Текст книги "Маленькая Птичка большого полета (СИ)"

Автор книги: Светлана Тулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Взгляд со стороны (Пора)

Хасеки Кёсем, прошлое которой стерто

_______________________________________

… Со своего тайного наблюдательного поста на балкончике Кёсем смотрела, как по призыву наставницы сбегаются на урок гедиклис – такие яркие, такие юные, так похожие на нее саму несколько лет назад. Стайками и поодиночке, словно яркоперые птички, рассаживаются, снова вскакивают, меняются местами, смеются. И, наконец, затихают под строгим взглядом Билги-хатун – сегодняшний урок очень важен, его проведет лично старшая наставница, никому не доверит. Можно понаблюдать еще – а можно и уйти, положившись на опытную уста-хатун, она и на самом деле мудра и приметлива, не пропустит ничего, что пригляда требует.

Взгляд Кёсем задержался на стайке из трех девочек, тесной группкой усевшихся чуть поодаль от прочих. Мейлишах, Ясемин и… Кюджюкбиркус. Та, что больше всего напоминала Кёсем ее саму в не столь далекой юности – и вместе с тем вызывала наибольшие сомнения.

Кёсем давно к ней приглядывалась, и чем больше приглядывалась – тем сильнее сомневалась. И даже не в том, стоит ли пытаться ввести бывшую воздушную плясунью в будущий гарем одного из своих сыновей или сына Махфируз – Кёсем сомневалась, стоит ли вообще оставлять в младшем гареме эту странную девочку. Не изгнать ли ее, пока не стало слишком поздно?

Кюджюкбиркус была умна и хорошо обучена – слишком хорошо для той, что выросла вне стен гарема. Уже одно это вызывало определенные сомнения. Умела она и подчиняться, была услужлива и расторопна, всегда весела, всегда улыбчива и готова метнуться куда прикажут по малейшему шевелению брови, всегда спешила предвосхитить повеления наставниц – но при этом Кёсем не оставляло ощущение, что все это поверхностное, что в глубине души Кюджюкбиркус совсем иная, и там могут прятаться неожиданности весьма неприятного свойства.А еще эти ее глаза цвета очень светлого северного янтаря…

Янтарь – камень непростой, притягательный и опасный, недаром его так ценят и лекари, и алхимики. Фамильный камень османидов, если на то пошло. Однако в народе такие глаза считают дурными, приносящими порчу и неудачу, видят в них вечное пламя Джаханнама, что после смерти пожирает нечестивые души, обрекая их на вечные муки. Опасные глаза, если верить приметам.

Только вот Кёсем не чета неразумным служанкам, принимающим за иблисово отродье любую тень Кёсем в приметы не верит. Во всяком случае – в такие глупые приметы. И Кёсем помнит, что янтарь издревле считался камнем правящих султанов Великой Порты. Так кому же и следует принадлежать двум живым янтарям, как не будущему султану?

По-настоящему тревожной приметой с точки зрения Кёсем – и, пожалуй, единственным достоверным подтверждением ее сомнений – было то обстоятельство, что Кюджюкбиркус за несколько месяцев пребывания в гареме так и не завела ни единой подружки, ни с кем не сблизилась. Даже на ночных совместных посиделках – и то всегда садилась чуть в стороне, словно бы и не со всеми пришла, а так, мимо ходом. И это ночами, когда испуганные гедиклис жмутся друг к дружке, понимая, что совершают запретное, но не в силах удержаться. А уж днем-то и говорить нечего – днем Кюджюкбиркус и вообще носа не опускала, на других смотрела только сверху вниз, словно мулла с минарета. Даже и непонятно, как ей это удавалось, при ее-то маленьком росточке? Но ведь именно так и смотрела!

Во всяком случае – так было еще вчера.

Но вот же, однако – не одна сидит, как раньше бывало, гордая и надменная, а чуть ли не в обнимку с двумя другими гедиклис. Причем гедиклис, уже отмеченными Кёсем как вполне достойные и почти готовые к первому знакомству с подрастающими сыновьями Ахмеда. И ведь не просто так сидит, случайно рядом оказавшись, вовсе нет – обнимается, хихикает, перешептывается, насмешничает над другими соученицами. То есть ведет себя как самая обычная девочка среди таких же обычных девочек, словно это в порядке вещей, словно давно уже дружит с обеими. И когда только успели сблизиться?

