Текст книги "Детективы Столичной полиции. История. Методы. Личный состав"

Автор книги: Светозар Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Первым (а часто и единственным) шагом, предпринимавшимся после совершения воровства или мошенничества, было составление и распространение по дивизионам ориентировки (route forms) – информации, содержавшей более-менее точное описание человека, подозреваемого в преступлении, и описание или хотя бы перечень украденного имущества.

С конца ХIХ века в ориентировки изредка стали включаться фотографии и даже описание следов, оставленных преступником на месте преступления, но такие описания не предполагали при составлении никакой системы и, как правило, были совершенно бесполезны для обнаружения преступника. Описание примет разыскиваемого в ориентировке выглядело примерно так:

Объявление о розыске вора-рецидивиста Майкла Оструга в «Полицейской газете», 1888

«Разыскивается за грабеж со взломом на Ноттинг-Террас, 33, Сент-Джонс-Вуд, 10-го числа с. м., мужчина около 35, рост 5 ф. 6 д., волосы темно-русые, глаза голубые, усы светлые, носил, когда его видели в последний раз, черный котелок, коричневое пальто, серые штаны и ботинки на шнуровке.»

Предполагалось, что патрульные констебли, встретив в обходе подозрительного человека, сравнят его с описанным в ориентировке человеком и задержат, если его приметы будут совпадать с приметами разыскиваемого. Однако перед выходом из участка констебль прочитывал несколько десятков подобных ориентировок, отличавшихся друг от друга только цветом волос и глаз и указанной величиной роста, при том что приметы большинства ориентировок соответствовали более-менее точно двум из пяти встреченных им на улице мужчин.

Описание украденной собственности тоже не отличалось особой толковостью. Вот, к примеру, одно из них:

"Кошелек коричневой кожи, содержащий четыре соверена, три полусоверена и кое-какое серебро; пара мужских ботинок; золотые часы 15 карат и цепочка-альберт; шесть серебряных ложек со скрипкообразными ручками и коробка с 50 сигаретами."Если ценность украденного была велика, а сама кража, не дай Бог, была одной из череды уже совершенных, детективы прибегали к услугами широкой сети осведомителей, вербовавшихся ими среди преступных классов.

Источники информации в Скотланд-Ярде делили на две категории: доносчики и осведомители.

Доносчик (infomer) – это человек, который сам был вовлечен в совершение преступления, но ради собственной безопасности он превращался в "свидетеля со стороны королевы", т. е. доносил на своих сообщников.

Осведомитель (informant) – "copper's nark", "полицейский стукач", он же просто "nark" или "нюхач" (nose), был скромным и более-менее постоянным помощником детектива, который получал плату за предоставляемые им полиции сведения.

Во времена Шерлока Холмса уже мало кто из детективов полностью полагался на информацию, полученную от осведомителей, в отличие от старого Детективного департамента, когда фабрикация свидетельств на основе сведений от осведомителей была обычным делом.

Большинство детективов Департамента уголовных расследований осознавало, что "стукачи" склонны превращаться в провокаторов ради достижения обвинительного приговора и получения платы за него, и к ним следует относиться с осторожностью. Когда Фредерику Уилльямсону предложили выбрать, кого бы он предпочел использовать в оперативных целях – "предателей" или "шпионов", т. е. доносчиков или осведомителей, Уилльямсон безоговорочно выступил за первых: "предатели…, я думаю, довольно честны по отношению к вам, потому что они полностью находятся в ваших руках".

О своих осведомителях полиция предпочитала не распространяться, и их существование для публики отражалось разве что в словах, произносившихся констеблем при выдвижении обвинения в полицейском суде: "По информации, которую я получил: ".

Часто украденное имущество просто не получалось найти или его невозможно было опознать, как это происходило в случае, если были украдены деньги (для опознания их надо было по крайней мере специально как-то пометить еще до свершения кражи). Даже если детективам удавалось опознать украденную вещь и проследить ее к определенному человеку, обладание этим имуществом могло быть презумпцией доказательства его вины, но оно ни в коем случае не служило доказательством этой вины: человек мог быть невинным ее обладателем, купившим вещь у вора или у одного-двух промежуточных владельцев. Он мог найти ее, или она могла быть отдана ему. Поэтому, хотя опознание украденного имущества и прослеживание его к вору могло быть ценным свидетельством в тех случаях, когда это можно было осуществить, столь же часто оно могло быть ничего не стоящим или даже вводить в заблуждение.

