Текст книги "Русские ушли"

Автор книги: Светлана Прокопчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Косыгин не знал, что такое полуфабрикаты. Незнакомые слова убивали его похлеще прямого в челюсть.

– А они обязаны драться! И побеждать! Потому что мяса у нас полно! Они должны выживать и убивать, понял?

Иногда Косыгин убегал не в казарму, а в городок. Пролезал через щель в заборе, стараясь не задеть тонкой проволоки сигнализации, и до вечера, а то и до утра шлялся снаружи. Майкл никогда не останавливал его. Подумаешь, снимет его какая-нибудь пожилая баба, накормит и отымеет.

Майкл чувствовал, что отвечает за него. Не в его правилах было заботиться о взрослом мужике, вполне способном постоять за себя. Но ответственность эта лежала в какой-то другой сфере, где Косыгин представал слепым щенком. И еще Майкл будто платил по счетам за двух других – за Шанка, за Никитенко. За то, что мог бы подставить плечо, но отпустил. Предоставил их собственной судьбе. А они погибли.

Майкл верил, что никому из тех, кто оказывается рядом с ним, больше не позволит погибнуть так глупо и бесславно. Потому и торопился вбить в Косыгина как можно больше знаний, собственного богатого опыта. Чтобы парень не утонул в водоворотах жизни.

* * *

Лето традиционно началось с ремонта крыш. За зиму снег на них спрессовывался в лед, сходил кусками, срывая заодно покрытие. В части приказу о ремонте доверяли больше, чем календарю.

В сущности, процедура была проста. Один солдат стоит на краю, поднимает наверх заполненное ведро с кипящим варом. Второй черпает из него «поварешкой» и заливает прорехи. Третий валиком раскатывает.

Майкл от наряда не отказался сам и не позволил Косыгину. Велик труд – ведерко на крышу потаскать! Для здоровья полезно. Опять же, для себя старались: после зимы крыша немилосердно текла, в казарме во время дождя стояли ведра, в которые со звоном плюхалась вода. Майкла капель доводила до бешенства.

В тот день было жарко. Майкл и двое его подопечных разделись до штанов, обнажив торс. Майкл большую часть времени загорал, подставив солнцу грудь, на которой смоляные волосы казались еще черней из-за бледности кожи. Смотрел сквозь ресницы на солдатиков. Хилое их сложение вызывало у Майкла усмешку. Тот, что с «поварешкой», казался пошире, но прыщавая шкурка висела дряблыми складками: еще месяц назад он был упитанным городским мальчиком, а на армейских харчах исхудал. Второй походил на скелет: тощие ручонки, торчащие лопатки, ребра выпирают, словно у ископаемого динозавра, которого для выставки снабдили искусственной кожей. Штаны солдату выдали не по размеру. Он утянул их ремнем, чтоб не падали с талии, и расправил спереди. Сзади, естественно, штаны из-под ремня вылезли и образовали «карман». Очень хотелось туда плюнуть.

Ведро опустело. Майкл сбросил его вниз, наклонился, принимая следующее. За спиной раздался душераздирающий вопль. Майкл в первую секунду чуть не прыгнул вниз – инстинктивно. Потом обернулся.

Тоший солдат с «карманом» катался по крыше. Орал он так, что Майклу стало жутко. Второй с пустой «поварешкой» пятился к краю. Лицо у него застыло в гримасе – на губах дурацкая ухмылка, в глазах ужас. А серые штаны орущего изнутри пропитывались чем-то черным. «Обосрался?» – подумал Майкл, склоняясь над потерпевшим. Но в нос ударил запах вара, а от штанов поднимался явственный дымок. Майкл выпрямился.

– Ты что, урод, сделал?! – заорал он на второго.

В этот момент новобранец допятился до края и упал вниз, нелепо взмахнув «поварешкой».

…Майкл сидел в канцелярии с ротным и пил коньяк. Что теперь? Трибунал? Он не уследил, не предугадал. Один солдат налил другому в штаны разогретого почти до —кипения вара и сам свалился с крыши. У первого ожоги ягодиц, бедер, части мошонки. Задницу обварило так, что штаны снимали вместе с мясом. Второй сломал шейку бедра.

