Текст книги "Три короба правды, или Дочь уксусника"

Автор книги: Светозар Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

И они с Фаберовским поспешили укрыться в буфете. За сегодняшний день они были первыми посетителями. Буфетчик, в длинном белом фартуке и черном пиджаке, с постным лицом проверял на запах блюда, стоявшие на прилавке. Те, запах которых вызывал у него сомнения, посыпались им перцем из ящичка, который он выдвигал из-под низа большой мельницы.

– Вот тут я единственный раз в жизни икрою блевал, – сказал Владимиров, обводя рукою кругом. – А не пропустить ли нам малым делом? Буфетчик, нам с этим господином водочки. Ну, я и перепугался, Степан. Думал, это нас арестовывать будут. А у них тут в Гатчине весело – смотри, как жандармы по платформе носятся, будто потеряли что. Видать, тот горлопан сбежал. Ан нет, споймали. Вон двоих ведут. Один в шубе, вполне приличный господин. А вон еще одного в шубе поймали, а рядом с ним другого, поплоше. Может, тут у них в шубах не дозволено ходить теперь? Ты, Степан, покуда из буфета не выходи. А вон и генеральшу понесли к карете. Ну, наконец-то. Вишь, как ее здесь любят. Кирасир для сопровождения прислали. Ох, опять уронили. Да где ж тут здоровье сохранишь при таком отношении? Человеколюбивей надо быть с государевыми подданными!

На станцию действительно прибыл полуэскадрон кирасир, которые бестолково и хаотично скакали по привокзальной площади, пугая извозчичьих лошадей, мирно дремавших справа от вокзала. Сквозь буфетное окно Артемий Иванович с Фаберовским наблюдали за их странными экзерцициями, размышляя вслух, что бы это могло значить.

– Ну, да нас это не касается! – подытожил их беседу Артемий Иванович. – Давай еще по одной дернем, и на морозец. Времени уже полдень, а нам еще в Дворцовое управление, пропуск к Черевину получать.

Они взяли в буфете еще по стопочке, выпили, крякнули, и вышли на улицу.

– Вот они! – крикнул жандармский ротмистр. – В буфете прятались! Держи их!

Он выхватил револьвер, пальнул в воздух и побежал к воображаемым злоумышленникам. Еще двое жандармов присоединились к нему.

– Кажется, все-таки это по нашу душу, пан Артемий, – неуверенно сказал Фаберовский.

– Может, побежим? – спросил Артемий Иванович.

– Лучше сдаться. У нас же открытые листы.

Однако затем произошло совершенно неожиданное. Услышав выстрел жандармского офицера, кирасиры сперва сбились в кучу, потом командовавший ими корнет с жидкими усиками подал команду «Шашки вон!» и «Марш-марш!!!», сверкнули клинки, и дюжина лошадей понеслась по площади.

– Мама! – промолвил Артемий Иванович и побежал налево, туда, где виднелись деревенские избы и ограда Приоратского парка. Шагов через двадцать, несмотря на тяжелую шубу, поляк обогнал его.

– Если добежим до парка, может быть, спасемся, – крикнул он на бегу.

– Руби их! – услышали они за спиной. – Не дай им в Загвоздки уйти!

Артемий Иванович обернулся. Кирасиры неслись плотной массой, пена падала у лошадей с удил, безумные лица всадников кривились в оскале. Ноги у Владимирова внезапно стали ватными, от страха он не мог сделать больше ни шагу. Скакавший впереди корнет промчался мимо Артемия Ивановича, настиг Фаберовского и рубанул шашкой по спине. Поляк кулем завалился в снег, вылезший в прореху соболиный мех окрасился кровью.

– А-а-а! – закричал в отчаянии Артемий Иванович и взмахнул судком. Наполненная свиными котлетами, жареной картошкой с каперсами, пикулями и спаржей мельхиоровая посудина описала в воздухе полукруг и смертельный удар, направленный кирасиром в голову Артемия Ивановича, не состоялся. Шашка глухо звякнула и улетела в сугроб. Последнее, что запомнилось ему, прежде чем он впал в безумие, было растерянное простецкое лицо кирасира, внезапно оказавшегося без оружия.