Широкие возможности британской прессы викторианская полиция использовала довольно скудно. С самого своего создания отношения между Столичной полицией и прессой имели очень сложный характер.

Первые комиссары Роуан и Мейн следили за всеми газетными сообщениями, высказывавшими критику в адрес полиции, и требовали от суперинтендантов рассмотрения претензий и докладов о их правомерности. Основываясь на этих докладах, комиссары требовали от газет либо исправления или опровержения неправильной информации, либо принимали меры для искоренения должностных преступлений в полицейской среде.

В дальнейшем старший инспектор исполнительного отдела в центральном управления комиссара в Скотланд-Ярде ежедневно просматривал все газеты и "предоставлял все извлечения, касающиеся обязанностей полиции или поведения любого человека в полицейских силах." Детективов во взаимоотношениях с прессой интересовали более приземленные вопросы, ведь им приходилось иметь дело с осуществленными преступлениями, а уголовная хроника была одним из самых важных направлений в газетных публикациях того времени.

Вот тут возникало противоречие между взаимными интересами детективов и газетных репортеров с одной стороны, и должностными инструкциями с другой. Говард Винсент прямо запрещал всякие контакты с прессой:

"Полиция не должна ни при каких обстоятельствах предоставлять какую-либо информацию вообще джентльменам, связанным с прессой, относительно дел в пределах полицейского знания, или относительно обязанностей, которые будут выполнены, или полученных распоряжений, или общаться в любой манере, прямо или косвенно, с редакторами или репортерами газет по любому вопросу, связанному с общественной службой, без четкого и особого разрешения.

Малейшее отклонение от этого правила может полностью уничтожить совершение правосудия и расстроить попытку вышестоящих чиновников продвинуть благосостояние общественной службы. Индивидуальная заслуга неизменно будет признана должным образом, но чиновники, которые без полномочий на то предают гласности открытия или ход дела, намереваясь произвести сенсацию и тревогу, показывают себя совершенно не достойными своих постов."

Когда обстоятельства складывались так, что излишняя публичность могла навредить делу, полиция дружно хранила гробовое молчание, и репортерам приходилось самим отыскивать источники информации о совершенном преступлении и о ходе расследования.

Это особенно ярко проявилось осенью 1888 года во время истерики в прессе во время череды зверских убийств в Восточном Лондоне, приписанных Джеку Потрошителю, когда журналисты следовали за детективами буквально по пятам, вычисляли найденных полицией свидетелей, а потом брали у них интервью. Полиции пришлось даже инспирировать через некоторые информационные агентства заведомо ложных заметки, призванные отвлечь внимание от наиболее многообещающих направлений, по которым двигалось расследование.

Особо ретивых репортеров, лезших не в свое дело, полицейские власти пытались прижать к ногтю, как это можно видеть в истории однофамильца верного летописца Шерлока Холмса, Аарона Уотсона, работавшего в начале 1880-х годов на "Пэлл Мэлл Газетт" и получившего редакционное задание прояснить вопрос с молодежными уличными бандами, существование которых полиция отрицала. После сделанного Уотсоном на страницах газеты заявления о том, что он нашел подтверждение существованию таких банд, он был приглашен Говардом Винсентом в Скотланд-Ярд на разговор, на котором присутствовал и комиссар Хендерсон.

"Это была неприятная беседа в большой длинной комнате старого Скотланд-Ярда, – вспоминал позднее Уотсон. – Я ощущал, что подвергался допросу на французский манер с целью вытянуть из меня признание, которое могло быть сообщено моему редактору мне во вред, последующим разрушением его веры в мою правдивость. Однако допрос, которому я подвергся, был спокойным по своей манере. Это была, конечно, почти кошачья вежливость."

