Текст книги "Маленькая Птичка большого полета (СИ)"

Автор книги: Светлана Тулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Море и шустрый цветок

Хадидже, бывшая Кюджюбиркус, бывшая Шветстри Бхатипатчатьхья

– Все спокойно, госпожа!

Хитрую малявку звали Дениз. Пришлось все-таки запомнить. И сначала, имя это услышав, Хадидже подумала, что морем догадливую вертлявую и до чрезвычайности шуструю мелочь назвали в насмешку – а потом заметила ее глаза, спокойные, серо-зеленые, безмятежные… во всяком случае – на поверхности. И поняла, что такой спокойной может быть только очень глубокая вода, дна которой никогда не увидит никто посторонний. Гаремные насмешницы, если таким именем ее наградили именно они и исключительно шутки ради, просчитались – девчонка действительно была похожа на море. И столь же опасна.

А опасных лучше держать поближе.

– Все спят, коридор пуст.

Ее шепот был хорошо слышен в тишине ночи, но вряд ли об этом стоило беспокоиться – учебное крыло западной части дворца словно вымирает с вечера и до рассветного намаза, а уж в эту душную служебную каморку под самой плоской крышей и днем-то редко кто заглядывал. И если внимания особо бдительных старших евнухов не привлекла возня, тихие разговоры и перемежающиеся хихиканьем шлепки и вздохи в пустом крыле – тихий шепот Дениз их не потревожит тем более. О младших же евнухах, что любили устраиваться на ночлег в прохладных пустых коридорах, можно вообще не беспокоиться – о них должен был побеспокоиться Гиацинт.

И, судя по тому, что ни в одном из темных проходов, по которым маленькая компания пробирались по стеночке, чуть ли не на ощупь (светильников по понятным причинам зажигать не стали), они ни разу не споткнулись о спящего в неположенном месте мальчишку – Гиацинт действительно об этом побеспокоился. Вряд ли ему удалось разогнать их далеко, мальчишки любопытны, но хорошо уже и то, что хотя бы под ногами никто не путался. Интересно, сколько глаз сейчас наблюдает за Дениз и Хадидже из неосвещенных углов в этом кажущемся совершенно пустым крыле?

– Можно идти, госпожа!

Хадидже поднялась с верхней ступеньки, на которой сидела, ожидая, пока доберутся до спальных помещений остальные члены ее маленькой партии, и пошла следом за Дениз. Она не спешила и не боялась кого-нибудь встретить – особенно теперь, когда все следы преступно неподобающего поведения уничтожены, а соучастники благополучно добрались до своих тюфяков. Мальчишки мешать не будут – они заинтересованы сохранить все в тайне ничуть не меньше Гиацинта, им тоже хочется овладеть тайной массажа, дающего власть над чужими удовольствиями (а если так подумать, то что есть избавление от боли, как не один из самых приятных видов наслаждения?). Вероятность же встретить кого-нибудь постороннего именно в этом крыле и ночью вряд ли вообще стоило принимать в расчет.

Но даже если и попадется навстречу кто из высокостатусных полуночников, имеющих право задавать вопросы, даже если и начнет расспрашивать – ничего он не выяснит и не докажет. Какой массаж, о чем вы? Какие уроки? Да кто вам сказал? Им, наверное, приснилось что неподобающее после слишком обильного ужина, вот и все. Просто ночь очень душная, не спалось, решила прогуляться. А что не одна – ну так не может же икбал сама таскать за собою подушечку для сиденья, вот и пришлось разбудить гедиклис, вдруг захочется посидеть у фонтана. А каменная скамья остывает быстро, даже самой душной ночью, на ней не стоит сидеть той, что вынашивает наследника шахзаде Османа…

Да-да, вот именно так она бы и ответила, ненавязчиво поставив вопрошающего на место. И даже расстроилась чуточку, когда оказалось некому отвечать. Не на ком сорвать самой себе непонятное раздражение.

Хотя с другой стороны – чего же тут непонятного? Все тут понятно. Вот сегодня, к примеру, почему Хадидже занимается вовсе неподобающим ей делом вместо того, чтобы делить ложе с Османом? Да потому, что ложе с Османом делит Мейлишах.

