Текст книги "Три короба правды, или Дочь уксусника"

Автор книги: Светозар Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Беги! – заорал вдруг капитан Сеньчуков, все еще лежавший на животе головою к карнизу, носками сапог зацепившись за край своего оконца. – Все пропало! Провалилось! Я тебя потом сам разыщу!

Фаберовский оглянулся назад, чтобы посмотреть, кому он кричит, и увидел стоявшие у кухмистерской прямо под фонарем сани с сидевшей позади извозчика дамой, в которой он узнал приставшу. Та изумленно переводила взгляд с капитана на поляка и обратно, потом толкнула извозчика в спину, и сани уехали.

Поляк рывком подтянул под себя ноги и встал. Капитана втянули в окно. На чердаке явно происходил военный совет. Фаберовский с тоской огляделся. По гребню крыши шел частокол печных труб, оттуда можно было перебраться на крышу французского консульства. А куда потом? Можно попытаться слезть по водосточной трубе, но шансы на благополучный исход этого акробатического трюка были ничтожны. Внизу раздался свисток Мухоморова, а из подъезда кухмистерской выскочил Артемий Иванович с Лукичом.

Фаберовский вскарабкался на гребень крыши, чтобы посмотреть, нет ли иных способов покинуть злополучную крышу. Но со стороны двора дом был на один этаж выше, и высота была еще больше. Оставалось только рассчитывать на помощь извне, а чтобы ее дождаться, требовалось не допустить врагов на крышу. Поэтому он вновь съехал вниз к слуховому окну и занял позицию на нем верхом, поджидая противников словно кот у мышиной норы. Но они так и не появились. Зато Фаберовский услышал конец военного совета на чердаке.

– Но он же видел нас! – донесся гнусавый голос поручика Юнеева.

– Да, и это ужасно! Особенно если учесть то, что рассказал Череп-Симанович: сегодня утром этот шпик уже приходил. Но это только подтверждает то, о чем я всегда вам говорил, господа: легкомысленность и неосторожность нас погубит! Что же касается Александра Александровича, то на этот раз возмездия ему не избежать!

***

– Луиза, водки! – с порога велел Артемий Иванович, взмахнув шашкой. – Его превосходительство чуть не погибло сегодня, ему надо выпить. Ну и мне тоже насыпь баночку.

При виде сверкающей шашки Луиза Ивановна сперва обомлела, а затем суетливо убежала на кухню. Оттуда донеслось подозрительно жиденькое звяканье кастрюлек – последние дни Луиза Ивановна вела хозяйство экономически.

– Я перловку не стану есть! – крикнул в коридор Артемий Иванович, распоров шашкой портьеру. – Ты нам мяса давай. И водку неси!

Из гостиной с визгом выскочил Полкан, спавший на диване в кабинете академика, и стал прыгать, пытаясь лизнуть Фаберовского в лицо.

– Отстань, псина! – Поляк прошел в гостиную и в изнеможении плюхнулся на диван.

– А что, Степан, не заказать ли мне для этой сабли ножны у Фокина? – спросил Артемий Иванович, подкидывая вверх концом шашки галошу академика и пытаясь разрубить ее в воздухе. – А для Полкана ошейник с шипами.

– Добже, – сказал Фаберовский и закинул ноги на валик дивана. – И намордник для пана Артемия.

– Себе намордник купи! – обиделся Артемий Иванович и, уйдя в столовую, захлопнул за собой дверь. Оттуда донесся свист шашки, рассекавшей воздух, и стыдливо приглушенные хрипы «Ура!».

«Подрядились мы только корреспондентов бразильского посла выследить, а сами ногой на осиное гнездо наступили, – думал поляк, удобнее пристраиваясь на диване. Руки его, исцарапанные, в ссадинах и синяках, трястись перестали, зато навалилась совершенная слабость. – Похоже, пора нам свою шкуру спасать. Только не на что пока. Ждать же, пока пан Артемий приданое за женой получит – так заговорщики нас за это время застрелят или шашками порубают.»

Он прислушался к звукам за дверью столовой. Вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик. Дзинь.

– Ой! Луиза, иди скорее керосин подотри. – Артемий Иванович выглянул из столовой. – Откуда, откуда… Лампа на столе почему-то лопнула.