С материка вызвали вертолет. Сопровождать покалеченных отправилась Ленка-фельдшерица. Косыгин проводил ее взглядом, полным собачьей преданности, и жалким букетиком первых цветов. Майкл поморщился. Ему после случившегося противно было видеть, что у других людей жизнь продолжается.

Он помнил, как тряс идиота, выбивая из него объяснение. Тот, от шока не чувствующий никакой боли, твердил: «А чего у него штаны торчат?» Майкл выпустил его: он и себя ловил на желании подкрасться и плюнуть в «карман». Но он-то над своими позывами посмеялся, а кто-то другой из аналогичных побуждений налил в «карман» кипящей смолы. Как весело, ха-ха-ха. Дружеская шутка.

– А так всегда бывает, – обронил ротный. Он внимательно изучал инструкцию по технике безопасности. – Вот вы с Косыгиным решили воспитать образцовую роту, старались. А один молодой дурак искалечил другого, потому что захотел пошутить. И нет ни одному, ни другому дела до ваших устремлений. Им все равно, что пострадают другие. И о стране они тоже не думали. Для них армия – не более чем лишение свободы по ложному обвинению. Пейте, Михаил.

– Да тут уже на дне осталось.

– Ну и что? У меня еще есть. А потом мы с вами пойдем в тир и будем стрелять боевыми патронами по движущимся мишеням. Я говорил вам уже, что вы угадали? Нет? Не беда. А знаете, какие мишени я предпочитаю? Мой денщик изобрел крысоловку, в которой зверьки не погибают. Он их кормит, пока я не захочу напиться. Потом приносит в тир и выпускает. Обычно убегают две-три из десятка. Но сегодня мы с вами перебьем всех. Знаете, Михаил, мне ведь приятно было наблюдать за вами. Вы ворвались, как последний отморозок, а ведете себя, как офицер. Подозреваю, что ваша биография и вполовину не так проста, как написано в личном деле.

– Ваше благородие, я еще не так пьян, чтобы откровенничать.

– Ну так пейте же! В этой жизни, Михаил, все порядочные люди время от времени напиваются. Потому что невозможно вечно из соображений порядочности соглашаться с чужим враньем… С наглым, очевидным враньем, таким красивым с виду и таким гнилым на самом деле. Очень хочется сорваться, сказать наболевшую правду. Лучше напейтесь, Михаил. Правда в этом мире никому не нужна. Каждый живет в своем собственном мирке, который он тщательно выстроил из иллюзий. И ваша правда может повредить некоторые из кирпичиков. А пострадавшие далеко не так мало значат, как можно судить по убогости их внутреннего содержания. И общественное мнение всегда будет на их стороне. Потому что каждый подумает: этот негодяй мог бы так поступить и со мной. А вы – вы всегда будете в одиночестве.

– Еще немного, ваше благородие, и я буду думать, что вас сослали сюда за политическую крамолу.

Ротный расхохотался. Разлил по бокалам остатки коньяка, вызвал денщика:

– Павел, принесите из моих запасов еще бутылку. Нет, лучше две. И поживей, у нас кончается выпивка!

Денщик усвистел. Ротный долго глядел на свет сквозь коньяк в бокале. Майкл ждал, что ротный, готовясь к настоящей мужской откровенности, опрокинет в себя содержимое бокала, проглотит махом, как полстакана водки. Но нет – офицер остался верным себе. Пил аккуратно, неспешно, получая удовольствие от букета и послевкусия. От нехитрой закуски в виде сухой колбасы отказался. Впрочем, Майкл вообще не замечал, чтобы ротный закусывал.

– Вы подобрали очень верное слово, Михаил. Меня именно сослали. Услали с глаз долой, чтобы не портил благолепную картину. Судить меня было не за что, но вот осуждать – о! Осуждали меня все. И решили, что мне самое место здесь, на краю земли, охранять их покой и сон. В моей истории нет решительно ничего постыдного. Я и сегодня, случись повторить, поступлю так же. Я ведь, знаете ли, не из тех, кого лишения приучают быть подлым. Хотя кое-кто из моих бывших друзей, явившись с последним иудиным визитом, объясняли мне, что я дурак и можно было обделать дельце по-тихому. Михаил, они это объясняли мне. – Ротный тонко улыбнулся. – В отличие от них, я настоящий дворянин. Я знаю свою родословную до XIII века – того, земного века. Многие из тех, с кем я дружил в Москве, получили дворянство за верную службу уже после Исхода. Они замечательные люди, умные и по-своему прекрасные. Увы, им просто не понять, что такое диктат происхождения.