С одной стороны все вроде бы и правильно – Хадидже уже понесла, уже обеспечила себе будущий статус кадине, а Мейлишах пока еще просто полуикбал-полухасеки, ни то, ни се, то ли вполне себе халяльная рыба, то ли совсем нехаляльная ветчина. Ей важнее, и умом Хадидже это понимает, сама же старалась, так чего же теперь жаловаться, чего возмущаться тем, что старалась слишком усердно и твои старания достигли ушей богини и увенчались успехом? Умом Хадидже это все понимает. да...

Только это ведь именно что умом. А тело хочет быть наполненным, хочет мучительно, до дрожи в коленках, до ноющей поясницы и болезненного напряжения каждой жилки, до нестерпимо сладостных снов, после которых просыпаешься вся в слезах, потому что сон прервался слишком рано. И остается только зажимать кулаки между бедрами и давить в подушку стоны, чтобы не услышал кто – потому что хорошей жене правоверного не пристало испытывать подобного, так ведут себя лишь суккубини, вечно проклятые перед лицом Аллаха, а уж хорошей перчатке так и тем более не подобает иметь своих желаний, отличных от желаний богини.

Только вот кто придумал, что они – отличны? Разве высшая честь и доблесть перчатки не в том, чтобы быть наполненной предопределенным Аллахом посланцем богини? Да хорошая перчатка должна всеми силами жаждать этого наполнения – а она жаждет, о, как же она жаждет! До судорожно поджатых пальцев на ногах и желания собственными руками расцарапать красивое личико той, кого Осман вот сейчас, в эту минуту, до самых краев наполняет блаженством, снова и снова, и снова, и снова – о да, наследник силен и неутомим не только на тренировочной площадке, и кому же и знать это, как не Хадидже!

Ну а теперь и Мейлишах...

Днем за делами и суетой можно было отвлечься, а ночами неподобающие мысли и желания одолевали сильнее. Хадидже потому и назначила тайный урок именно на сегодня, что поняла – все равно не уснет, так и проворочается до самого утреннего намаза, так чего мучить себя? Как только узнала, что сегодня к Осману вызвали Мейлишах – так сразу и послала за Гиацинтом. Лучше уж совместить опасное с полезным, избежав неподобающих мыслей – а мысли об убийстве Мейлишах определенно неподобающие, тут уж никак иначе воспринять невозможно.

К тому же Гиацинт ей понравился своим упорством, своим непременным желанием достичь поставленной цели, своей настойчивостью – теми качествами, которых, как принято считать, евнухи лишаются вместе с мужским достоинством, превращаясь в существ куда более расчетливых, уступчивых податливых и подлых, чем любая женщина.

Она тогда ясно дала понять, что никакого урока не будет – а он сказал, что подождет и будет надеяться, что госпожа передумает. Хадидже была уверена – и в том, что не передумает, и в том, что надолго терпения у евнуха не хватит.

Но прошел месяц. А потом и еще…

Гиацинт по-прежнему приносил к ее порогу лакомства и свежие сплетни – и если в первом более вовсе не было необходимости, то второе было как нельзя кстати. Хотя и опасно расслабляло.

Хадидже поняла, что начинает к привыкать к новостям, которые не надо подслушивать и высматривать, начинает лениться – а это неправильно. Тем более что в игру включились другие евнухи – пока, слава Аллаху, только младшие, но лиха беда начало! И теперь любое самое мимолетное распоряжение Хадидже исполнялось с быстротою и безукоризненной точностью, о которых другие наложницы и даже сама валиде могли только мечтать.

Да что там распоряжение! Любое пожелание, любое случайно оброненное сетование – все исполнялось в мгновение ока и первым делом, зачастую в ущерб другим распоряжениям, отданным ранее и куда более высокостатусными обитательницами Дома Счастья, а может быть, и всего Дар-ас-Саадет. Словно слово Хадидже было важнее слова валиде или даже самой Кёсем.