Похоже, рано Кёсем исключила из своих расчетов и планов на будущее маленькую Кюджюкбиркус, рано сбрасывать е с костяшек абака, мягкой и доброй малышке Мейлишах удалось растопить и это ледяное сердечко. Что ж, тем лучше…

Решительно поднимаясь с подушек и покидая душный наблюдательный пост, Кёсем лишний раз порадовалась, что проявила выдержку и не поторопилась с принятием решения о судьбе юной гордячки – решения, которое, как показал сегодняшний день, могло оказаться неверным и, возможно, даже губительным. Больше сомнений у нее не оставалось – Кюджюкбиркус следует оставить в младшем гареме, предназначенном для шахзаде. Вместе с Мейлишах и Ясемин. И уже потихоньку начинать их знакомить с Османом, Мехмедом и Баязидом.

Пора.

Птичка пусть и маленькая, да ранняя

Маленькая Птичка (Кюджюбиркус), бывшая Шветстри Бхатипатчатьхья

_____________________________________________

Ранняя пташка всегда получает самого жирного червячка и самые мягкие чувяки – это знают даже уличные артисты, привыкшие босыми ногами месить грязь и обивать булыжники мостовых. Кюджюкбиркус всегда была ранней пташкой, привыкла чуть ли не с самого младенчества вставать затемно – лучше убраться с общей циновки первой, до того, как проснутся старшие или начнет ворочаться пробуждающийся папа-Рит. Тем более что старшие всегда норовили пробудить слишком много о себе возомнивших засонь-младших болезненными пинками или щипками, от которых потом оставались долго не сходившие синяки. Да и папа-Рит просыпался как правило не в духе и попасть ему под горячую руку было легче легкого. А вот рука у него как раз-таки вовсе не легкая, очень тяжелая у него рука, под такую лучше не попадаться. И ротанговый посох, опять же.

Но если не попалась ни на глаза, ни под руку, ни под посох, или попалась – но убежала вовремя, догонять он не станет, найдет другого, на ком можно сорвать утреннее раздражение. Главное – успеть удрать вовремя, а еще лучше проснуться первой. Ну или во всяком случае раньше папы-Ритабана.

Все танцоры и акробаты маленькой труппы это отлично знали, только вот проснуться раньше хозяина удавалось не всем. Кюджюкбиркус удавалось – не иначе, богиня помогала, каждый раз посылая то куснувшего за ухо москита, то впившийся в бок камешек. Легко просыпаться, если спишь на тонкой протертой до дыр циновке, сквозь которую отлично чувствуется каждая земляная кочка и каждый не убранный с вечера камешек.

В Дар-ас-Саадет тюфяки мягкие, обтянутые ласкающим кожу хлопком, и нет ни москитов, ни кусачих мошек, которые еще противнее и вечно лезут в нос и глаза – их отгоняет дым из ароматных курильниц, расставленных по всем углам. Да еще и простыни дают. Огромные! Целиком завернуться можно, только и спать, казалось бы! Но глаза у Кюджюкбиркус все равно открывались задолго до утреннего крика муэдзина, призывающего правоверных к рассветной молитве. Мягкие тюфяки и нежнейшие простыни не смогли перебить устоявшуюся привычку.

Казалось бы, ну проснулась, ну открыла глаза, когда все вокруг видят девятый сон, а небо только-только подернулось на востоке розовым перламутром, – так порадуйся, что день еще не настал, закрой глаза снова, перевернись на другой бок и спи себе дальше в свое удовольствие! Пройдет несколько дней – и самым распрекрасным образом перестанешь просыпаться до света, будешь вкушать сладкий нектар предутреннего сна до самой молитвы, как все остальные…

Но в том-то и дело, что Кюджюкбиркус – не все. Она избранная Аллахом перчатка великой богини, а перчатке богини не следует валяться где ни попадя, теряя форму и привлекательность. Перчатка должна следить за собой. А где взять на это время, если весь день наставницы-калфу гоняют бедных гедиклис, не давая им ни минутки свободной?