– Лягай! – завопил Артемий Иванович, размахивая судком. – Здесь бомба! Сейчас е…! Всех положу! Лягай, кому говорят! Все, бросаю!

Артемий Иванович зажмурил глаза, ожидая удара шашкой, но его не последовало. Он открыл глаза и увидел, что все кирасиры как один спешились и лежат плашмя, уткнувшись рожами в снег. Не переставая вращать над головой судком, он оглянулся и с облегчением увидел, что поляк стоит на четвереньках и ищет в снегу очки. Чуть дальше был виден корнет, мчавшийся среди домов Большой Загвоздки. Доскакав до последней избы, он сиганул с лошади прямо через забор и исчез. Раздался бешеный лай собаки.

Артемий Иванович подбежал к Фаберовскому и помог ему встать.

– Ну, как ты, Степан? – со слезами в голосе спросил он.

– Не вем, не вем… – бормотал поляк, обводя вокруг безумным взглядом.

– Бежим скорее, пока эти не прочухали, – сказал Артемий Иванович, поднял из снега очки, надел их поляку на нос и потащил его к парку.

Кирасиры быстро поняли, что пока взрыва не будет, вскочили на ноги, а затем и вернулись в седла. Артемий Иванович вновь принялся вращать над головой свой судок, но это было и не очень нужно. Кирасиры нагнали беглецов, однако приближаться ближе, чем на пять шагов не решались, хотя и размахивали воинственно шашками. Постепенно крики и вопли Артемия Ивановича оказывали на них все меньше влияния. Двое особенно отважных проехали вперед и преградили им путь в Большие Загвоздки.

– Все, взрываю! – бессильно сказал Артемий Иванович и сел на снег. Рядом плюхнулся Фаберовский.

– Рубай, рубай их! – раздался со стороны Загвоздок боевой клич, и к ним помчался корнет с воздетой над головой шашкой.

Поляк забормотал что-то по-латыни, Артемию Ивановичу тоже пришла на ум мысль помолиться, и он с криком «И хлеб наш насущный даждь нам днесь!» сдернул крышку с судка. Кирасиры, уже готовые зарубить затравленных беглецов, осадили коней назад, а лошадь корнета, только что мчавшегося, словно один из всадников Апокалипсиса, шарахнулась в сторону. Из ворот парка с гиканьем выскочили четверо казаков с пиками наперевес во главе с бородатым урядником.

Артемий Иванович и поляк хорошо знали этого урядника: звали его Стопроценко и был он одним из самых довереннейших лиц генерала Черевина в Собственном конвое. Стопроценко тоже узнал их и велел казакам окружить обоих и оттеснить кирасир от греха подальше. Артемий Иванович закрыл крышку судка и загреб рукавицей снег – ему страшно хотелось хоть чем-нибудь смочить пересохшее от страха горло. Кирасиры ярили своих коней, корнет страшно ругался и размахивал шашкой, прибывшие, наконец, к месту событий жандармы тоже не добавляли спокойствия, тем более, что ротмистр то и дело стрелял в воздух, пока в барабане револьвера не кончились патроны, но Стопроценко был неуступчив и страшен молчаливой уверенностью в своих казаках.

Из парка выехали крытые черные дворцовые сани с двуглавым орлом на стеклах фонарей, остановились напротив беснующихся кирасир и жандармов, из них вылезли два человека в штатском, подхватили корчившегося на снегу Фаберовского и оттащили в экипаж. Затем последовала очередь Артемия Ивановича с судком. Штатские уселись на запятках и сани в сопровождении конвойных казаков укатили в парк, оставив кирасиров и жандармов в недоумении и растерянности. В парке сани остановились.

Похожий на старого ворона свитский генерал, сидевший в санях, приоткрыл дверцу и велел Стопроценко, тотчас подъехавшему ближе:

– Отконвоируй этих молодцев в казарму. А то, видать, кирасиров сегодня на подвиги тянет, как бы Загвоздку не спалили. Я сейчас тоже подъеду.

– Степан, да очнись же! – затормошил Фаберовского Артемий Иванович. – Мы спасены! Это – генерал Черевин.