Было понятно, что долго так продолжаться не может. Пока еще кроме самой Хадидже никто не замечал странного поведения младших евнухов – но ведь рано или поздно обязательно заметят! Не все же в Дар-ас-Саадет слепые. Заметят – и доложат кызлар-агасы, это уж обязательно. И вряд ли главному евнуху Мухаммеду понравится, что теперь его подчиненные подчиняются не только ему – и не столько ему…

Мейлишах вот уже, похоже, заметила – не случайно же она вдруг завела разговор о старинной сказке про хитрого евнуха и двух наложниц. Хадидже этой истории раньше не слышала, и Мейлишах рассказала – с улыбкой, словно простую сказку, но глаза ее при этом не улыбались. Тревожными были глаза ее.

…Случилось это очень давно, так давно, что теперь никто уже не помнит имен ни султана, ни его наложниц, ни хитрого евнуха. Помнят только, что евнух был стар и опытен, а султан очень молод, и наложниц у него было две. Одна умная и добрая, а вторая не так чтобы очень и то и другое. Добрая умница сразу же подружилась со старым и опытным евнухом, а глупая злючка всячески над ним издевалась, шпыняла, попрекала преклонным возрастом и во всеуслышание заявляла, что как только она станет хасеки или кадине, такую старую рухлядь, позорящую султана, выкинут за ворота. И ничего не мог ей возразить старый евнух, ибо действительно был стар и временами немощен. Только вздыхал печально. И утешала его добрая наложница, и говорила, что умолит султана не выгонять старика. И ей тоже ничего не отвечал старый евнух, улыбался только. А потом шел к султану. И говорил с ним. О старых добрых временах, о войнах, пирах и охотах, о лошадях и золоте. Ну и о молодых наложницах, конечно же, тоже они говорили. И узнавал султан, что одна из них благоговеет перед своим господином и повелителем, и каждый день благодарит Аллаха за ниспосланное ей счастье быть его избранницей, – а вторая же в медный динар его не ставит и насмехается над его мужской силой, говоря, что даже у мыши ее поболее будет. И темнел лицом молодой султан, и ночь за ночью звал на ложе лишь ту, о которой хорошо говорил ему старый и опытный евнух, возвысив ее пред глазами султана. И чем дальше – тем больше отворачивал сердце свое султан от злобной гордячки, тем более что она, измученная бесплодными ожиданиями, стала чахнуть и растеряла былую красоту. И когда однажды она сама явилась незваной к порогу султанской опочивальни и сказала, что соперница и хитрый евнух ее просто-напросто оболгали, унизив перед глазами султана – тот не стал ее слушать и прогнал с глаз долой.

Так рассказывала Мейлишах, и глаза ее были тревожными, хотя губы и улыбались.

Хадидже не могла не примерить старую сказку на себя – и нашла, что такая история ей нравится. Правда, в сказке евнух был стар… ну так возраст – дело наживное, а опыта Гиацинту уже и сейчас не занимать!

Но когда она, рассмеявшись, полушутя предложила Мейлишах объединить их маленькую партию «девочек Кёсем» с партией евнухов – ведь тогда во всем гареме никто не сможет их одолеть! – та шутки не приняла, только лишь еще больше встревожилась. И возразила, что старая сказка закончилась очень печально – султан, немного подумав, казнил всех троих, просто на всякий случай.

А еще Мейлишах попросила Хадидже быть осторожнее. Потому что евнухи хитры и злопамятны, и всегда себе на уме. Вот же глупая! Можно подумать, Хадидже и сама не знает этого. Можно подумать, вчера на свет родилась! Можно подумать, да…

Странно. Привычное мысленное возмущение – о, конечно же, только мысленное! – ничуть не помогало избавиться от необычного чувства: Хадидже нравилась тревога Мейлишах. И ее слова тоже нравились – не только сказка, но и все остальные слова тоже. И Хадидже немного смущало то, что она была не уверена – правильно ли это для хорошей перчатки? Но ведь и в том, что неправильно – она тоже уверена не была.

Однако сказка сказкой, а с Гиацинтом и его приятелями действительно следовало что-то делать. И, подумав, Хадидже рассудила, что дать ему вожделенный урок будет наименьшим из возможных зол – получив желаемое, он наверняка постарается тут же выкинуть Хадидже из головы, чтобы не чувствовать себя ей обязанным.