– Пан Артемий, отдай шашку мне, – приподнявшись на локте, велел поляк.

Виновато хлюпая носом, Артемий Иванович отдал шашку, вонявшую керосином. Это была обычная пехотная офицерская шашка с аннинским знаком под эфесом, надписью «За храбрость» и клюквенного цвета темляком.

– К генералу Черевину нам надо в Гатчину ехать, – сказал Фаберовский, закладывая шашку за спинку дивана.

– Это еще зачем? – спросил Артемий Иванович. – Помнишь, как он сердился, когда мы его благодарить приехали, что он нас из Якутска вытащил? Как он нас обратно не законопатил.

– Тогда ты в следующий раз на крышу пойдешь. А я чаи буду гонять да из окна на тебя смотреть.

– А если меня зарубят, к примеру, саблей? – возмутился Артемий Иванович. – Что я вдове оставлю?

– Потому нам и надо к Черевину ехать. Дурново нас защищать не станет. Пан Артемий сам видел в Полюстрово, как он о своих агентах печется. А если этого мало, так вон спустись на нищенку посмотри.

– Не хочу, она воняет. А если Черевин нас не примет?

– Примет. Этот заговор угрожает жизни Государя, так что он как начальник императорской охраны обязан нас принять. И потом, он сам говорил, что очень ценит нас даже, несмотря на фиаско в Египте.

– Ну, хорошо. А саблю ты мне отдашь?

– Отдам, когда из Гатчины вернемся. Только придется с утра на Шпалерную за шубой заезжать, а то меня в этом тулупе дальше вокзала не пустят.

28 декабря 1892 года, понедельник

* * *

Поезд в Гатчину отходил с Варшавского вокзала в половине одиннадцатого, и чтобы не опоздать, Артемий Иванович с поляком заранее вышли из дому. Полагая, что в Гатчине им придется провести много времени, прежде чем будут улажены все формальности и дворцовое ведомство дозволит им встретиться с генералом Черевиным, Артемий Иванович позаботился о еде, и они заехали на Шпалерную. Кроме того, надо было вернуть обратно тулуп и забрать шубу поляка.

– Господи, Артемий Иванович! Ваше благородие! – встретило их возгласами семейство кухмистера. – Как вы вчера? Рассказывайте же!

– А чего тут рассказывать! – сказал Артемий Иванович. – Обычные будни верных царевых слуг. Заговорщики набросились на его высокоблагородие, вы сами видели, как он вылез на крышу и дрался с ними как лев. Я с Лукичом бросился к нему на помощь, отнял у одного из мерзавцев саблю – я вам завтра ее покажу, сегодня с собой брать ее неудобно, – и загнал их в квартиру, где они заперлись.

– Они оттуда только в полночь решились выползти да по казармам разбежались, – сказала Агриппина Ивановна. – У нас все в журнале прописано. Я вас видела, как вы с подъезду вышли. Пальто нараспашку, шашка в руках и грудь вся окровавлена!

– Да нет же, маменька, – сказала Василиса, – то Артемий Иваныч варенье вишневое на себя опрокинул, когда его высокоблагородие на крышу вылезло.

– Что же вы к нам-то не зашли? – спросил Петр Емельянович.

– Да уж какое там зайти! – сказал Артемий Иванович. – Сейчас же на телеграф поехали, Его Величеству телеграмму отбивать. Вот сегодня нам велено к нему в Гатчину прибыть.

– Генерал Черевин просил посетить его для обсуждения мер против заговорщиков, – вставил Фаберовский.

– Ох ты, Господи, такая дорога длинная! – всплеснула руками Агриппина Ивановна. – Там ведь еще и не накормят, наверное. Мужчины вечно в своих делах покушать забывают! Петр Емельянович, надо бы Артемия Иваныча с их высокоблагородием снабдить на дорожку…

– Да уж понятно, – крякнул Петр Емельянович и достал из буфета особый дорожный термический судок. Этот судок кухмистер привез из Парижа со Всемирной выставки три года назад и очень гордился им. Он был выполнен в виде мельхиорового цилиндра, в который вкладывались четыре мельхиоровых же миски с различными блюдами, а сверху плотно закрывался крышкой с особым замком. Сам судок вставлялся в войлочный кожух, в свою очередь покрытый сверху чехлом из стеганного на вате голубого шелка с кожаным ремнем, чтобы удобно было носить его через плечо, словно саблю. С этим судком кухмистер спустился вниз в кухмистерскую и, вернувшись, собственноручно повесил его на шею своему будущему зятю.