– Какого черта вы здесь делаете? – раздраженно спросил Черевин.

– Как перед Истинным: спаситель вы наш! – Артемий Иванович от избытка чувств бросился целовать руки генерала, потом в экстазе укусил его в плечо и запечатлел благодарственный поцелуй на сизом генеральском носу.

– Господи, да что же вы меня, как левретка какая, обслюнявили!

Черевин вытер нос изъятым из-за обшлага шинели платком.

– Что с ним?

Генерал помог Артемию Ивановичу перевалить сидевшего без чувств на полу саней поляка животом на сидение. Шуба его была рассажена от ворота до пояса, но кровь уже запеклась, замерзла и перестала течь.

– Его счастье, что в гвардии холодного оружия не точат, – сказал Черевин. – Рана ерундовая, но надо в госпиталь, как бы гангрены не было. Останетесь с ним в госпитале, а я казаков для охраны пришлю. Потом я за вами заеду. А что это у вас за предмет?

– Еда-с, ваше превосходительство. Кушанье. Не извольте побрезговать. – Артемий Иванович открыл судок и достал оттуда верхнюю миску со свиными отбивными. Миской ниже картошка перемешалась со спаржей и соусом, так что выглядела очень неаппетитно, а вот отбивные генерал одобрил, в мгновения ока лишив Артемия Ивановича с Фаберовским обеда.

Поляк был отвезен в Дворцовый госпиталь, где ему наложили швы, перебинтовали и уложили на свободную койку в приемном покое. Тут же в приемном покое лежала и генерал-майорша Сеньчукова, лишившаяся языка и частично парализованная, но, как уверял Артемия Ивановича фельдшер с клизмой, вполне еще полная жизненных соков.

– Вот ведь, Степан, – сказал Артемий Иванович. – Никто нашего подвига с тобой не оценит. Тебя вот едва до смерти не зарубили, а я, подобно Самсону с его ослиной челюстью, полвзвода гвардейских кирасир судком с котлетами уложил! Надо было саблю с собой взять, уж тогда бы ни один живым не ушел!

Черевин приехал в госпиталь только через час. Артемий Иванович помог Фаберовскому сесть в сани, и они в сопровождении Стопроценко и его казаков поехали в сторону дворца.

– Так скажите мне, чего вас сюда принесло? – спросил Черевин.

– А мы к вам с важными сведениями ехали, – сказал Артемий Иванович и подробно объяснил все, что с ними произошло со времени их первой встречи с Дурново.

– Хм… Значит, говорите, заговор…

– Да-с, ваше превосходительство. Так прямо при Фаберовском и сказали: «На этот раз мы Его Величество Александра Александровича покараем!»

– Интересная история получается. Вы ко мне ехали, а вас хотели изрубить… Нет, не просто задержать, а изрубить. Насмерть! Такой приказ был отдан кирасирам.

– Да чем же мы этим кирасирам не угодили?! – воскликнул Артемий Иванович.

– Личное распоряжение великого князя Владимира Александровича генералу Боборыкину – любым способом не дать вам добраться до дворца. Я еще выясню, причем тут жандармы… Видимо, ни при чем, так как это они сообщили мне, что вас упустили, несмотря на просьбу из Петербурга задержать для выяснения личности, и о том, что за вами на вокзал прибыл целый отряд кирасир. Похоже, что Дурново действительно на что-то такое наткнулся. Только зачем он бразильца сюда приплел? Ну, да мы с этим разберемся. Сейчас я отвезу вас на Балтийский вокзал, оттуда и езжайте в город. Стопроценко вас посадит. А завтра я сам в Питер приеду, и вы ко мне явитесь, изложив все на бумаге. Дом мой на Сергиевской, где австрийское посольство. А потом установим наблюдение за капитаном.

29 декабря 1892 года, вторник

* * *

С утра, получив у Луизы починенную ею на живую нитку шубу, герои великого гатчинского переполоха отправились к Черевину. Большую часть дома 10 по Сергиевской, – трехэтажного особняка пышной архитектуры, с колоннами, завитушками и длинным балконом на втором этаже, – занимало австрийское посольство. Сам же генерал, когда вырывался из Гатчины, ютился в полуподвальной квартире первого этажа, окна которой располагались на довольно редкой для Петербурга высоте – подоконником на уровне пояса. Изнутри во всех окнах стояли заборы из бутылок от портвейна.