Сказано – сделано. Тайный урок в гареме, где невозможно сохранить ни одного секрета и все тайное сразу же становится явным? Да нет ничего проще!

Как оказалось – действительно нет. Если это нужно умному евнуху – и не менее умной хасеки.

Идя вслед за Дениз по темному коридору учебного крыла, Хадидже в который раз удивлялась, насколько же оказалось на самом деле просто все устроить. Воистину нет ничего невозможного для объединившейся с партией младших евнухов партии «девочек Кёсем»! Может, не такой уж глупостью было то шутливое предложение, сделанное ею Мейлишах?

А еще она думала о том, что ей нравится, когда эти глупышки за нее тревожатся. Необычное ощущение, и вряд ли оно может быть неприятно богине – слишком уж напоминает ощущение наполненности. Ну разве что не такое мимолетное.

Когда проходили мимо танцевальной комнаты, Хадидже послышались тихий шепот и характерный ритмичный полускрип-полушорох, с каким кожа трется о кожу, когда массажист разминает пальцы перед началом работы. Но она не стала останавливаться и прислушиваться или вглядываться в темную глубину учебного зала. Даже головы не повернула и не замедлила шага, только чуть усмехнулась уголком губ – в темноте все равно никто не заметит. Что ж, Гиацинт не теряет времени даром.

Шустрый евнух. Далеко пойдет.

Поводы для беспокойства

Хадидже, бывшая Кюджюбиркус, бывшая Шветстри Бхатипатчатьхья

Хадидже любила одиночество, сколько себя помнила. Даже маленькая глупая Шветстри, втайне считавшая себя вовсе не Шветстри, Белой Женщиной, а Шветсап, Белой Змейкой, – и та уже понимала, насколько же это прекрасно, когда рядом нет никого. И никто не толкнет, не щипнет, оставляя синяк, за который тебя же потом будут ругать, ибо кто же захочет платить за выступление танцовщицы, покрытой безобразными синяками? Если ты одна, тебе нечего бояться. И некого. Никто не ударит, не обидит, не отберет честно заработанный кусок чапати. И, пожалуй, права была мелкая воздушная плясунья, считавшая себя именно змейкой – змеи мудры. Они никогда не собираются в стаи.

Странно, что большинство людей этого почему-то не понимает. Глупые люди. Так и лезут...

– Госпожа чего-нибудь хочет еще?

Ну вот, назови шайтана по имени – он и появится.

– Да, Дениз. Госпожа очень хочет знать, когда же ей, наконец, позволят отдохнуть от глупой болтовни и насладиться одиночеством. Госпожа очень хочет это знать!

– Может быть, госпожу порадует холодный шербет?

– Госпожу куда больше порадует твой уход!

– Может быть…

– Вон пошла. Сейчас же.

– Как будет угодно госпоже.

Дениз склонилась в преувеличенно глубоком поклоне и, не разгибаясь, попятилась, раздвигая занавеси, вильнула округлым задиком – когда только успела так похорошеть и округлиться, вот ведь мерзавка! – и выскользнула из покоев. Тяжелый шелковый полог качнулся с тихим шелестом, и Хадидже в этом шорохе явственно послышалась скрытая насмешка.

Хадидже не удержалась и фыркнула, глядя на сомкнувшиеся занавеси – как есть мерзавка! И главное – придраться не к чему, почтительна, услужлива, безропотна, послушна и не назойлива. Ну, почти, всегда может прикрыться излишним усердием. Подчиняется малейшему знаку, все время норовит быть неподалеку, чтобы первой заметить и первой же броситься угождать сразу же, как только что потребуется или даже просто покажется, что может потребоваться. Но не мозолит глаза, не старается постоянно привлечь внимание к собственной персоне, не раздражает. Идеальная прислужница, лучшая хазинедар, о которой только и может мечтать любая хасеки или даже валиде.

Точь-в-точь, как сама Кюджюкбиркус когда-то.