– Свадьбу-то когда назначим, Артемий Иванович? – Петр Емельянович поправил у него на шее ремешок от судка. – Надо бы поскорее. Не могу дождаться, когда смогу вас сыном своим назвать.

– Да хоть завтра! – легкомысленно сказал Артемий Иванович.

– Вот и ладненько, вот и ладненько! – потер руки кухмистер. – Завтра-то не выйдет, а вот сразу после крещения и сыграем. Я по календарю проверил, восьмого числа можно. Пока надо приглашения напечатать, да документ о говении надо представить от вашего духовного отца, справочку-с.

– Чего-с? – переспросил Артемий Иванович растеряно. – Ах, это… Да я уж лет десять у исповеди не был.

– Да как же… Такой чин охраны, и не говеет… Такое и в голову прийти не могло…

– У нас в ведомстве болтать не принято, даже на духу. У нас этого на дух не переносят. А вот как заговорщики попа подкупят да все тайны государственные вызнают…

– Так ведь без справки венчаться не дозволят!

– И сколько ж мне говеть надо?

– Две недели положено. – Кухмистер почесал в затылке. – Но есть у меня поп знакомый в Святого Пантелеймона, отец Николай… Там и венчаться будем. Я вам записочку напишу, он дня на три согласится. Только вы ему не говорите, что вы из царской охраны, а то он пуглив, да и стар уже.

– Да что ж ты, Петр Емельянович, словно клещ в Артемия Иваныча вцепился! Неси икону, благослови молодых, как положено! Василиска, тащи водки!

– А кого вы в шаферы изволите выбрать? – спросил Петр Емельянович, вынимая икону из киота.

– И не знаю даже… – Артемий Иванович оглянулся на поляка. Тот пожал плечами. – Может, Лукича пригласим?

– Лукич ногами слаб, с венцом в церкви не выстоит, – возразил поляк. – Его лучше в посаженные отцы.

– Ох, еще и этих дармоедов нужно… – пробормотал Артемий Иванович.

– Я думал, ваше высокоблагородие будет посаженным отцом, – сказал Петр Емельянович.

– Упаси Господь! – отмахнулся Фаберовский. – Не допускается. В нашем ведомстве. Ничего, найдем.

– Ну, Глаша, иди к Артемию Иванычу. Благословляем мы с матерью вас, плодитесь и размножайтесь, как говорится, и наполняйте собой землю.

Кухмистер коснулся иконой чела Артемия Ивановича, затем своей дочери, и в тот же миг в стороне взвыла в голос и зарыдала злыми слезами Василиса. Засияла Глафира. Агриппина Ивановна прослезилась, и Петр Емельянович пустил скупую слезу. Фаберовский заметил, что Артемий Иванович переменился в лице, и какая-то забота омрачает его благословленный лоб.

Петр Емельянович поднес им водки, и поляк сказал, беря рюмку:

– Все это хорошо, пан кухмистер, да только нам с паном Артемием на поезд надо. Извольте распорядиться наши шубы принести.

***

Они приехали на вокзал, когда был уже дан первый звонок, пассажиры были допущены на дебаркадер и успели рассесться по вагонам. Отдав два с полтиной и получив в кассе желтые билеты во 2-й класс, Фаберовский с Владимировым бросились искать свободные места. Им повезло. Одно из отделений было почти пустое – в нем сидели только два человека: мужчина в мундире акцизного ведомства и дама в кроличьей шубке.

В поезде было хорошо натоплено, и поляк позволил себе распахнуть шубу. Артемий Иванович сел на обтянутый тиком диван, поставил судок в ногах и принялся греть ладонями озябшие щеки.

– Меня однажды летом везли из Гатчины с расстройством желудка на казенных дрожках из дворцового госпиталя. Тоже еще то приключение было.

– А для чего это вдруг с дворцового госпиталя?