Им открыл дверь пожилой денщик, достал из своей каморки метлу и бесцеремонно обмахнул с них снег с головы до ног. Низкие сводчатые потолки и подвальная сырость придавали квартире вид крепостных казематов. По общей неустроенности и разношерстной мебели было видно, что живут здесь наездами, время от времени. Денщик снял с поляка шубу и повесил на вешалку, обыскал сперва Фаберовского, а затем и Артемия Ивановича, и провел их в комнату, служившую Черевину гостиной. Вся меблировка состояла из большого казенного кожаного дивана с брошенной на него шинелью, и одинокого круглого стола, рядом с которым стоял желтый кожаный сундук с обитыми железом углами. До прихода посетителей денщик как раз был занят тем, что доставал из него мундиры и вешал на распялках в шкаф.

– Кто там, Карп? – раздался из спальни голос Черевина.

– Видать по всему – те двое, которых ваше превосходительство дожидаетесь, – сказал Карп, возвращаясь к сундуку.

– Давай их сюда, пока Секеринский не пришел. Всю ночь я над вашим делом думал. Ум за разум заходит. Даже не пил ничего специально. Ничего не понимаю. Распоряжение великого князя убить вас было, тут ничего не попишешь. Но зачем? Бомбы у вас не было, да и быть не могло, котлеты были не отравленными… Кстати, у вас больше не осталось? – Он кивнул на пустой судок в руке Артемия Ивановича.

– Ваше превосходительство, осчастливьте приказать за котлетами! Мигом слетаю! – воскликнул тот. – Два шага от вас, на Шпалерной. Кухмистерская Петра Владимирова. Мой будущий тесть…

– У нас мало времени, – сказал Черевин. – С минуту на минуту явится Пинхус, вы останетесь здесь и будете делать вид, что вас здесь нет.

– Кто-с? – переспросил Артемий Иванович.

– Полковник Секеринский, начальник Отделения по охранению общественной безопасности. Пинхусом его в жандармском корпусе прозвали за происхождение из крещеных жиденят. Хочу, чтобы он мне кое-что разузнал, но во все я его посвящать не буду. Союзников-то в таком деле найти почти невозможно, за сумасшедшего сочтут…

Звонок в дверь прервал его. Полковник Секеринский прибыл с большим объемистым портфелем, и генерал удалился в гостиную, задернув за собой портьеры. Сквозь щель между ними можно было видеть, как Секеринский сел на диван и стал докладывать о положении дел в городе и о текущих дознаниях, перелистывая на столе бумаги в толстой папке. Все это время Черевин беспокойно ходил по комнате, потом наклонился над полковником и спросил:

– А о покушениях на жизнь Государя никто не замышляет?

Снисходительная улыбка мелькнула на губах полковника, презиравшего старого и вечно пьяного солдафона.

– Как обычно, – сказал он. – Надворный советник Стельмах прислал с Пряжки ежегодное требование для безопасности снять на время праздников все церковные колокола, дверные колокольцы и поддужные бубенцы… Вот утверждение о том, что наш посол в Швеции намеревается перевезти из Упсалы в Петербург заговоренный скелет дьяка Катошихина для тайного изведения императорской семьи… Чертежи паровой блиндированной кареты для Их Величеств с кирпичными стенами… Заговор водолазов из Гвардейского флотского экипажа – это на водосвятие… А это, позвольте, что? «Из верхней палаты»? «На днях в Гребном канале была не по сезону рано выловлена гигантская корюшка двух саженей длиной и весом восемьдесят пудов с железными лужеными губами, которая была выращена нигилистами в Дании и тайно перевезена на английском пароходе в Гельсингфорс…» Тьфу, это тоже с Пряжки! Вот еще два письма из Бурашовской колонии: адская машина в виде царского самовара и поднятие в воздух Аничкового дворца при помощи воздушных шаров. Это Тверское земство вообще красное, давно пора их разогнать. Письмо из Цюриха от некоего Раздьяконова, который утверждает, что его соседи варят в подвале динамит, но если ему презентуют 250 рублей, он готов запереть их в подвале с поличным и сдать полиции… А вот анонимное письмо о том, что двое злоумышленников, скрываясь под фамилиями Фаберовский и Владимиров, выселили академика Кобелевского из его квартиры на четвертом этаже в доме на Конюшенной, с целью сделать оттуда подкоп под Мойкой и Министерством иностранных дел прямо к подножию Александровской колонны, с тем, чтобы обрушить ее прямо на балкон Зимнего дворца. Я как воспитанник Корпуса топографов без всякой рулетки скажу – не достанет. Да, собственно, вот, пожалуй, и весь мой список злоумышлений на жизнь Государя.