Только Хадидже подобные уловки провести неспособны – уж кто-кто, а она-то ту пташку, раннюю да хитрую, знает как облупленную! И уж ей-то доподлинно известно, что именно думала себе Кюджюкбиркус, вот так же склоняясь в безукоризненно учтивом и разве что самую чуточку преувеличенно подобострастном поклоне!

Много чего она себе думала, нахалка мелкая. Слишком много! И всё, как на подбор – не особо лестное для тех, перед кем склонялась она тогда и кому спешила угождать по первому знаку. Точно так же, как теперь склоняется и спешит угождать Хадидже другая гедиклис, ничуть не менее мелкая и нахальная.

Выдрать бы мерзавку. Да лень.

Жара…

В такую жару одиночество становится не просто особым блаженством, но и жизненной необходимостью – ведь от людей тоже идет жар, жар и запах, а последнее время Хадидже стала очень чувствительна к запахам. Чем больше людей – тем жарче и тем сильнее скверные запахи пота и пищи. Ладно Дениз, от нее хотя бы пахнет медом и розовым мылом, она ни разу не пропустила ни одного из шести ежедневных омовений, предписанных правоверному, – но далеко не все наложницы столь усердны и чистоплотны. Когда холодно, присутствие большого количества людей раздражает куда меньше, запах не столь отвратителен, а жар чужих тел даже приятен, вместе теплее. В северных горах змеи тоже сбиваются в клубки на зиму, грея друг друга. Змеи мудры. Но сейчас-то – зачем?

Люди куда глупее змей.

Хадидже лежала на мягких шелковых подушках в своих покоях – роскошных покоях хасеки наследника, где стены сплошь затянуты изящной вязью рисованных трав и лоз, а окна – не менее изящной вязью лозы живой, чьи благоуханные цветы словно еще вчера росли в райском саду, – рядом со столиком, ломящимся от пятнадцати блюд, положенных фаворитке султана, и еще ста пятнадцати, ей не то чтобы очень положенных, однако же кто посмеет отказать, если это надо для самой Хадидже? Лежала и думала, что должна быть несчастна. Ну или хотя бы испытывать беспокойство, благо повод есть, и очень серьезный – похоже, все старания тети Джианнат были напрасными и маленькой Шветстри так и не удалось стать идеальной перчаткой богини.

И дело тут даже не в том, что никакой маленькой Шветстри больше нет и в помине, как нет и нахальной пустоголовой Кюджюкбиркус, это еще полбеды. Их жизни кончились, чтобы жила Хадидже, и Хадидже как никто другой понимала свою ответственность перед ними, ушедшими в прошлое, и брала на себя их обязательства, а как же иначе, ведь имя обязывает. Да и нет никакой разницы между «вчера» и «завтра» – это только в Порте их разделяют, а на хинди оба эти дня называются одинаково, «близкое не-сегодня», в отличии от «не-сегодня дальнего», то есть послезавтра и позавчера, с точки зрения жителя Калькутты между ними тоже нет никакой разницы. Ведь по сути ничего не изменится от того, что один день сменит другой, чуть повернув колесо сансары, имя будет обязывать завтра точно так же, как обязывало вчера.

Во всяком случае, так было поначалу. А сейчас…

Не то чтобы имя перестало обязывать, конечно же нет, просто слишком много всего произошло и изменилось, как вокруг, так и в самой Хадидже. И почему-то как-то так получается, что в последнее время она постоянно наполняется то одним, то другим, то третьим, и все не тем, чем надо бы – то гневом, то удовольствием, то сомнением, то надеждой, то раздражением, то ленью. То есть чем угодно, только не волей богини.

И уже даже не каждый раз спохватывается, и не всегда дает себе труд задуматься – а идет ли то или иное ее наполнение на пользу богине? Достойно ли оно хорошей перчатки? Сообразно ли?

Да что там! Даже и понимая, что таки нет, не идет, недостойно и несообразно – Хадидже все равно не могла заставить себя не то что отказаться от неподобающего поведения, но хотя бы устыдиться и преисполниться раскаяния. Не получалось.

Возможно, сказывалась беременность.