Тем не менее многие детективы имели постоянные связи с репортерами уголовной хроники, тайно снабжая тех подробностями происшествий в надежде на то, что это может привести к идентификации преступника или даже аресту, а репортеры, в свою очередь, никогда не выдавали своих источников и старались не позволять себе в высказываниях о полиции ничего лишнего.

Когда "Ивнинг Ньюс" предложила одному журналисту написать о полиции серию критических статей, это оказалось для него трудной задачей: "Я был острожен, чтобы не оскорбить доверие людей, с которыми я сотрудничал в течении многих лет в самом дружеском духе – полицию".

Выданный магистратом ордер на арест по обвинению в нарушении общественного порядка

Когда детективы все-таки вычисляли преступника, его следовало арестовать. В правилах производства ареста скрывалось еще одно различие между фелонией и мисдиминором. В значительной части фелоний, арест производился без ордера от магистрата, кроме того, согласно общему праву, неизменно подтверждаемому позднейшими статутами, в том числе «Законом о преступлениях против личности» 1861 года, арестовать преступника, совершающего тяжкое уголовное преступление, мог любой человек.

В случае уже совершенного уголовного преступления можно было арестовать человека, подозреваемого в том, что именно он виновен. Основания для подозрений должны были быть такими, чтобы заставить "любого разумного человека, действующего бесстрастно или без предубеждения, полагать, что арестованный человек виновен в преступлении".

Арест частным человеком другого за мисдиминора рассматривался общим правом как неправомочный, и арестовавший рисковал сам оказаться в роли ответчика, если только арестованный не совершал своего преступления во время ареста. Нужно сказать, что английская полиция находилась несколько в ином положении, чем полицейские силы стран континентальной Европы или России, не только по части открытия уголовного преследования, но и по своим арестным полномочиям, ибо полномочия, которые закон предоставлял британским полицейским сверх того, что позволяло обычное право рядовым гражданам, по сравнению с континентом были минимальными.

Производя арест по обвинению в совершении фелонии, изложенному другим лицом, констебль освобождался от ответственности за необоснованный арест, даже если в действительности преступления не было или арестованный был невиновен. Однако если констебль действовал по собственной инициативе, он должен был доказать фактическое совершение преступления, как если бы был частным человеком. Констебль мог, предварительно представившись, законно вмешаться, чтобы предотвратить нарушение общественного порядка или успокоить хулиганов, и мог арестовать и представить перед судом любого человека, подвергающего порядок опасности (если только это не были просто праздные угрозы).

Однако любой частный человек точно также мог арестовать участника драки во время хулиганства и удерживать его, пока тот не остынет и не угомониться, а затем передать его констеблю; любой человек мог арестовать хулигана, проявляющего намерение возобновить хулиганство, и его оправдали бы за задержание того, кого он видел подвергающим порядок опасности.

Констебль мог произвести арест по обвинению в совершении уголовного преступления в любом месте в любое время дня и ночи, и, в случае измены, фелонии или нарушения общественного порядка, в воскресенье.

В некоторых случаях он мог даже взломать дверь в доме, но к таким действиям все полицейские и судебные руководства призывали обращаться только в крайнем случае и только после объявления о своем намерении это сделать. Двери могли быть выставлены для ареста человека, совершившего фелонию или нанесшего опасную рану, либо для предотвращения совершаемого убийства, либо если на виду у констебля (или в пределах слышимости) там была учинена драка, а также в случае попытки укрыться в доме с целью избежать законного ареста.

В последнем случае судьи на непрерывную после совершения преступления погоню отводили констеблю не более трех часов, время более трех часов считалось уже слишком продолжительным и для продолжения преследования требовался ордер магистрата. В целом, двери не могли быть взломаны по ордеру, за исключением ордера, выписанного за совершение фелонии или в связи с разумным подозрением в свершении оной, а также для водворения порядка или обеспечения хорошего поведения.

В любом случае, где одной из сторон была королева, такое право непременно давалось. Частному лицу запрещалось взламывать двери, кроме как ради предотвращения убийства.