– Мой список несколько не совпадает с вашим, господин полковник, причем в части, не имеющий отношения к известиям из психиатрических лечебниц.

Улыбочка на лице Секеринского мгновенно сменилась некоторой растерянностью.

– Вам что-нибудь известно о произошедшем вчера на Варшавском вокзале в Гатчино после прибытия десятичасового поезда?

– Положительно ничего, ваше превосходительство.

– Так узнайте! Вчера чуть не убили двух петербургских обывателей, прибывших ко мне с важнейшим сообщением. Кстати, у вас есть свои люди в Гвардейском штабе?

– Есть один, капитан Сеньчуков, получает сорок рублей в год. Пишет доносы на своего тестя, служившего прежде в интендантском ведомстве, да о том, что начальник штаба Скугаревский ворует казенное мыло из клозетов. А сам, между прочим, тот еще тип – у меня на Гороховой мыло себе домой пытался утащить, да его за руку мой чиновник для поручений Аполлон Соколов поймал. Тоже на мыло нацелился – я только что специально новый кусок положил (кокосовое, с глицерином), а тут соперник-с. Невозможный народец, мыло приходится на четыре куска резать – иначе все прут.

– С Богом, с Богом, – махнул рукой Черевин. – Ступайте, полковник. И как узнаете что – сразу же с докладом ко мне.

Генерал вернулся в кабинет и велел Карпу подать чаю с лимоном ему и гостям.

– Хитрая рожа этот Пинхус, специально идиотом прикинулся, чтобы его не взгрели, – сказал он. – Проспал вчерашние события, а теперь крутится. Я помню, через полгода после назначения в Охранное начальником уехал он в Ново-Ладожский уезд к приятелю, а тут его неожиданно хватились. Стали над ним в сферах тучи сгущаться, так он как-то пронюхал об этом своим большим носом, и тут же в жандармское управление поступает телеграмма: поймали на станции Волхов двух злоумышленников, мужчину и женщину, с 16 пудами динамита. Генерал Оржевский, Дурново и товарищ прокурора в четыре утра экстренным поездом сей же час выезжают на место, а Пинхус уже там распоряжается. Дескать, раньше всех поспел. Правда, злоумышленники не злоумышленниками оказались, да и динамита никакого не было. Но Пинхусу благодарность, тем более, что на станции уже закуска была приготовлена. А вы тоже хороши! За что академика из квартиры выгнали?

– Так он прямо над послом живет! – сказал Артемий Иванович. – Мы уже и с посольским переводчиком знакомство завели.

– Ах, ловкачи! – покачал головой Черевин. – Этот ваш бразилец – самое непонятное во всей вашей истории. Ну, какое отношение может иметь он к заговорщикам, если даже таковые существуют? Он в Петербурге-то с восемьдесят восьмого года, пересидел здесь свою революцию, через три дня вновь представляться Государю будет. А?

– Может, он своими бразильскими алмазами революцию финансирует? – предположил Артемий Иванович. – У них у самих теперь республика, императора своего под зад ногой, извините-с.

– Чушь все это, – сказал генерал. – Он никогда ни о чем, кроме баб, не помышлял, я его знаю. Я вот другое подумал. Вы завели знакомство с переводчиком. Что вы можете о нем мне сказать?

– Очень подозрительная личность, ваше превосходительство.

– Кстати, капитан Сеньчуков, который у Пинхуса мыло ворует, не тот ли, за которым вы следите?