– Дело в том, что вскоре после злодейского убийства Государя Александра Николаевича я выследил в Петербурге одного подозрительного астраханского дворянчика. Он прибыл с делегацией губернского дворянства выражать соболезнования, и стал развозить в узелке по всему городу жестянки с бомбами. А потом до того обнаглел, что поехал прямо в Гатчину к новому царю. Я проследил его досюда, до вокзала, и послал в Гатчину телеграмму: «Злоумышленник выехал поездом таким-то и бомба при нем», а сам с еще одним агентом, снабженный от железнодорожных жандармов свистком и инструкцией, сел в поезд. Нам выслали подмогу, и за несколько верст до Гатчины навстречу поезду выставили целый отряд вооруженных солдат – врассыпную по засадам схватить злоумышленника в случае, если бы он вздумал выскочить на ходу из поезда. Однако дворянинчик спокойно доехал до Гатчины. Видим: взял он извозчика и велит ехать ко дворцу. Тут мы засвистели, приготовленные городовые сбежались, извозчика окружили и препроводили этого дворянина в дворцовую караульню!

– А желудок-то чего расстроился? – спросил Фаберовский. – Со страху, что ли?

– Нет, просто в жестянке икра оказалась. Этот астраханский дворянин ее знакомым в подарок развозил и с собою в Гатчину взял на закуску. Нам потом ее отдали, было подозрение, что она отравлена. Мы ее вдвоем с агентом прямо там на вокзале в буфете и приговорили под водочку с превеликим нашим удовольствием. И так мы с ним под эту икру ужрались, что начальство решило, будто икра и вправду отравлена была.

– Пану Артемию следует эту историю кухмистеру рассказать. То-то он удивится, что через черную икру, которую у себя в заведении лучшим посетителям подает, чуть будущего зятя не лишился!

– Тебе бы все издеваться, Степан! Они же меня иконой благословили, мать их растак!

– Да пану Артемию-то что? Не первая, чай, невеста обманута. Вот, скажем, в Якутске жена невенчанная имеется…

– Знаешь, Степан… Когда тебя иконой – это совсем другое… Я тебе 50 рублей дам, отдашь Асеньке, как будешь в Якутске.

Был дан второй звонок. По проходу между диванами к их отделению подбежал, тяжело дыша, пристав Сеньчуков с двумя чемоданами и, увидев два свободных места, спросил:

– Здесь не занято?

– Садимся здесь, Вера, – выдохнула Марья Ивановна, подбежавшая с дочерью к отделению вслед за сыном. – Я же говорила, Иван, надо было еще утром городового в город за извозчиком послать! Ведь чтобы Ольгу отправить к ее папаше, ты городового послал, а чтобы матери родной услужить – так нет! Хорошо, Федосей Иванович через реку на тройке перевез, дай Бог ему здоровья. Чуть не опоздали!

Фаберовский увидел, как Артемий Иванович переменился в лице и тут же скоропостижно уснул, склонив голову на грудь и упрятав лицо в поднятый телячий воротник пальто. Он больно ткнул Артемия Ивановича в бок, зная, что тот ни за что сейчас не проснется. Подполковник с интересом ожидал реакции спящего. Однако реакции не последовало. По проходу прошел кондуктор и попросил провожающих покинуть вагон. Попрощавшись с мамашей и сестрой, Сеньчуков быстро вышел обратно на дебаркадер.

Был дан третий звонок к отправлению, раздался свисток обер-кондуктора, и поезд тронулся, медленно выползая из-под шатра вокзала под открытое небо. Пристав достал портсигар и закурил, взглядом провожая плывущие мимо вагоны. Встреча в вагоне с отпущенным третьего дня арестантом сильно взволновало его. То, что бывший арестант так откровенно показал свое нежелание общаться с приставом, было вполне объяснимо. А вот второй пассажир в отделении, который без сомнения знал этого арестанта-француза, был ярко выраженным заезжим польским жуликом – типичным мошенником или шулером.

«Что, если эта встреча не была случайной? Этот арестант явно был связан с темными делами братца, возможно, тот проигрался или они чем-то его шантажируют, и теперь они решили воздействовать через матушку, чтобы получить с него свои деньги… Дрянь паршивая, всю жизнь был таким! Откуда только они узнали, что матушка с Верой поедут именно на этом поезде? Следили за участком? Или француз имеет среди моих городовых какого-нибудь осведомителя? Нефедьев? Макаров? Вряд ли… Тогда кто? И что теперь делать?»