Вернулся расторопный Павел, приволок две бутылки коньяка, еще колбасы и кофейный набор. Когда ушел, ротный произнес с теплотой в голосе:

– Он у меня молодец. Я его подобрал десять лет назад на дороге. В прямом смысле. У нищих отобрал. Вы суеверный? А я иногда, бывает, верю. Не в приметы, а в загадки. Так я загадал: если когда-нибудь выберусь отсюда, напишу своему денщику рекомендацию в Корпус. Так не принято, для людей его происхождения есть училища. А я напишу. И пусть попробуют не принять! В нашей Конституции, да и в Уставе Корпуса нет такого пункта, чтоб отказывать людям с крестьянским происхождением.

– Тяжко ему там придется, – заметил Майкл.

– Не без того. Но и я к тому моменту не капитаном буду, а минимум полковником. Видите ли, Михаил, я ведь ему от скуки многое преподал. Науки он знает превосходно, военное дело – тоже. Мне этого показалось мало, я зачем-то обучил его игре на фортепьяно. У него неплохо получается. На офицерских балах играет вальсы собственного сочинения. Нельзя ему, понимаете, с таким багажом обратно к быдлу! Уже нельзя. Теперь ему только вперед. Всю жизнь вперед. А, я, кажется, не закончил свою историю. Признайтесь, Михаил, вам она интересна? Или терпите из вежливости?

– Не сочтите за праздное любопытство, но меня ваша личность заинтересовала с первого дня. Вы здесь такая же неуместная фигура, какой была бы прима-балерина Кедрова в роли полковничихи.

Ротный рассмеялся.

– Ну так я продолжу. А вы мне потом расскажете, где учились правильно говорить. Ваша матушка, если мне не изменяет память, дворянка в первом поколении, а батюшка не дворянин вовсе. Но это потом. Да… А сослали меня из-за женщины. Естественно. И воображение любого слушателя тут же рисует соблазнительную фигурку в белом шелке, со скромным личиком неземной красоты, ангельским голоском. Дочь генерала. Жизнь циничней, поэтому правильней было бы представить молодую жену генерала, но это неважно. Потому что моя Вероника [6]6
  Персонаж популярного романа «Страсти по Веронике». Эвфемизм злого гения.


[Закрыть] была супругой обыкновенного чиновника, штатского человека, которого она выдавала за полковника имперской безопасности в отставке. Я допускаю, что он работал некогда в этой канцелярии, но он не был военным. Консультант? Возможно. Но не офицер. Вы не против, если я и далее буду называть эту даму Вероникой? Право, так удобней.

Майкл жестом показал, что ему безразлично. Откупорил бутылку, плеснул по глотку в бокалы.

– Это вы молодец, – одобрил ротный. – Итак, Вероника. Она известна прежде всего своей гостиной. Самое лучшее общество, умнейшие люди, образованные и красивые. Для нас, курсантов, получить приглашение к Веронике на ужин было все равно что выиграть в лотерею билет в рай. И вот, разбирая почту, я обнаружил послание от нее. Со свойственным ей жизненным прагматизмом она написала, что мое присутствие украсит и облагородит ее салон – я, как уже упоминал, происхожу из очень древнего рода и тайны из этого не делаю. Пригласительный билет, вложенный в конверт, был на пять персон. Я позвал лучших друзей и пришел. Да, Михаил, общество было действительно лучшее…

Майкл хмыкнул.

– …но не сама хозяйка. Хотя не буду лгать. Поначалу я. как и все, подпал под ее влияние. Ей было уже за сорок, выглядела она еще старше, была толста и некрасива даже в ранней молодости. Но из нее ключом била энергия, и это подкупало. Кроме того, я был всего лишь курсантом, и мне льстило ее внимание, подчеркнутое внимание. Я свысока смотрел на людей, уже сделавших карьеру, перед которыми мне столь явно отдавалось предпочтение. Я полагал, что действительно это заслужил.