Арест по подозрению

Рисунок из газеты «Pictorial News», 1888

Допрос арестованного, как указывал Андерсон, был одним из наиболее болезненных с юридической точки зрения для полиции. Обвиняемый имел привилегию не свидетельствовать против себя самого, поскольку с точки зрения состязательного процесса он был стороной, участвующей в споре, а раз так, дача показаний была не его обязанностью, а его правом.

Однако с точки розыскного процесса обвиняемый был источником доказательств, когда давал показания по предмету доказывания. Эта двойственность положения подсудимого привела к тому, что ответчик был признан вообще "некомпетентным" свидетельствовать на суде. Но до того как полицией предъявлялось обвинение подозреваемому, с ним можно было обходиться как с обычным свидетелем, и часто это был единственный шанс для детективов получить от него необходимую для дальнейших розыскных мероприятий информацию.

При этом было бы наивным полагать, что полицейские чрезмерно церемонились с преступниками на допросах. Поскольку полиция выступала в качестве предъявителя уголовного иска, ее действия были направлены на получение обвинительных доказательств, и хотя пытки были запрещены, весьма обычными, особенно до реформ Винсента, были грубое обхождение с молчавшими подозреваемыми с целью вынудить их к признанию и угрозы использовать их отказ отвечать на вопросы как доказательство против них.

Сдерживало полицию только право судей самим решать, доверять ли показаниям полицейских чиновников и допускать ли собранные ими свидетельства в качестве доказательств. Проблема с исключением подготовленных полицией материалов из доказательств оказалась настолько велика, что в 1881 году Говард Винсент составил и издал "Полицейский кодекс и руководство по уголовному праву", многословное и поучительное введение к которому под названием "Обращение к констеблям при исполнении обязанностей" написал известный судья сэр Генри Хокинз из Высокого суда правосудия.

Одной из главных целей этого издания было дать полицейским детективам руководство по допросам подозреваемых, и в течении всей деятельности Шерлока Холмса книга Винсента, несмотря на множество недостатков, была наиболее авторитетным справочником по этому вопросу.

Только в 1912 году ему на смену пришли "Правила судей", появившиеся в ответ на требование министра внутренних дел от судей королевской скамьи выпустить разъяснение правил проведения арестов и допросов подозреваемых, которые бы позволили полиции избежать недопустимости любых свидетельств, собранных ею. Большей частью эти правила основывались на уже опробованной полицейской и судебной практике, существовавшей в предыдущие десятилетия.

"Эти правила не имеют силу закона, – разъяснял в 1918 году судья Высокого суда Дж. Лорен в деле "Король против Воисина". – Они – административные указания, соблюдение которых полицейские власти должны предписать своим подчиненным как способствующих справедливому отправлению правосудия. Важно, чтобы они так и делали, поскольку заявления, полученные от арестованных вопреки духу этих правил, могут быть отклонены судьей, председательствующим на процессе, в качестве свидетельства."

Но даже "Правила судей" сохранили двойственное толкование многих важных вопросов. Так, с одной стороны, они разрешали полиции, сделав предостережение, допрашивать без предъявления обвинения любого человека в целях обнаружения того, кем было совершено преступление. И в то же время формально правила не признавали за полицией юридического права задерживать и подвергать допросу до предъявления обвинения, а после предъявления обвинения прямо требовали повторить предостережение и запрещали какие-либо допросы обвиняемого, кроме как в исключительных случаях.

Исключение ответчиков из участия в уголовном процессе доставляло неудобства не только полиции, но и защите, поэтому в "Акте о поправках к уголовному закону" 1883 года практика, когда ответчик мог давать свои показания на суде, не принося присяги, уже признается как действительная (хотя на судах квартальных сессий и в Верховном суде ответчик мог это делать только с 1891 года).

К 1898 году свидетельствование на суде ответчиков, при сохранении права на молчание, в свою защиту распространилось на все преступления, поэтому "Закон об уголовных свидетельствах" 1898 года отменил возможность делать заявления не под присягой и предоставил обвиняемому право выступать в качестве свидетеля и давать показания.