Еще раз взглянув на исчезающий вдали в снежной пыли хвост поезда с красным флажком на тормозной площадке, он решительно направился к жандарму.

– Любезный, проводи меня к вам в канцелярию.

Жандармы с пониманием отнеслись к просьбе их коллеги из полиции и тотчас телеграфировали на станцию Гатчина требование задержать двух пассажиров, следующих в вагоне 2-го класса поезда № 11, согласно сообщаемым приметам. Дежурный офицер позволил приставу воспользоваться телефоном и позвонить брату в Штаб гвардейского корпуса.

Капитан Сеньчуков сидел в адъютантской боком на стуле и тупо глядел на стопку годовых рапортов из гвардейских частей, лежащих перед ним на столе. Стены кругом были увешаны табелями на востребование денежного и вещевого довольствия. Но ему было не до них. После вчерашнего у него болело все – и голова, и седалище. Седалище – от наказания, которому его подвергли, а голова – от мрачных мыслей.

Долгов у капитана Сеньчукова была тьма, а поступлений – кот наплакал. Жалования он получал 441 рубль, да столовых 420 рублей. Перед лагерем еще выдавали вторые фуражеля – около 150 рублей. Итого, выходило всего около тысячи рублей, при казенной квартире. Он едва сводил концы с концами, из-за чего завтраки у него в семье вообще заведены не были, с утра только чай, часа в четыре после службы обед да вечером чай с холодными остатками обеда. Он безумно завидовал Березовскому, заработавшему на печати мишеней для всей гвардии, и сам старался изобрести что-нибудь этакое денежное. Венцом его творческой мысли была оперативная шифровальная машина, состоявшая из двух пишущих машинок с перемешанными литерами. На одной печаталась отправляемая шифровка, представлявшаяся постороннему какой-то абракадаброй, а на второй получатель перепечатывал эту абракадабру и на выходе получал осмысленный текст. Но эта идея не вызвала ни у кого энтузиазма.

В комнату, насвистывая танец маленьких лебедей, вошел высокий худой генерал с длинными седыми бакенбардами – начальник штаба Гвардейского корпуса Скугаревский. Совсем недавно капитан Сеньчуков благодаря генералу слегка улучшил свое финансовое положение. «Вы, капитан, совсем дошли до ручки, – сказал тогда Скугаревский. – Намедни мыло из умывальни сперли, да в экспедиционном отделении моток бечевки пропал, и все на вас указывают». «Да вы не подумайте плохого, я бечевкой две кровати-«сороконожки» связал», – ответил ему тогда капитан. «Тем более, – сказал генерал. – Сперва «сороконожки», потом на конке начнете ездить, а потом станете денщика просить обеды из казарм приносить. Это мы знаем. У нас в офицерском флигеле и так уже ни одного таракана не осталось, все в казармы на кухню сбежали и там живут. Сходили бы вы, капитан Сеньчуков, на Гороховую, к полковнику Секеринскому в Охранное отделение. Говорят, у них вакансия образовалась, осведомителя в нашем штабе. Так я заинтересован, чтобы человек приличный был». Капитан тогда пошел, и полковник Секеринский действительно добавил к его жалованию целых сорок рублей.

– Вы что-то плохо выглядите сегодня, голубчик, – отвлек его от мыслей Скугаревский.

– На вашей должности нельзя болеть. Уж продержитесь до Нового Года. Вот годовой отчет сдадим, тогда и отдохнете.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – вздрогнул Сеньчуков и пододвинул к себе счеты.

Он машинально сдвинул одну костяшку счет – денег у него был всего рубль.

– Не отвлекайтесь, капитан, – опять напомнил о своем существовании начальник штаба. – Вы знаете, мне некем вас заменить.

И Скугаревский вновь засвистел.

– Что бы ни говорили, Чайковский все-таки дивный композитор, – сказал он, подходя к двери из адъютантской.

– Не знаю, – протянул капитан и осторожно потрогал шов штанов сзади.