Одной из любимых тем для бесед была критика армии – среди гостей две трети были офицерами. Я вам скажу, Михаил, разговоры о необходимости реформы в армии идут непрерывно со времен первого упоминания Руси в летописях. Но я, повторюсь, был молод. Меня это живо задевало, потому что я связал с армией свою судьбу, это было мое будущее. Я блестяще выступал со своим мнением и искусно оппонировал чужому. Я был дьявольски убедителен и очарователен. А Вероника писала мне длинные ободряющие письма, если я ввязывался в спор, за которым следовала ссора. Она убеждала меня, что мне самое место в Сенате, что суровая армейская служба – не для таких, как я. Я упрямился и после окончания Корпуса отбыл во Владимир. Расстояние небольшое, кроме того, у Вероники поместье неподалеку. Таким образом, я не чувствовал себя оторванным от общества.

Однако вскоре я начал подмечать перемены. Во время очередного визита Вероника завела очень неприятный разговор. Мне было тяжело возражать, потому что я видел перед собой женщину. Некрасивую и оттого более других нуждающуюся в вежливости. Но она говорила о положении дел в армии, о том, что было моей профессией. И говорила… Впрочем, сейчас обходительность ни к чему. Она огульно хаяла всю существующую систему, ставя нам в пример отряды добровольной милиции в Чкаловской империи.

Я должен объяснить вам, Михаил, что в просвещенных кругах не принято быть патриотом. Искреннее служение своей родине полагается там таким же пороком, как невыглаженная одежда или плохо промытые волосы. Я не шучу. Имперская безопасность, разумеется, знает о подобных настроениях, но никак их не пресекает – незачем, ибо пока разговоры не запрещены, они не перейдут в поступки. Вероника и ее приближенные были, пожалуй, самым радикальным, кружком. Только общаясь с ними на протяжении нескольких лет, я понял, как же они в действительности ненавидят Российскую империю. И ненавидят все ее государственные институты, несмотря на то, что занимают государственные посты. Мне претила эта двуличность. И я патриот.

Вероника считала мой патриотизм этакой возрастной болезнью. Снисходительно терпела. А в тот вечер она впервые попыталась нажать на меня. Ее кружок превращался в политическую ложу. И он нуждался в лидере. В сильном, ярком, обаятельном лидере. Объективно у Вероники не было кандидатов лучше меня. И я смалодушничал. Я обещал подумать вместо того, чтобы отказать.

С этого вечера наши отношения изменились. Вероника следила за каждым моим шагом. Она, когда я упрекал ее в чрезмерной внимательности, объясняла, что растит будущего премьер-министра, на худой конец, военного министра. Обо мне писали в газетах, меня приглашали выступать на телевидении, меня повсеместно стали называть лидером новой волны, провозвестником реформ и будущим страны.

Вероника превратилась в тирана. Я сдержался, когда она запретила мне приглашать в кружок друзей по собственному выбору. Меня насторожило ее заявление, что она не потерпит присутствия в ее гостиной моей невесты – о да, у меня и невеста была. Вероника ее ненавидела. Она шутливо заявляла, что считает меня своей собственностью и не желает видеть подле меня других женщин. Нет, не перебивайте. Я знаю, что вы хотите сказать. Это не та тема, которую мне хотелось бы развивать. Вероника объясняла, что главное для меня – карьера. И она меньше всего хочет, чтобы вместе со мной на политический небосклон приволоклась «какая-нибудь цыпочка с куриными мозгами».

Повздорили мы случайно. Во время одного выступления на телевидении я раскритиковал тезисы программной работы ее супруга. Я полагал, что на правах единомышленника и официального лидера мне такое позволено. Я ошибался. В тот же день Вероника не поленилась навестить меня во Владимире, где я продолжал исполнять свой долг. И там объяснила, что моя роль – поддакивать. Мол, ее муж в десять раз меня умней и опытней, а я – мальчишка, слишком много о себе возомнивший. Что я всем обязан ей, что она меня из казарменной грязи вытащила, а я ей отплатил черной неблагодарностью.

