заброшенной. Вереск и папоротник-орляк перешептывались под соленым ветром с моря, а вдалеке, под нами, на побережье выделялись мыс Пендин и моторные дома Оловянного Берега.

Мы добрались до конца горного кряжа. Вид оттуда был удивительный. На юг – до горы Сент-Майкл, поблескивающей в просторе залива Маунтс, на север – до Морвы и моря, на восток – до моторного дома шахты Динг-Донг, а на запад – до могучей крестовины утеса Кениджек. Прямо напротив меня, еще дальше по кряжу, Хью и его лошадь, казалось, медленно таяли за нагромождением изъеденных ветром скал.