Тут в комнату вошел дежурный офицер и, спросив разрешения у Скугаревского, доложил капитану Сеньчукову, что его ждут из железнодорожного жандармского управления у аппарата внизу.

– Я смотрю, ваша служба у пана Секеринского движется, – ехидно сказал генерал, глядя, как капитан Сеньчуков несется вниз по лестнице.

– Александр, что ты такое натворил, что даже матушке нет покоя от твоих мазуриков?! – услышал капитан Сеньчуков в трубке голос брата, спустившись в канцелярию к аппарату.

– Я не понимаю тебя, Иван… – встревожился он. – Какие мазурики?

– Только что я посадил мать с Верой в вагон на единственно свободные места, и в том же отделении сидел тот самый француз, которого ты в Рождество велел арестовать и который якобы украл у тебя письмо! А с ним ехал еще один субъект…

– Высокий, в шубе и в очках? – воскликнул капитан.

– Да, он самый.

– Так они ехали в Гатчину?! А бомбы при них были?

– Ты псих, Александр, какие бомбы?! Разве для того, чтобы шантажировать тебя украденным у тебя письмом, нужны бомбы?

– У них было что-нибудь в руках? Саквояж? Жестянка какая-нибудь? Шляпная коробка?

– Хм… Да, что-то стояло у француза в ногах… Вроде небольшой баклаги, в которых чухонки молоко развозят…

– Вот! А ты его отпустил! Если с Государем что-то случится, вся кровь его падет на тебя! Капитан Сеньчуков бросил рожок с наушником и побежал в гардероб за шинелью. Влезая на ходу в рукава, он выскочил из Штаба на Дворцовую площадь и, взрывая снег сапогами, понесся на набережную к великому князю.

***

– Так что ты мне хотела сказать? – спросила генерал-майорша у Веры, едва только поезд отошел от дебаркадера.

– Представляешь, что мне Настасья перед самым отъездом рассказала? – сказала та.

– Арестант-то рождественский, свиное рыло, знаете кто, маменька? Тот самый учитель рисования, из-за которого папенька пострадал!

– Положим, папенька твой, Царство ему Небесное, пострадал не из-за учителя, пострадал он из-за своего… Тот самый?! Да неужто жив?! – генеральша перекрестилась. Артемий Иванович еще сильнее втянул голову в телячий воротник и натянул шарф чуть не до глаз.

– Жив, маменька, жив! – сказала Вера.

– Вот она, старая личина! Только какая же беда новая от него идет?

– А хвост у него, маменька, был?

– Да, тьфу, какой же у него хвост, коли он тот учитель! Вера, достань-ка мне из саквояжа фляжку.

– Маменька, а не будет вам? И так уже!

– Молчи! Молчи, дурочка! Подбирается он к нам! Отомстить, наверное, хочет. Ой, голова кружится! Фляжку скорее давай.

Генерал-майорша прильнула к поданной фляжке, и в воздухе расплылся запах коньяка. Артемий Иванович воспользовался тем, что она отвлеклась, и выполз в проход. Не разгибаясь и не оглядываясь, он быстро засеменил в конец вагона. Фаберовский последовал за ним. Здесь, на тормозе, Артемий Иванович объяснил поляку, кем был этот полицейский, и кто их попутчицы.

– Угораздило же их сесть прямо к нам! – крякнул поляк. – И что делать, когда все вагоны набиты… Придется пану Артемию дальше сеней в вагон не проходить. Час перетерпишь. Захочешь погреться – прячься в уборную. А я пойду на место, может, они что между собой интересное скажут.

Фаберовский вернулся обратно и сел на свой диван. Где-то за Александровской генерал-майорша опустошила свою фляжку и обратилась к поляку, сочтя его персону достойной для беседы.

– Вы в Гатчину ко двору представляться, или по личным делам?

– По коммерческим. Летом будем форелевый завод открывать, да еще у обывателей будем скупать капусту, морковь, картофель и малину.

– Так, может, и у меня купите? Прошедший год отменный урожай малины был.

– Купим, пани, только позже.

– Так вам, наверное, летом и жилье в Гатчине понадобится? Я могу квартиру уступить по сходной цене. Дачу-то нынче дорого у нас в Гатчине снимать.

– Это, наверное, было бы неплохо, пани.