Этим же законом добровольное признание подсудимого, сделанное в полиции, было признано доказательством, годным для обоснования обвинения при свидетельствовании о нем полицейского в суде. Право на молчание при этом сохранялось, но если подсудимый готов был повторить признание во время самого судебного процесса, тогда он допрашивался как свидетель и нес уголовную ответственность за дачу ложных показаний и за отказ отвечать на вопросы суда.

© Светозар Чернов, 2009

Часть 3

Первой судебной инстанцией, перед которой представал арестованный, был суд магистратов (в Лондоне они назывались полицейскими судами). На то, чтобы доставить подозреваемого к магистрату, полиции отводилось не более суток.

Главной целью предварительного следствия, проводимого магистратом, было удостовериться: предъявлены ли обвинителем достаточные причины для содержания обвиняемого под арестом. Если магистрат не считал обвинение достаточно обоснованным для передачи дела в уголовный суд, арестованного обычно отпускали на неделю под "полицейский залог". Через неделю он должен был вновь явиться к магистрату, а полиция за это время – собрать необходимые свидетельства и улики.

Первое заседание нового магистрата: «Обвинялся ли подсудимый в каких-нибудь преступлениях прежде?» Рисунок из журнала «Панч», 1896

Предварительное слушание дела в суде магистратов и решение о передачи дела в суд следующей инстанции начинали собственно судебный процесс. Однако у полиции оставалась по крайней мере еще одна задача: определить – не является ли обвиняемый рецидивистом. Ведь если пойманный и осужденный убийца непременно отправлялся на виселицу – закон не предусматривал за умышленное убийство других наказаний, – грабители и воры получали наказание, сроки которого хотя и были длинными, но все же конечными. После чего преступники возвращались на свободу.

С начала XVIII века и до 1853 года повинных в серьезных преступлениях уголовников (приговоренных к 7 и более годам каторжных работ) ссылали в колонии – сперва в Америку, а потом в Австралию, – откуда тем обратно в метрополию возвращаться не дозволялось. В 1853 году "Закон о каторжных работах" заменил длительные сроки ссылки (транспортации) каторгой в английских тюрьмах из расчета 4 года работ вместо 7 или менее лет транспортации, от 4 до 6 лет каторги вместо 7-10 лет транспортации, 6–8 лет каторги вместо 10–15 лет транспортации, а пожизненная ссылка заменялась на пожизненную каторгу.

Новый "Закон о каторжных работах" 1857 года отменил приговор к транспортации вообще, что вызвало среди британских юристов серьезную озабоченность вопросом рецидивистов (в Англии для их обозначения использовали термин "привычные преступники", habitual criminals).

К этому времени относится возникновение идеи, что особый "преступный класс", состоящий из рецидивистов, притаился в сердце больших городов и был виновен во всех творившихся преступлениях, которой придавался значительный вес в викторианских концепциях о преступности. Один из пионеров криминологии, тюремный капеллан преподобный Уильям Моррисон, в 1891 году утверждал в книге "Преступление и его причины":

"Существует популяция привычных преступников, которая образует отдельный класс. Привычных преступников нельзя путать с рабочим или любым иным классом; это группа людей, которые делают преступление целью и делом своей жизни; совершать преступление – их занятие; они сознательно насмехаются над честными способами заработать на проживание, и должны, соответственно, рассматриваться как класс по характеру отдельный и отличный от остальной части сообщества."

По представлениям Моррисона, этот класс насчитывал 50–60 тысяч человек в Англии и Уэльсе, или 12 % от всех заключенных в английских тюрьмах. Вера в существование "преступного класса" продержалась всю викторианскую эпоху и умерла только с началом Первой мировой войны. Во времена же Холмса в него верили не только обыватели, но и маститые юристы.

Уже в 1868 году для борьбы с "армией преступников" через парламент был проведен "Закон о рецидивистах", предложивший установить минимальный срок каторжных работ в пять лет, а за повторное совершение преступления определить наказание уже в семь лет.

Чтобы не дать рецидивисту избежать более сурового наказания, требовалось каким-то образом устанавливать, был ли обвиняемый судим когда-либо за аналогичное преступление – ведь клеймение преступников уже не практиковалось. С этой целью "Закон о рецидивистах" предписал Скотланд-Ярду составление центрального реестра осужденных, ответственным за который назначался комиссар.