Старые женщины говорят, что поначалу все матери – полоумные. Что де беременность отнимает у них половинку разума, награждая им ребенка, ребенок ведь маленький, ему как раз хватает и половинки. А матерям оставшейся половинки ума часто оказывается недостаточно. Потом-то они привыкают, и ум постепенно отрастает обратно, как отрезанные волосы – но это случается не скоро, волосы ведь тоже не за один день отрастают до прежней длины.

Вот и с умом точно так же, и поначалу очень трудно приходится молодым матерям. Вот и глупеют они прямо на глазах, вот и начинают и сами вести себя, словно младенцы. Так говорят старые женщины, которым вроде как положено знать всё про такие дела, они ведь и сами многократно становились матерями и тоже теряли разум – ну, во всяком случае, наполовину и, во всяком случае, так говорят они сами.

Хадидже находила эти речи полным вздором – она не чувствовала себя поглупевшей не то что наполовину, а даже и на самую малость, она нисколько не утратила ни наблюдательности, ни способности сопоставлять слухи и факты. И понимать, к чему в будущем приведет тот или иной поступок, как чужой, так и ее собственный, она тоже не перестала. Просто произошла перестановка важности, и то, что еще в дальнем не-сегодня казалось самым главным, перестало быть таковым. Не обесценилось, нет, просто отошло в прошлое, там и осталось, в дальнем не-сегодня.

Не навсегда – Шветстри родилась и выросла там, где это понимали очень хорошо, потому и не делали различий между вчера и завтра. Прошедшее не-сегодня вполне может вернуться и наступить снова, со всеми своими важностями, и тогда ой как несладко придется тому, кто забыл про такую возможность. Все это Хадидже понимала отлично своим ничуть не ополовиненным разумом.

Но вот именно что – только разумом. А прочувствовать сердцем опасность подобного небрежения и испугаться последствий – не получалось никак. Хотя и сознавала – опять же, разумом! – что последствия неминуемы. И надо бы задуматься об этом, и надо бы как-то побеспокоиться – но как найти для этого время и силы, когда вокруг столько куда более приятных поводов задуматься и побеспокоиться?!

Например, Осман…

Нет, на любой сторонний взгляд тут у Хадидже все вроде бы складывалось просто великолепно: она фаворитка наследника, беременна его сыном. Вроде бы младшая хасеки, ведь Осман еще не султан, а только наследник – но в том-то и прелесть, что старших хасеки почитай что и нет! Мустафа равнодушен к женским прелестям – что уже само по себе говорит о том, насколько же он безумен! – и, несмотря на все старания Халиме-султан, так и не выбрал себе фаворитку. А ни одна из икбал, которых время от времени удавалось пропихнуть на его ложе все той же неугомонной валиде, так и не стала кадинэ, так что собственных сыновей у Мустафы нет, потому в наследниках и ходит Осман. И это Аллах правильно рассудил – нечего продлевать род безумцев, не ценящих женские прелести.

Вот Осман – он совсем другой. Он женщин очень даже ценит. И Хадидже – особенно. Ценит и выделяет перед прочими, и потому с нею раскланиваются евнухи, а наложницы суетятся вокруг, наперебой стремясь угодить и навязаться в подруги – они ведь заметили, что Хадидже не ревнива и не жадна, и старательно делится местом на ложе наследника со своими подругами, заметили и оценили. И выводы сделали. Вот и суетятся. А того не поняли, глупые, что Мейлишах и Ясемин для Хадидже не простые подруги-приятельницы, каких полгарема, а бусины ожерелья будущего султана, заботливыми усилиями Хадидже отшлифованные и самой Кесем выбранные! Избранные, не чета ленивым дурехам. Так что ничего у дурех не выйдет.

Но Хадидже не станет им этого говорить – она же не враг самой себе, правда ведь? Пусть стараются. Пусть суетятся, пытаются опорочить друг дружку перед глазами Хадидже, пусть наперебой выдают все неблаговидные секретики друг про друга – а Хадидже помолчит. Послушает. Сделает собственные выводы. Все равно не видать им благосклонности Османа, как собственного затылка, за этим уж Хадидже приглядит. А если где и недосмотрит чего – так на то и ожерелье, чтобы сметливые бусины, нанизанные на крепкую нить единых стремлений, прикрывали друг друга к общей выгоде.