Им, наставницам, хорошо, их много, одна устанет – ей тут же на смену спешит другая, урок гимнастики сменяется каллиграфией или фарси, осваивание тонкостей росписи лица для наибольшей привлекательности или изучение способов шлифовки лучных колец – занятиями по стихосложению или истории Великой Порты. И так до самой ночи, пока протяжный вопль муэдзина не возвестит о том, что дневные труды пора заканчивать или хотя бы отложить до следующего утра.

Вот тут-то вроде как можно и собою заняться, да только никаких сил уже нет ни на что, тело болит, словно весь день на канате плясала, а перед глазами разноцветные мушки кружатся, и путаются слова пяти языков – хинди и бенгали, с детства знакомые, мешаются с фарси и приобретают вдруг турецкое звучание или арабскую цветистость. Уже и не вспомнить, что и как на каком называется, уже и рукой не шевельнуть – только бы до тюфяка добрести и в сон провалиться.

Нет. как ни крутись. а раннее утро – единственное время, когда ты полна сил и на что-то годишься. Потому и не видела Кюджюкбиркус причин менять сложившуюся привычку вставать до света. Вот и сегодня глаза ее распахнулись сами собой, словно кто за пятку дернул.

В спальной комнате гедиклис было не так уж и темно – во всяком случае, пробираясь к выходу, Кюджюкбиркус ни разу не споткнулась ни о чье разметавшееся во сне тело. Жидкого предрассветного сумрака, что сочился сквозь ажурную деревянную решетку выходящих во дворик окон, вполне хватало. И Кюджюкбиркус в который раз порадовалась тому, что ничтожным гедиклис по статусу не положено всю ночь наслаждаться ароматом цветущих лиан, чьими побегами заплетены окна общих спален более привилегированных наложниц, отдельных, пусть и крохотных, комнатушек икбал и куда более роскошных покоев высокостатусных кадине. У ничтожности есть свои преимущества, и умная перчатка умеет ценить их и быть благодарной богине. Ведь густые лианы дарили не только аромат, но и тень, и ночью в покоях старших наложниц было хоть глаз выколи.

Ловко балансируя на цыпочках и удерживая на голове сверток с одеждой, Кюджюкбиркус протанцевала к выходу между посапывающих или громко храпящих гедиклис, бесшумная и никем не замеченная, где перешагивая, а где и перепрыгивая смутно, но все-таки различимые в предрассветном полумраке препятствия. Это вовсе не трудно было для той, кого папа-Рит почти год гонял по «лабиринту со змеями». Там, пожалуй что, было и потемнее, под затянутой на глазах кожаной-то повязкой!

И что с того, что роли змей исполняли джутовые веревки, в беспорядке разбросанные по полу? Только и радости, что они не могли тебя укусить, если случайно наступишь на какую или заденешь ненароком. Зато сколько раз наступила или задела – столько раз и получишь после тренировки хлестких ударов пониже спины. Той же самой джутовой веревкой и получишь! Быстро научишься ходить осторожно и тем самым нахлестанным местом чувствовать, куда не следует ставить ногу.

Во дворике было почти светло – во всяком случае, так Кюджюкбиркус показалось после темного коридора. По нему каждое утро пробираться приходилось буквально на ощупь, хорошо хоть там можно было не опасаться на кого-нибудь наступить. Как и большая часть гедиклис, Кюджюкбиркус спала голышом и не находила в этом ничего необычного – кто же спит одетым? Но вот танцевать голышом, без стесняющего движения верхнего платья, без путающего ноги чурибара, даже без набедренной повязки-лангота, – это поначалу действительно казалось ей хотя и восхитительно-удобным, однако же странным и непривычным.

Но тут так принято. Такие правила, ни у одной из наложниц и ни у единого евнуха Кюджюкбиркус не видела ничего, хотя бы отдаленно напоминающего лангот, по слухам их во дворце султана не носят даже мужчины, а кто такая Кюджюкбиркус, чтобы приходить в чужой храм со своими статуями?