Через неделю ссора приняла размах политического скандала. Но это в прессе, на поверхности, так сказать. Люди, которых я считал друзьями, с разной степенью бестактности объясняли мне, как я виноват перед Вероникой. Они и открыли мне глаза. Но я молчал.

И молчал бы до сих пор. Видите ли, моя невеста была очень хрупкой и ранимой девушкой. Совершенно не жена политика, тут Вероника права. Она в юности совершила одну небольшую оплошность – неважно, какую. Я не знаю, откуда это стало известно Веронике. Знаю лишь, что грязная сплетня, в которой моя невеста представала глупой развратной курицей, появилась вгазетах. Вот тогда я ответил. Я выступил с большим интервью, в котором рассказал, как меня «пестовали». Меня обвинили в том, что я свожу счеты, и с кем? С женщиной! Такое поведение недостойно мужчины и офицера, говорили мне. А у меня на руках умирала от нервной горячки любимая девушка, с которой мы так и не успели обвенчаться. И никто не думал, что я не свожу счеты, а говорю правду. И говорю не женщине, а политическому деятелю.

Дальше все было очень просто. Человек, на понимание которого я рассчитывал, вместо поддержки прислал мне вызов на дуэль. Я встретился с ним. Нас застала полиция. Я просидел ночь в участке, вместе с ворами и бродягами. Меня отпустили под домашний арест днем. Вернувшись на квартиру, я узнал, что моя невеста утром умерла.

С тех пор мне многое стало безразлично. Дело о дуэли замяли, тот человек сейчас служит в Штабе, он полковник. Его прочат в военные министры. А я – я гнию здесь. Развлекаюсь тем, что обучаю денщика игре на фортепьяно. Так давайте ж по этому поводу выпьем.

Майкл успел протрезветь, поэтому инициативу поддержал. Ротный налил себе до краев. Глаза у него были больные. Майкл на миг представил, каково это – вернуться домой и увидеть труп любимой. Стало страшно и пусто.

– Теперь ваша очередь, Михаил.

– Да мне практически нечего рассказывать. Вы знаете, для чего в действительности использовался наш космодром?

– Ах, вот оно как… – ротный посерьезнел. – А я удивлялся, откуда у вас такие шрамы. Для полученных в волжской катастрофе они выглядят слишком старыми. Значит, вы были на космодроме во время взрыва?

– Да. Но шрамы не оттуда. Я их заработал, неудачно приземлившись. А в ту ночь я был в мотеле, потому и выжил.

Ротный задумался. С сомнением посмотрел на свой опустевший бокал.

– Знаете, Михаил, мне расхотелось быть посвященным в ваши тайны. Давайте мы лучше выпьем, потом еще, потом постреляем крыс, еще выпьем, и к утру я забуду ваши намеки на подоплеку государственной тайны. Крепко забуду. Но я бы хотел, чтобы вы знали: я уважаю тех немногочисленных людей оттуда, которые с риском для жизни помогают нам устоять. Пусть даже там они считаются пиратами. К сожалению, я тоже знаю достаточно много. Та планета, с которой к нам возят «третий изотоп», должна принадлежать Российской империи. Те, кто пользуется ею сейчас, оккупанты. А те, кто пиратскими методами возвращает нам наше достояние, – наши герои. Давайте, Михаил, – он потянулся чокаться, будто они пили водку, – выпьем за их удачу. Стоя. И больше об этом никогда говорить не станем. Так умней.

До трибунала не дошло. На следующее утро ротный вызвал Майкла в кабинет и показал ему две бумаги: подписанные солдатами инструкции по технике безопасности. В них значилось, что солдаты прочитали документ и согласились с его требованиями. Майкл перед вылазкой на крышу никаких техник безопасности не зачитывал. Ротный просто подделал подписи, чтобы избежать скандала.

Через две недели на место Ленки-фельдшерицы прибыл сухой и злой мужик. Ленка скоропалительно вышла замуж за иркутского купца первой гильдии и уволилась из медслужбы.

По такому случаю ротный, знавший о романтическом увлечении Косыгина, закрыл глаза на то, что солдат банально напился. Косыгин бегал ночью по плацу, орал и грозил небу кулаком. Утром вел себя неожиданно смирно. Перед обедом Майкл застал его в читалке склонившимся над учебником химии.