– Вы один проживать будете, или вы семейный?

– Семейный.

– И дети есть?

– А то ж! Восемь душ. И ручная обезьяна на тормозах едет.

– Замерзнет же!

– Она привычная. Японская.

– Ее можно посмотреть? – заинтересовалась Вера.

– Ей Богу, не стоит, пани.

– Ваша обезьяна с хвостом?

– Нет. У них в Япониях все без хвостов.

– Понимаю, – кивнула головой генеральша. – Некоторые обезьяны очень похожи на чертей. Те, которые с хвостами, сущие дьяволы. А без хвостов тоже хороши… Хрю-хрю!

– Матушка не в себе, – ответила Вера на недоумевающий взгляд поляка. – У нас случилось неожиданное явление, страшный призрак из прошлого. Один негодяй двадцать лет назад преследовал нашу семью, посадил нашего папеньку в тюремный замок, и только потом справедливость восторжествовала и его выпустили. Все мерзавцы и прохиндеи тогда ополчились на нас. Один адвокат Сморкалов чего стоил!

– Этот Сморкалов сына моего младшего, Сергея, совратил, по судейской части идти соблазнил! – зло сказала Марья Ивановна. – Мне Сергей тогда сказал: «Видите, маменька, кто настоящую власть в жизни имеет? Папенька вон сколько лет полицмейстером служил, а адвокат его несколькими правильно сказанными словами в тюрьму засадил!» Они терзают мои внутренности!

– Черти?

– Дети! С этими детьми одно горе. Взять, к примеру, моих. Дочка так и осталась старой девой. Молчи, Вера, разве я не права? Старший хорошую карьеру делал, войсковым старшиной для особых поручений при наказном атамане Забайкальского казачьего войска в Чите, да пострадал от собственного прямодушия: пользовался без огляду, вот и погорел при ревизии, когда губернатора, атамана наказного, в Красноярск перевели. Дело губернатор замял, но пришлось в полицию перевестись, в Одессу. А ведь был бы сейчас генералом! Если бы вы знали, сколько трудов мне стоило добиться его перевода в Петербург! Если бы не его превосходительство, Петр Николаевич Дурново, который еще моего мужа покойного знал, так бы до сих пор в Одессе помощником полицмейстера и сидел. О младшем своем, Сергее, слова хорошего не скажу. До того его фуражка меня злит – не поверите, но я даже малины в саду видеть не могу! Погодите еще, родную мать засудит! Мы с отцом больше всего на среднего надеялись, он в гвардейский полк вышел, на войне каким героем себя показал! Батальонный командир его до сих пор вспоминает: очнулся он после ранения в госпитале, и первым делом спрашивает: «Седло мое цело? Семьдесят рублей плочено!» И на подушки откинулся. Потом Его Высочество Сергей Александрович заметил Александра на красносельских сборах и покровительство стал оказывать, капитаном сперва сделал, а потом и адъютантом при штабе Гвардейского корпуса пристроил. Когда Его Высочество в Москву губернатором назначили, сын тоже с ним туда адъютантом рассчитывал отбыть, да только отговорились, будто Их Высочество своих товарищей по полку берет, а Александру здоровье может не позволить службу при их особе исполнять. Я у генерала Скугаревского интересовалась, а он, жердь длинная, только кхекает загадочно… Сколько я сил на них положила, а они, как муж у меня помер, ни разу ко мне не приезжали! Уж сколько лет прошло…

Дама в кроличьей шубке, сидевшая рядом с генерал-майоршей и всю дорогу заинтересованно разглядывавшая щеголевато одетого господина с помаженными волосами в отделении по другую сторону прохода, внезапно истерически выкрикнула «Пожар!» Щеголь подскочил на месте и с криком «Горит, горит!» бросился на тормоза. Генеральша испуганно перекрестилась. Публика повыскакивала из своих отделений в коридор. Прибежал кондуктор, но дело тут же разъяснилось – за окном слева по ходу поезда в утренней темноте горел огромный сенной сарай. В конце концов, из уборной примчался Артемий Иванович, на ходу подтягивая штаны, и заголосил: «Степан! Пожар! Спасай судок!»