Поеживаясь от утренней прохлады и зевая, Кюджюкбиркус сложила одежду на каменной скамье у входа, не удержалась, погладила рукой тонкий хлопок. Ах, какая ткань! Не шелк, конечно, шелк не положен гедиклис, не доросли и не заслужили, но и хлопок здешний ничуть не хуже – нежный и мягкий, словно шкурка новорожденного барашка. Да и сама одежда красоты несказанной, Шветстри о такой и мечтать не смела! Не детская юбка-лонга из двух полосок ткани, лишь на бедрах и скрепленных, – настоящие взрослые сальвари! Да еще такие роскошные, тончайшие, с изящным орнаментом и бисерной вышивкой по поясу! Верхняя рубашка, правда, на полноценный камиз походила мало, скорее на детскую чоли, оставляющую открытым весь живот, но так здесь многие ходят, даже и из старших наложниц, ничего в том зазорного, и их чоли разве что изукрашены гуще да нитями золотыми прошиты так, что богатого алого шелка почти и не видать. И не бисером на них узоры выложены, а настоящими перлами да смарагдами. Красота несказанная, но танцевать в таком будет сложно, это Кюджюкбиркус уже заранее огорчает.

Но танцевать придется. Потому что скоро, очень скоро и у Кюджюкбиркус будет алый халат с жемчугами да золотыми вышивками. А пока лучше поберечь то, что уже имеешь – кто его знает, когда гедиклис получит следующую обновку, да еще такую красивую!

Все еще позевывая, Кюджюкбиркус подошла к фонтану – в дворике младшего гарема фонтан был небольшим и не бил вверх, как, по слухам, в Запретном Саду, где имели право гулять и наслаждаться роскошью прохладной тени под густой сенью фруктовых деревьев только любимые жены султана. В дворике младшего гарема все было намного проще, и фонтан тоже. Полукруглая чаша, выдающаяся из стены на полшага, не более, и струйка воды, что в нее стекает, не толще стебелька нарцисса. Но чаша глубокая, а вода в ней достаточно холодная, чтобы прогнать остатки сонной одури.

Вытираться Кюджюкбиркус не стала, знала по опыту, что кожа высохнет мигом, стоит только начать танцевать.

______________________

ПРИМЕЧАНИЯ

Лонга – юбка из двух прямоугольных кусков ткани, скрепляемая только пояском на бедрах. как правило, относилась к детской одежде.

Сальвари – свободные штаны с приспущенным поясом на жесткой кокетке, широкие в бедрах. присборенные на икрах и идущие в обтяжку на голенях до щиколоток.

Камиз – верхняя рубаха типа туники, до середины бедра.

Чоли – детская укороченная рубашечка, напоминающая топик, оставляет открытым живот.

Лангот – набедренная повязка, в Индии носили как мужчины, так и женщины.

Чурибара – широкие сверху и сособоренные у щиколоток штаны.

Чиптамаранг – крупный и сладкий мандарин.

Кюджюкбиркус – маленькая птичка.

Шветстри – белая женщина.

Валиде – мать правящего султана.

Шахзаде – сын султана.

Хасеки – любимая жена или наложница султана, мать наследника.

гедзе – та, на которую султан или шахзаде бросил благосклонный взгляд, выделив из прочих, но пока не пригласил переступить порога своей спальни.

икбал – наложница, которую султан один раз почтил своим вниманием и позволил переступить порог своей спальни.

кадине – мать сына султана.

Кёсем – единственная, самая любимая жена или наложница султана.

гедиклис – младшие ученицы в школе наложниц.

калфу – наставницы в школе наложниц.

Кызляр-агасы – старший евнух.

Дар-ас-Саадет – Сад Наслаждений и Цветов, Сад Тысячи Наслаждений, женская часть дворца.

илыклык – первый, “холодный” зал банного отделения, с фонтаном и скамейками для отдыха.

Харарет – горячий банный зал со специальным нагретым массажным столом из цельного камня.