Ни Ясемин, ни Мейлишах, правда, пока так и не упрочили своего положения должной беременностью, ну да это дело наживное и вряд ли кому из них придется ждать так уж долго. Осман – не Мустафа, он силен и молод, и очень скоро его живительное семя округлит чрева и подруг Хадидже, и тогда ожерелье будущего султана обретет свой законченный вид. Но первенца родит ему именно Хадидже – а мужчины высоко ценят старших сыновей и особо благосклонны к их матерям. Так что тут все очень хорошо получилось.

Правда, Осман последнее время ведет себя немного странно, настроение у него меняется, как погода на морском берегу, словно это он в тягости, а не Хадидже. Может быть, и не зря шептались рабыни о родовом проклятье. Говорят, калечит мальчишек во время тренировок, совсем как прежний Осман. Тот, что был задолго до Мустафы… Может быть, имя обязывает и к такому вот тоже? Может быть, дело не в родовом проклятии, а в имени? Впрочем, Мустафа не Осман, а тоже безумен, да и по юности, как говорят, был подвержен приступам бешенства, когда запросто мог убить даже того, кого считал другом. А имя у него совсем другое. Не понять! Сложны повороты колеса сансары, причудлив и извилист его след.

Вот Мехмед, например, совсем другой, даром что они с Османом братья и выросли вместе, даром что оба сыновья Ахмета. Мехмед не одобряет стрельбу по живым мишеням, сколько раз Османа останавливал, тот на это даже жаловался, хотя и со смехом: надо же, мол, какой слюнтяй! А еще он держит себя на равных с янычарами, и не только с сотниками. но и с рядовыми, и даже с учениками-первогодками. что помощниками бостанджи, что в периферийных садах дворца работают, пока из еще до закрытых садов Дар-ас-Саадет не допускают по недостаточной умелости как в воинском. так и в садовом искусстве. Со своим охранником он, например, так сдружился. что не прогнал от себя даже когда тот стал калекой, потеряв в сражении руку. Научил стрелять из странной ручной пушки, производящей много шума и вонючего дыма, говорил, что за этими странными пушками будущее. Странные мысли, странные слова, ведь все преимущество этих ручных пушек перед луком лишь в том, что стрелять из них может и однорукий! Но кто и зачем станет набирать в армию одноруких воинов?

И он никогда не убивал рабов...

Впрочем, Осман тоже пока еще никого из тех мальчишек не убил. Только калечил. Интересно, пойдет ли он дальше? Вернее, как скоро он туда пойдет?..

Сама Хадидже не видела, вот еще, был ей интерес соваться в мужские игры, но саблю под чоли не спрячешь, в гареме всем всё про всех известно… ну, может, не всем, и далеко не всё, но Гиацинт по-прежнему каждое утро почитает своим долгом докладывать ей обо всех наиболее важных гаремных новостях за предыдущий день, волей судеб миновавших ее собственные глаза и уши. Да и Осман не делал секрета из своих развлечений, в перерывах между любовными утехами был не прочь поболтать и с удовольствием рассказывал, как забавно подпрыгивают и верещат рабы с перебитыми учебной стрелой ногами. И смеялся. Наверное, ему действительно было смешно.

Он заставлял их бегать по полю с мишенями, любил стрелять по движущимся, чтобы как в настоящем бою. И радовался, что мальчишки безо всяких понуканий стараются бегать быстро, как можно быстрее, насколько хватало сил. Стрелы, конечно, были учебными, с тупыми наконечниками из рога, они не впивались в тело, а просто били, словно камни. Но только камни, не рукой брошенные, а из пращи. Синяк оставляли изрядный, а могли и кость сломать, случалось и такое. Тогда мальчишка с мишенью на спине падал и уже не вставал, а Осману делалось особенно весело. Он хохотал и вскидывал над головой кинжал с янтарной рукоятью, и янтарь каждый раз вспыхивал, словно внутри зажигалось маленькое солнце.