– Черт! Черт! Это он! – вскричала вдруг старуха, поднимаясь с дивана и простирая перст в сторону Артемия Ивановича.

Тот замер и побледнел.

– Ирод! Змей! – Генеральша схватилась за сердце и повалилась назад, как сноп соломы. Ее ноги в галошах дернулись и вытянулись в проходе между диванами.

– Матушка! Марья Ивановна! – заверещала Вера. – Померла, сердешная!

Публика вновь вывалила в проход и столпилась по обе стороны отделения, вытягивая шеи в надежде увидеть, что там происходит. Некоторые крестились, дама, кричавшая десять минут назад «Пожар», тихонечко завыла. Фаберовский наклонился над генеральшей, взял ее за руку и пощупал пульс на запястье.

– Жива! – вынес он вердикт. – Есть тут врач? Кондуктор, надо сообщить, чтобы подали к поезду карету скорой помощи.

***

Врача не оказалось, зато в соседнем вагоне ехал ветеринарный фельдшер кирасирского полка. Он предположил, что с генеральшей случился апоплексический удар, и по привычке предложил спустить подкопытную кровь. Подвывавшая дама заявила, что старухе в вагонном окне явился из горящего сарая дьявол, и ее надо срочно опрыскать святой водой. Тут же явился пузырек со святой водой. Когда вода не помогла, владелец пузырька, пожилой чиновник акцизного ведомства, долго извинялся, что вода не свежая и должно быть ослабела, так как святили ее еще на прошлое Водосвятие. Старухе также совали под нос нашатырь, подожженное перо из собственной ее шляпки, мазали за ушами коньяком и рисовали на лбу крест лампадным маслом, экспроприированным по совету поляка у щеголя. Так в хлопотах пассажиры и проделали оставшийся до Гатчины путь.

В Гатчине на платформе поезд уже ожидали жандармы, предупрежденные приставом из Петербурга. Двое из них еще издалека приметили желто-золотистый вагон 2-го класса, и когда состав заскрипел тормозами, один из них привычно вскочил на площадку и, придерживаясь рукою в белой перчатке за поручни, вывесился по ту сторону вагона, чтобы убедиться, что никто не выйдет из поезда незамеченным.

– Карету скорой помощи! Скорее, господа жандармы! – Первым выскочил на платформу чиновник акцизного ведомства. – Там женщина помирает!

За ним стали появляться и другие пассажиры, единодушно призывая на помощь жандармов и требуя карету. Это несколько сбило жандармов с толку. Затем появилась заплаканная Вера с судком Артемия Ивановича, которую утешал кирасирский ветеринар.

– Господин жандарм, там моя мать! – она обратилась к жандармскому ротмистру как к старшему из присутствовавших по званию.

– Они застрелили ее? – спросил тот.

– Ох, я ничего не знаю! – всхлипнула Вера.

– Я видела, это был дьявол! – сказала дама, кричавшая в поезде «пожар». – Он появился прямо в окне, как раз мы только проехали Александровскую.

– А сами они где?

– Да вот же их несут!

На тормозную площадку первым появился Артемий Иванович, у которого из-под мышек торчали ноги генеральши в галошах. Фаберовский нес ее за плечи, то и дело коленом поправляя у нее на голове капор, который все время норовил свалиться. Неуклюже развернувшись на площадке, они шагнули на дебаркадер.

– Ну, принимайте же! – крикнул жандармам Артемий Иванович. – Тяжело же держать!

– А ну, голубчики, руки вверх! – крикнул ротмистр, доставая из кобуры револьвер. Он сразу узнал двух мазуриков по словесному описанию, телефонированному из Петербурга.

Артемий Иванович, а за ним и поляк послушно подняли руки, и генеральша мешком шлепнулась о перрон.

– Палачи! – крикнул кто-то из пассажиров. – Убийцы!

Жандармы, как один, повернули в сторону кричавшего головы.

– Да поднимите вы бабку! – рявкнул ротмистр, а сам двинулся сквозь толпу, чтобы арестовать горлопана.

– Ну, желаем выздоровления вашей матушке, – сказал Артемий Иванович и взял у Веры судок. – Давай-ка, Степан, в буфет поскорее! Отсидимся там. Неровен час, жандармы сдуру стрелять начнут, бумажек не спрашивая.