хола – детская одежда, что-то вроде открытой короткой туники.

Взгляд со стороны (Нерешительность)

Хасеки Кёсем, прошлое которой стерто

___________________________________

Кёсем смотрела, как в пустом внутреннем дворике танцует обнаженная девочка.

Смотрела почти открыто, не опасаясь, что ее присутствие обнаружат – маленькая танцовщица слишком увлечена, а оконный проем, у края которого стояла слившаяся со стеной Кёсем, слишком глубок и темен. Да и не смотрит девочка вверх, вот когда перейдет к подтягиванию на перилах балкона – тогда да, тогда лучше отступить поглубже в комнату, если имеешь желание остаться незамеченной. Балкончик расположен как раз напротив окна, да и рассвет накатывает стремительной приливной волной, и скоро даже глубокая оконная ниша перестанет быть надежным укрытием.

Про Кёсем среди обитательниц Дома Счастья ходило много слухов самого разнообразного толка. Часть из них зарождалась сама собой, и были те слухи не всегда приятны, другие же она сама распускала вполне сознательно, и это были полезные слухи. Пустить слух не так уж и сложно, если хорошо знаешь, на что способна та или иная наложница и кому из них достаточно лишь шепнуть что-нибудь по большому секрету – чтобы завтра об этом говорил весь гарем.

Кёсем знала.

Слух о том, что великая Кёсем знает все про всех и никогда не спит, был из самозародившихся, но полезных, и Кёсем не спешила его пресекать. Скорее поддерживала. Чему немало способствовала привычка спать урывками и вполглаза, просыпаясь от малейшего намека на опасность – а в гареме любая необычность, любое самое легкое нарушение налаженного распорядка могут оказаться опасными, и не просто опасными, а смертельно. Тот, кто спит внимательно и не расслабляясь, имеет куда больше шансов проснуться живым. И просыпаться снова и снова, долго и счастливо.

За утренними танцами Кюджюкбиркус Кёсем следила давно, но не потому, что считала их чем-то опасным или предосудительным. Просто эта странная девочка, так похожая и одновременно так непохожая на нее саму в далекой юности (ну, не такой уж и далекой, если быть честной хотя бы с самой собой!), вызывала у Кёсем интерес. Даже больше – эта девочка ей нравилась. И не просто как еще одна вполне подходящая кандидатка в будущий гарем одного из сыновей, но и сама по себе. Нравились ее детская непосредственность, ее сила и целеустремленность, ее улыбка, не сходящая с пухлых губ ни на миг, ее постоянная готовность радоваться любому пустяку и по малейшему поводу заливаться звонким переливчатым смехом. Даже детские шалости и проделки особо не раздражали Кёсем – в них она тоже узнавала отражение собственных шалостей и проделок.

Вот ведь наивная глупышка! Думает, что если пробралась во дворик, никого не разбудив по пути, – то никто и не знает о том, чем она тут каждое утро занимается! Ах, если бы в гареме было так просто утаить хоть что-то! Уж кто-кто, а Кёсем, хранящая, пожалуй, самую значительную и опасную тайну гарема, не понаслышке знает, как же это сложно, сколько сил и выдержки нужно для этого, интриг какой изощренности требует сокрытие в тайне чего-нибудь мало-мальски важного.

Маленькой воздушной плясунье еще предстоит многому научиться, если собирается она вести собственную игру. Может быть, когда-нибудь она и научится – в том числе и хранить в тайне свои секреты.

Сейчас же о ее утренних занятиях знал весь Дар-ас-Саадет.

Впрочем, большая часть старших наложниц не придавала значения подобной ерунде – мало ли какие глупости придут в голову какой-то там гедиклис, еще даже не получившей первого взрослого имени? Велика радость уподобляться ничтожным, их деяниями интересуясь! Пусть себе танцует, если это никому не мешает. Да пусть хоть до полусмерти утанцуется, им-то что с того?