– Я думал, ты бросишь эту затею.

– Щаз! – рявкнул похмельный Косыгин, – Не родилась еще та баба, из-за которой я буду что-то делать или не делать. Я не для какой-то шлюхи, а для себя учусь. Чтоб служить Отечеству.

* * *

Лето мелькнуло и исчезло. Вместе с коротким теплом исчез и Косыгин – срок его службы окончился в августе. Уехал, нагруженный учебниками и рекомендациями. Клялся писать как можно чаще.

И написал. Он поступил в Рязанское пехотное училище. Блестяще сдал все экзамены. Угодил в пятерку счастливчиков, которым по результатам вступительных экзаменов назначили государственную стипендию. В части на доске почета вывесили фотографию, на которой Косыгин стоял, браво выпятив грудь, под полковым знаменем.

Письма от него приходили редко. И с каждым разом становились короче, а тон их – все суше. Майкл догадывался, что Косыгин попал под прессинг старшекурсников. Что ж, это было неизбежно.

За окнами казармы кружились первые снежинки. Майкл частенько стоял, прижавшись лбом к вымытым в последний летний «праздник чистоты» стеклам, наблюдал, как хрупкие белые звезды слипаются в хлопья, а те неуверенно покрывают землю. Зима идет… Вторая его армейская зима. Страшно подумать, ему ведь еще два года служить. Два бесконечных года в части, где ничего не происходит, кроме смены личного состава.

Странная его дружба с ротным продолжилась. В сентябре командир ездил на материк в отпуск. Вернулся с гостинцами для Майкла, переданными матерью и сестрами. Выглядел ротный не в пример более живо, чем по лету, но жаловался на возраст.

– Мне ведь тридцать пять! Михаил, это ужасно. Я совсем забыл, что мне тридцать пять!

Майклу очень хотелось спросить, какая же из его сестер напомнила лихому артиллеристу о прожитых годах.

– Но мы еще поживем, – говорил ротный, не пряча блеска в глазах. – Я в Москве случайно со старыми друзьями встретился. Не так уж и плохи мои дела. Чую, придется мне исполнять данный обет и рекомендовать Павла в Корпус. Михаил, а вы? Вы же прирожденный командир. Вам в Корпус надо, а не в гражданский университет. А юриспруденцию и у нас читают, если уж она вам так интересна.

– Я уже думал об этом, – признался Майкл скромно.

Ротный принялся водить Майкла на все офицерские культурные мероприятия. Майкл побывал даже на главном празднике – окружном балу по случаю листопада. По слухам, новогодние гулянья сильно уступали осенним в размахе. Оно и понятно: холодно. А в октябре военные веселились вовсю. Майкл впервые в жизни покатался верхом на лошади и утанцевал до головокружения генеральшу. Та кокетливо закатывала глазки, но осталась довольна и все удивлялась: как – всего лишь сержант? Ей шептали, мол, полковничий сын, просто родители строгие, требуют, чтобы парень служил как все. Она кивала и делилась сведениями с мужем. Майкла произвели в унтер-офицеры. Говорят, до него такого звания на втором году службы добился лишь нынешний военный министр, человек редких дарований.

Спал он теперь не в общей казарме, а в маленькой комнатушке для унтеров. Поскольку на данный момент в роте таковой был в единственном числе, Майкл наслаждался одиночеством.

Он довольно близко сошелся с метеорологами и связистами, чьи части размещались по соседству. Метеорологи при ближнем рассмотрении оказались такими же спецами по погоде, как Майкл – по пушкам. К связистам это тоже относилось. Он не понимал, зачем нужна конспирация, если у юрских система и терминология сходная. От Чужих? Так они ж не люди, по-русски не говорят. Впрочем, загадка эта занимала его недолго.

Майкл заскучал.

* * *

Чужие свалились на голову совершенно будничным образом.

Майкл невольно рисовал себе нечто подобное волжской катастрофе – чтоб зеленая звезда и взрывы по всей округе. А получилось иначе.