Типы мужчин-рецидивистов

Рисунок из книги майора Гриффитса «Тайны полиции и преступления»

Поскольку «Закон о каторжных работах» 1864 года определил необходимость гласного полицейского надзора за условно-досрочно освобождающимися (именно их английская пресса называла главными виновниками уличных нападений небольших групп бандитов-душителей (гарроттеров), повергших Лондон в настоящую панику в 1862 году – всего в Лондоне было зарегистрировано 97 нападений или «грабежей с насилием», как их назвали в полицейских рапортах), Столичная полиция уже имела небольшой опыт регистрации досрочно освободившихся, которые обязаны были каждый месяц отмечаться и извещать полицию о любой смене адреса.

Первоначально в реестр стали заносить всех осужденных, отчего он так быстро разросся, что стал практически бесполезным из-за невозможности найти в нем нужную информацию. Кроме того, он оказался не столь полезен, как хотелось бы, еще и потому, что был доступен только в Лондоне.

Чтобы обеспечить использование "Реестра рецидивистов" всеми полицейскими силами и тюрьмами королевства, в 1876 году было решено передать его из ведения Столичной полиции в министерство внутренних дел, а архивариусом был назначен председатель совета директоров тюрем для осужденных преступников сэр Эдмунд Дю Кейн.

Чтобы ограничить объем реестра, в него стали вносить заключенных из класса дважды судимых, описанного в разделах 7 и 8 "Закона о предотвращении преступлений" 1871 года (т. е. преступников, совершивших тяжкие уголовные преступления и судившиеся в судах квартальных сессий по обвинительному акту).

Тогда же была осуществлена публикация "Реестра рецидивистов в Англии и Уэльсе за 1869–1876 года", который содержал в алфавитном порядке имена 12 164 человек, с перечислением 21194 приговоров, вынесенных им, а также детальным описанием каждого из преступников и указанием всех известных полиции кличек и фальшивых имен.

Рекордсменкой в этом отношении оказалась Бриджет Кингстри из графства Слайго (Ирландия), имевшая в дополнение к настоящему еще 15 имен и отбывшая наказания по 39 приговорам. Увесистый том, набранный заключенными и отпечатанный в типографии Брикстонской тюрьмы, был переплетен в черную кожу и получил за это прозвище "Черная книга".

Типы женщин-рецидивисток

Рисунок из книги майора Гриффитса «Тайны полиции и преступления»

«Реестр» был разослан по тюрьмам и полициям графств и городов и с тех пор издавался ежегодно. Однако, как указывал Эдмунд Спирман, опубликовавший в 1894 году в журнале «Девятнадцатый век» статью «Известный полиции», печатные реестры не слишком активно использовались для наведения справок, поскольку издание их происходило только раз в год, редко когда раньше сентября, и поэтому, согласно рапорту министерской комиссии (1894), «имя рецидивиста не доступно для полиции в реестрах в течении девяти-двадцати месяцев после его освобождения, хотя это как раз то самое время, когда его, наиболее вероятно, будут разыскивать.»

В дополнение к алфавитному реестру в министерстве составлялся и публиковался "Реестр особых примет", в основу которого была положена классификация преступников не по именам, а по приметам, которые имелись на их телах.

В 1890 году комиссары Тюремной комиссии так описывали работу этой системы идентификации:

"Предположим, под арестом находится человек, который сообщает свое имя как Джон Олбери. Он подозревается в том, что он рецидивист, но не может быть идентифицирован под тем именем, которое он сообщает теперь, или под другим именем, под которым он, как подозревается, должен был отбывать срок, ни в одном из томов "Алфавитного реестра".

Тогда этот человек осматривается, и у него находят длинный шрам на правой стороне лица. Вслед за этим обращаются к Разделу 1 (то есть "Голова и лицо") в "Реестре особых примет" и в томе за 1888 год находят записи тех людей, у которых имеется особая примета подобного характера. Эти имена последовательно упомянуты в "Алфавитном реестре" за тот же год, и общее личное описание и другие особые приметы, записанные в каждом случае, сравниваются, в порядке, обозначенном выше, с таковыми приметами человека, требующего установления личности. Их находят большей частью соответствующими Томасу Риду; и, в частности, находят, что идентифицируемый человек имеет, кроме того, вытатуированный корабль на левой руке и кольцо на указательном пальце левой руки, каковые отметки также носит Томас Рид.