Евнухи помоложе да поазартнее заключали пари – долго ли продержится странная кандидатка в наложницы и что случится первым: лопнет ее собственное терпение и она перестанет раздражать старших своими глупыми выходками – или же кончится терпение у кого-нибудь из облеченных властью (у той же Кёсем, к примеру) и зазнайку с позором выставят из Дар-ас-Саадет? Много монет перешло из рук в руки, много разбилось надежд на быстрое обогащение, много тайных врагов нажила себе маленькая танцовщица, сама того не подозревая – ведь почти что каждый из сделавших неверную ставку злился не на собственную глупость, а на слишком упрямую девчонку, полагая исключительно ее одну виновницей собственного проигрыша.

Про эти пари Кёсем знала тоже. И молчала, пряча усмешку в уголках губ. И запоминала тех, кто ставил на ее терпеливость – как и тех, кто ставил на ее нетерпение: первые умны и наблюдательны, о них нельзя забывать, строя собственные планы. Вторые – глупы, на них нельзя полагаться.

Между тем Кюджюкбиркус закончила танец, несколько раз прогнав по телу волну мелкой дрожи, от вскинутых над головой рук до самых пяток – когда ее фигурка нальется женственностью, это будет выглядеть очень чувственно и возбуждающе. Уже и сейчас, когда она вот так изгибает шейку, завлекательно пригашивает хитрый взгляд густыми ресницами и кокетливо трогает пальчиком полураскрытые пухлые губы – так и подмывает забыть, насколько юна эта пигалица. Кажется, что она отлично знает, что делает и чего хочет, а главное – чего может хотеть от нее мужчина. И не понять даже, чего в этом больше – плодов обучения или врожденной женственности.

Как бы там ни было, Кёсем все более склонялась к мысли, что подходящее время для знакомства «ее девочек» – а она уже давно выделила Мейлишах, Ясемин и Кюджюкбиркус в персональные ученицы, точно так же, как когда-то поступила с нею самой и ее подругами Сафие-султан, – с Османом и ее собственными сыновьями Мехмедом и Баязидом если и не наступило уже, то вот-вот настанет. И останавливал ее буквально сущий пустяк.

Понятно, что шахзаде сами дадут новые имена своим избранницам – если, конечно, захотят. Скорее всего – захотят. Ибо так принято. Но все равно представлять будущему султану и его братьям кандидатку в наложницы под детским прозвищем было бы верхом неприличия – а гаремного имени у Кюджюкбиркус до сих пор так и не было. Вот это-то и останавливало Кёсем.

Вернее то, что она почему-то никак не могла решить – какое же имя дать маленькой упрямой танцовщице?

А тянуть не стоит, слишком долго ходит девочка под детским прозвищем. Ее давно бы уже назвали Пэрвэной – за порхающие танцы, действительно ведь словно бабочка. Или, не задумываясь особо – Мэхвеш или Мэхтеб, лунным светом или подобной луне, в гареме любят давать такие имена. А если бы хотели уязвить привычкой вставать, когда еще темно и луна в полной власти – то и Мэхдохт, дочь луны, с обидным намеком.

Но теперь Кёсем проявила к Кюджюкбиркус интерес, и хотя не сделала ее своей бас-гедиклис, но проявленный интерес словно бы поставил метку, и никто иной не мог дать гедиклис имя, это было бы грубым нарушением неписанных правил гаремного этикета. Теперь это должна и обязана сделать Кёсем и только Кёсем. А Кёсем сомневалась и никак не могла решить.

Казалось бы – ну что за ерунда! Дай любое, все равно оно ненадолго, девочка красива и старательна, она наверняка понравится кому-нибудь из шахзаде, и тот сразу же наградит ее новым именем, достойным уже не гедиклис, а гёзде, а потом и икбал. Так какая разница, каким именем назвать ее сейчас? Бери любой цветок или фрукт, или фазу луны – разве важно, что это будет, если все равно ненадолго?

Но день шел за днем – а Кёсем все никак не могла решиться, выбрать, найти подходящее. Мысленно она слегка подтрунивала над собственной нерешительностью, находя ее пусть и глупой, но не таящей опасности.

И не желала признаваться даже самой себе, что эта самая нерешительность ее почему-то тревожит.