– По всему видать – тот, – ответил Фаберовский.

– Уж не на роль ли Клеточникова определили его заговорщики в Охрану? – задумчиво произнес Черевин. – И с бразильцем связан… Нельзя доверяться сейчас Секеринскому, если у него в Отделении шпионы могут быть. Карп, сообрази нам перекусить чего-нибудь… Нет, я не хочу кашку, я же вчера не пил ничего – я думал! Ты что утром от Варгунина принес? Ветчину с зеленым горошком? Ну, так мечи на стол. Кстати, господа, вы сны толковать умеете? А то мне сегодня сон странный приснился: разговариваю я с Государем об изменении нашего черевинского фамильного герба. Государь мне и говорит: «Давайте, говорит, Черевин, мы вам по белому полю змия зеленого пустим, святым Георгием пронзаемого». К чему бы это?

– К чинам, – не задумываясь, ответил поляк.

– К милости царской! – расцвел Артемий Иванович.

– А чем пронзает: пикой или как в прошлый раз – штопором? – встрял Карп. – Если со штопором, то известно, к чему.

– К чему же?

– Опять чертей с госпожой Федосеевой по углам ловить будете.

– А ведь правда твоя: в прошлый раз и штопор у Георгия в руках был, и поле на гербе уже белое было!

Пока денщик расставлял на столе тарелки и выкладывал на них горошек, Черевин рассматривал стоявшую на комоде фотографию в овальной рамке, на которой был изображен на фоне снежной крепости сам он в казакине, царь в тулупе, младший сын его Михаил, и Карп с деревянной лопатой.

– Надо бы портрет этого переводчика раздобыть, я б его в Париж французам отправил на опознание, – сказал генерал, отведя взгляд от Государя.

– А если у него нету портрета? – спросил Фаберовский. – Из конспирации?

– Тогда надо сделать. Уж извернитесь как угодно. Только силу не применяйте, – предупредил он, заметив движение Артемия Ивановича. – Вдруг он настоящий. Что-то мне говорит, что этот ваш переводчик только прикрывается послом и его попугаями для своих темных делишек.

– И с одним из посетителей сборища на Шпалерной по фамилии Депари, он, возможно, связан, – сказал поляк. – По крайней мере, он утверждал, что продает попугайские перья какому-то Депари.

– А мне так кажется, что Лабурда мог распропагандировать посла, – сказал Артемий Иванович. – Он может его в руках держать, и вертеть им как хочет. Захочет – велит Государя убить прямо на приеме! А захочет – не велит.

Последний аргумент угнетающе подействовал на генерала. Он задумался. Карп тем временем закончил свои приготовления.

– Завтрак у нас на рысях, молиться не будем, – сказал Черевин, жестом пригласив гостей за стол.

– Вы знаете, что еще заставляет меня серьезно относиться к вашим бредням? То, что по утверждениям австрийского посла, – генерал ткнул вилкой в потолок, – именно во французском посольстве на Сретение во время приема должно быть покушение. А дом Балашовой как раз стена в стену с французами.

– Матка боска! – Фаберовский хлопнул себя ладонью по лбу. – Так вот к чему эти провода могут быть, которые у Варакуты из стены торчали!

– Какие провода? – побледнел Черевин.

– Электрические. Выведены тайком в буфет.

– Тогда можно отдавать приказ об аресте.

– Но до приема в посольстве на другом конце проводов не появится бомбы! Если сейчас арестовать Варакуту, бомба может появиться в другом месте, на конце совсем других проводов, о которых мы ничего не знаем и можем ничего не узнать.

– Возможно, вы и правы… И дамочку надо вашу пощупать основательно. Сегодня же велю Секеринскому направить запрос в Одессу, может, когда к дознаниям она привлекалась, или о приставе и его брате что-нибудь интересное сообщат. Думаю, к утру ответ получим. Да и про историю с жандармами Секеринский уже все разузнает. Так что до завтра вы мне не нужны. Можете идти. Стоп!

Фаберовский с Артемием Ивановичем, отставившие в стороны тарелки и готовые подняться из-за стола, замерли на месте.