Хадидже при этом не присутствовала, а Осман рассказывал о другом, да и не мог он о таком рассказать, никто ведь не видит себя со стороны. Ну так на то и Гиацинт, который видит все и говорить умеет куда красочнее любого шахзаде – после его рассказов Хадидже словно собственными глазами видела хохочущего Османа с маленьким солнцем во вскинутой над головой руке.

Тот самый кинжал. Старинный, проклятый.

Тот самый, о котором шепчутся евнухи, уверяя, что в сиянии янтарной его рукояти плещется пламя ада, в которое нельзя долго смотреть, да и просто находиться рядом или в руках держать – и то опасно для рассудка. Осман смотрел, и поплатился. И не просто смотрел, ему очень понравился этот кинжал, он его под подушкой держит даже во время ночных утех, Хадидже видела.

Наверное, это действительно кинжал виноват.

А иначе чем объяснить, что вчерашние славные мальчики, добрые братья и друзья, превращаются в злобных безумных чудовищ, только взойдя на трон и вступив во владение наследием рода – в том числе и этим кинжалом, помнящим, как говорят, еще Османа-первого?

Именно он превращает славных шахзаде в лишенных разума султанов, именно он, как же иначе – евнухи в это верят, и стонут по углам, заламывая руки. А Осман не верит в суеверия Дар-ас-Саадет и смеется, вскидывая над головой кинжал и еще более ужасая глупых евнухов. Впрочем, не только глупых, Гиацинт вот умный – а тоже верит, иначе зачем бы так хмурился и так хорошо рассказывал?

Гиацинт.

Хитрый евнух, отлично знающий, где у манго сочная мякоть, а где – жесткая косточка и горькая кожура. Уже не жалкий ученик – старший помощник хранителя второй галереи восточного крыла, для такого юного возраста должность более чем достойная. Хадидже не ошиблась, когда предрекала ему быстрый взлет по ступенькам иерархической лестницы Дар-ас-Саадет.

Ошиблась она в другом – Гиацинт оказался по-своему честен и не лишен чувства благодарности, а может быть, просто расчетлив и не по годам умен, и тоже отлично умел вычислять тех, кто сумеет подняться быстро и удержаться надолго. И понимал, что с ними лучше дружить, что тоже говорит в его пользу. Во всяком случае, получив желаемый урок (а потом и еще несколько столь же тайных уроков), он не перестал каждое утро наведываться к Хадидже и исполнять ее распоряжения с большим усердием, чем даже приказы прямого начальства. Разве что вкусности более не приносил – зато радовал лакомыми и свежайшими сплетнями, что было намного полезнее для здоровья и благополучия.

Последнее время он много и часто рассказывал ей про Османа и Халиме-султан. Да пожалуй, только про них и рассказывал. И лицо его при этом было обеспокоенным.

Наверное, его беспокойство тоже должно было тревожить Хадидже. И, наверное, оно и тревожило – но так, легонько. По самому краю.

Лежа на мягких шелковых подушках, Хадидже гладила свой слегка округлившийся твердый живот и улыбалась. Живот пока еще вырос не сильно, под куртой совсем незаметно было бы, но курты здесь не носят, не принято, да и холодов таких не бывает. Впрочем, даже под камизом – и то незаметно было бы. А уж тем более – под роскошным халатом хасеки.

Хорошо, что хасеки кроме дневной положена еще и ночная одежда – одежда, в которой спят, вот ведь тоже глупость какая! Однако кто такая Хадидже, чтобы приходить в чужой храм со своими статуями? Ну… разве что самую чуточку… Потому-то и выбрала Хадидже для спальной одежды не широкие ачачи или сальвари мягкого шелка и без вышивки, как делали большинство прочих высокорейтинговых наложниц, которым по статусу было положено спать одетыми, а привычный чуть ли не с детства чурикар – свободный сверху, но плотно охватывающий голени и лодыжки, словно браслеты-чури, только не из металла или дерева, а из мягкого шелка. У чурикар низкий пояс, чуть ли не на бедрах лежит. Очень подходящее одеяние для того, кому нечего скрывать.