Вслед за этим подается запрос начальнику тюрьмы, из которой был освобожден Томас Рид, о фотографии или о помощи какого-нибудь человека, знакомого с ним; и если предполагаемая идентичность таким образом затем подтверждается, могут быть предприняты должным образом необходимые шаги, чтобы доказать это в суде."

Регистрационная форма для одного из разделов «Реестра особых примет» – раздела «Правая рука»

Однако информация в «Реестре особых примет» часто тоже не имела практической ценности, поскольку ее там было то слишком много, то не было вовсе. В одних случаях требующий установления личности человек не имел никаких особых примет, в других, как, например, в случае вытатуированного на указательном пальце левой руки кольца, реестр перечислял имена тридцати человек с подобной приметой, предоставляя озадаченному детективу выбирать между ними.

Недостатки этих реестров заставили Столичную полицию продолжать вести свои собственные записи имен и особых примет осужденных преступников, а начиная с 1887 года и имен всех преступников, освобожденных после отбывания приговора к каторжным работам.

Полицейские реестры велись в организованной в Скотланд-Ярде в 1880 году для помощи и контроля за осужденными, освобожденными из тюрем условно-досрочно по лицензии, Канцелярии по надзору за осужденными (Convict Supervision Office). Ее первым начальником стал хранитель "Черного музея" инспектор Перси Ним. Кроме алфавитного именного реестра и реестра особых примет (а также отдельного реестра фальшивомонетчиков), полиция стала создавать в качестве приложения к ним альбомы с фотографиями.

Канцелярия по надзору за осужденными

Гравюра из газеты «Illustrated London News», 1883

Первые дошедшие до нас снимки преступников относятся к 1843-44 годам и были сделаны в бельгийской тюрьме Форест, хотя сохранились упоминания, что во Франции какие-то тюремные фотографии были сделаны несколькими годами раньше.

В Англии начало изготовления фотографических снимков с преступников относится к 1854 году, когда начальник Бристольской тюрьмы начал делать амбротипические изображения заключенных, которые проходили через его руки, и вскоре его примеру последовали в других местах заключения.

С 1862 года копии фотографий преступников, сделанные начальниками тюрем, стали периодически отправляться в Скотланд-Ярд, где к 1870 году образовали обширную коллекцию под названием "Галерея жуликов". К этому времени подобные галереи были уже во многих городах мира: в Нью-Йорке (с 1858), в Данциге (с 1865), в Москве (с 1867).

В 1871 году принятый парламентом "Закон о предотвращении преступлений" обязал тюремное начальство снимать фотографические портреты с приговоренных и рецидивистов, которые должны были дополнять "Реестр рецидивистов". Впрочем, уже с самого начала эта система стала давать сбои. Так, комиссар Хендерсон в первом же ежегодном рапорте, опубликованном после принятия закона, называл 12 тюрем, не предоставившем полиции требуемых фотографий, в ответ на что начальник одной из этих тюрем написал в "Таймс" письмо, в котором заявлял:

"во-первых, примите какой-нибудь закон, заставляющий преступников сидеть смирно для снятия с них портрета: и во-вторых, пусть правительство оплачивает половину стоимости работы, и не будет никаких проблем."

Тем не менее дело потихоньку двигалось, и уже в "Британском фотографическом альманахе" за 1870–1872 гг. О.Р.Рейландер попытался сформулировать правила изготовления опознавательной фотографии. Однако единой системы выработано не было. Заключенных фотографировали стоя, от головы и до колен, одеты они могли быть как в обычную одежду, так и в серую тюремную робу с желтыми стрелками, в последнем случае на груди имелись также круглые значки с обозначением тюремного крыла, этажа и номера камеры (например, у Оскара Уайльда в Пентонвиллской каторжной тюрьме был номер CIII.3, что означало камеру № 3 на третьем этаже крыла С.