– Нельзя вам в таком виде на улицу. Выследят ненароком вчерашние покусители да убьют. Мне потом никаких концов не сыскать будет. Карп, грей воду, сейчас брить их будем!

Отношение Департамента полиции в Одесское жандармское управление от 29 декабря 1892 г. № 3925

По встретившейся надобности Департамент полиции имеет честь просить ваше высокородие сообщить подробные сведения о деятельности, сношениях и политической благонадежности мещанки Ольги Иосифовны Сеньчуковой (урожденной Минус) за время ее проживания в Одессе до отбытия в С.Петербург.

Вице-директор Сабуров

* * *

Петербургское сыскное отделение находилось в здании Казанской части, на Офицерской, прямо в створе Прачечного переулка, и занимало половину второго этажа. Прошло уже два года, как великий Путилин вышел в отставку и его сменил Вощинин, но лица в отделении были все те же. Тот же помощник теперь готовил новому начальнику бумаги, те же чиновники для поручений листали дела за своими столами, и даже агенты, слушавшие указание одного из этих чиновников, титулярного советника Жеребцова, сохранились еще со времен Путилина.

– А ты, Василий, – распекал Жеребцов одного из агентов, одетого плотником, – чтоб взял на этот раз бумажку и все, что ты там на чердаке накарябал, переписал! Ты бы еще на крышке нужника писал! Да не забудь со стенки соскрести, олух ты Царя Небесного!

– А вот и ваш бывший начальник прибыл, Аполлон Александрович, – сказал до того молчавший Вощинин, стоявший рядом со столом Жеребцова и смотревший в окно.

Жеребцов приподнялся со стула и тоже взглянул в окно, чтобы увидеть отъезжающего извозчика.

– Ну, уж идите, встречайте, – сказал Вощинин. – Вижу, рады.

Аполлон Александрович кивнул и поспешил навстречу Путилину, оставив агентов стоять у стола.

– Вот ведь вор, клейма ставить не на чем, в отставке третий год, а эти все каждому его приезду рады… – проворчал Вощинин и с неожиданной яростью набросился на агентов:

– Ну, что встали?! Распоряжения получили? Так пошли вон!

– Куда это твои молодцы, Аполлон Александрович, так шуганули? – раздался голос Путилина.

– Да в дом Балашовой на Шпалерную поехали, ваше превосходительство, – отвечал Жеребцов. – Квартирку одну проверить.

– Да помню я эту квартирку. Нехорошая была квартирка. Кстати, правда ли, что когда великого князя назначили генерал-губернатором в Москву, Обрескова хотели определить из камергеров в камер-фрейлины при Его Высочестве? Я в «Придворном календаре» смотрел, его там в камергерах нету больше.

– По крайней мере, пристав Лисаневич так утверждал. Его тетка все-таки замужем за министром двора…

Путилин многозначительно кхекнул, потом сказал, заметив Вощинина:

– Ну, Аполлон Александрович, мне с начальником твоим переговорить надо. Уделишь мне минутку внимания, Платон Сергеевич?

– Охотно, ваше превосходительство, – кивнул Вощинин и пригласил Путилина к себе в кабинет.

Для приличия порасспросив о делах по службе, Путилин изложил дело, ради которого он пришел:

– Знавал я в свое время семью петергофского полицмейстера Сеньчукова. Вдова его подверглась преследованию двух мошенников, в результате чего она лежит в беспамятстве в придворном госпитале в Гатчине.

– Что же, родных не имеется, чтобы заявление в полицию сделать?

– Почему же, родные имеются. А старший сын в полиции приставом служит. Он-то ко мне и обратился. Только дело это такое щекотливое…

Путилин понизил голос, в котором зазвучали покровительственно-слащавые нотки:

– Хотелось бы решить это дело домашним способом, не давая официального хода.

– И в чем же щекотливость этого дела? – спросил Вощинин.

– Пристав подозревает, что в это дело как-то замешан его родной брат, служащий в гвардии. И вообще, дело очень странное. Мне так и не смогли объяснить, отчего злодеи выбрали своею целью вдову. Капиталов у нее не имеется, стало быть, тут возможна тайна, которой эти злоумышленники владеют. Я помню дело госпожи Амалии Пищер, муж служил в Первом Петербургском обществе взаимного кредита кассиром, и связался, как потом выяснилось, с фальшивомонетчиками. Через него они разменяли фальшивых денег на 30 тысяч, но доли своей получить не успели, потому, как Пищер ихний помер от тифа. Было это аккурат на святки семьдесят пятого года. Вдова ничего про дела мужа не знала, и ее тогда оставили в покое. Через несколько лет она сама пришла ко мне – сыскное тогда было еще на Большой Морской, – и просила оградить ее от мазуриков, которые стали преследовать ее. Приставил я к ней Пугиловича, тот выяснил, что последнее время госпожа Пищер стала жить не по-вдовьи, тогда-то эти мазурики и объявились. И персоны мы их установили: были то известные польские фальшивомонетчики, которые наши билеты казначейские в Лондоне изготовляли. В этом случае все было ясно. Они решили, что вдова нашла спрятанные 30 тысяч, и хотели их у нее отобрать. А в нашем случае все не так, следят они за ней долго, а зачем – непонятно. Куда она должна их привести? К кому? Опосля Александра Захаровича шесть медных пуговиц осталось! Вдову Сеньчукову не спросишь, пока в беспамятстве.

Надо бы дочь расспросить, но я стар уже, по такому морозу в Гатчину ехать. Эти же мазурики следили и за средним ее сыном, тем самым, что в гвардии служит. Он-то и заметил слежку, и даже смог одного из злоумышленников схватить в участке у брата, в Полюстрово. Арест-то был незаконным, в бумаги его не занесли, поэтому пристав его отпустил. Один из этих мазуриков, судя по всему, типичнейший варшавский гастролер, зато второй, которого арестовали, фантастический субъект. Задурил им голову, выдав себя за француза, а пока сидел в холодной, как-то ухитрился узнать, на каком поезде через два дня вдова поедет в Гатчину! Да еще вдобавок оба дожидались вдову с дочерью, уже сидя в вагоне! Что произошло затем в поезде, неизвестно. Пристав просит все это без излишней огласки узнать, и может быть, приставить к ней в Гатчине агентов. За благодарностью дело не станет.

***

С утра наблюдение за домом Балашовой было скучным донельзя. Дом напротив стоял безмолвным, никто интересный, с точки зрения Глафиры и Василисы, не входил и не выходил оттуда. Но кухмистер так не считал. После обеда у него неожиданно выдалось свободное время, сперва он мешал дочерям, предлагая записывать ворон, ходивших по крыше, но потом заметил, что его черная кухарка принесла к нему в кухмистерскую корзину с чистыми скатертями, а обратно вышла с большим бумажным пакетом, из которого торчало свиное копыто. Потом он приметил полового из столбовской кухмистерской с лишаем во всю щеку, который шмыгнул в дверь балашовского дома и появился оттуда с корзиной, полной скатертей. Кровь ударила кухмистеру в голову, и он кинулся сломя голову на другую сторону улицы, не надев даже шапку.

– Ты что же, подлая! – заорал он на перепуганную кухарку. – Мои скатерти в обжорку Столбову продаешь!

– Смилуйся, барин! Дочка им стирает! На чердаке и твои скатерти висят, и его. Можешь сам поглядеть.

– Где мои скатерти висят, его онучам не место. Пойдем, покажешь!

Кухмистер с кухаркой пошли наверх, и у лестницы на чердак столкнулись с плотником, спускавшимся сверху. Через плечо у него был плотницкий ящик с инструментами, за поясом топор. Кухмистеру он сразу показался подозрительным, Петр Емельянович даже в ящик незаметно заглянул, пропуская мимо себя – не унес ли тот парочку его скатертей. Плотник нарочито почтительно снял шапку и скоро проследовал вниз. Убедившись, что скатерти все на месте и висят в лучшем месте, кухмистер возвратился домой, предварительно пообещав наказать кухарку, если она еще упрет что-нибудь с кухни без спросу.

– Василиска, ты плотника видала, который в дом Балашовой сейчас заходил? – спросил он у дочери, сидевшей у окна, подперев голову кулаком.