Он пил со связистами. Праздновал Новый год. От себя приволок копченой говядины, присланной из дома, банку кофе и сахар. Ну, и бутылку водки. Остальные – их было трое, и все унтера, – тоже что-то принесли. Традиционные соленые огурчики, хитрые салаты, от которых несло уксусом, домашнее печенье, зачерствевшее за время пути к адресату, – все это богатство разложили на столе. Водку поставили к приборам, там было холодней. Идею остудить горячительное на улице отвергли сразу: минус сорок пять, стеклянная тара лопнет, если не уследишь. И что, водку потом со снега кусками собирать? И грызть ее?

Собрались они в бункере резервного командного пункта. Обычно здесь пили офицеры, но в новогоднюю ночь часть их отправилась к полковнику, а те, кого не пригласили, торчали по домам. Дежурному лейтенанту унтера поставили бутылку и получили ключи с наказом утром убрать за собой.

– Ух ты, оно еще и работает? – обрадовался Майкл, имея в виду систему дальнего обнаружения.

– Естественно, – важно ответил Поплюшев. – Круглосуточное слежение в автоматическом режиме. Ты не думай, это не тот старый «Лютик», который на главном посту стоит. Это «Ромашка», она еще в массовое производство не поступила, ее у нас обкатывают.

– А чего здесь, а не на главном? – удивился Майкл.

– Потому что так надо. Секретность.

Поплюшев принялся со вкусом расписывать достоинства новейшей системы дальнего обнаружения, перечисляя все ее особенности. Технику он любил. Не удержался, продемонстрировал Майклу все рабочие режимы.

– А самое главное – она цель видит раньше, чем «Лютик». На самом деле «Ромашку» разрабатывали для орбиталки, чтоб можно было станцию с Земли контролировать. Ну и на борту ее смонтировать как нечего делать. Она такая, универсальная. Но орбиталку Чужие взорвали, так что «Ромашку» пока на испытание нам отдали. Да все равно их через год-два на вооружение официально ставить будут.

Выпили. Потом еще. И еще.

Чагин подался вперед:

– Слышь, мужики, а как насчет салют юрским устроить?

Все замолчали.

– В каком смысле? – насторожился Майкл.

– В прямом! Заодно потренируемся… Отключим «Ромашку» от «Лютика» и наведем отсюда. Куда-нибудь на Петровск. Мих, ты как?

Майкл задумался. Теоретически он давно разнюхал, как осуществить пуск без ведома командиров. И даже в шахту лезть не требовалось. Проблема заключалась только в том, что навести без связистов не выйдет, а до них в обычное время можно было достучаться лишь через офицеров. Но сейчас он сидел именно что со связистами.

– Да запросто! У нас сегодня как раз Рябов дежурит. Его всегда в новогоднюю ночь назначают. Потому что ему по фигу, где праздновать, лишь бы водки побольше было. Мы ему всей казармой на три пузыря скинулись, чтоб он из своей конуры нос не высовывал. Нам-то тоже погулять хочется, да? Ну и вот. Жену его я лично к вашей майорше проводил и сюда пошел. А Рябов в девять вечера полтора пузыря выжрал и уснул на пульте. Чего хочешь, то и делай. А чё? – он оживился. – Новый год встретим, посидим еще, потом я своих соберу – и отсалютуем по полной программе! Только, это, мужики, – без заряда. За заряд нас к стенке поставят. Взрыв-то в атмосфере получится.

– На фиг! – сказал Чагин. – Нам повеселиться надо, а не что-то там еще. Интересно просто, как юрские отреагируют, если на них ракета свалится?

Идею поддержали. Майкл не собирался думать, каким сбоем техники станет объяснять «случайный» запуск баллистической ракеты, пусть и без ядерной боеголовки. Это потом, завтра, а сегодня хотелось развлечения.

Чужие появились на экране ровно в пять минут первого. Хорошо еще, такта хватило подождать, пока унтера проводят уходящий год и встретят наступающий.

– Глянь! – изумился Кучен ко, тыча пальцем в экран.

Так они и ворвались в жизнь Майкла. В роли дверного звонка выступил пьяный голос собрата по армии.

Он даже не сразу понял, что – вот оно, то, для чего они подписались торчать в этой глуши три года. Для него Чужие пока были зеленой точкой на экране радара.

– Высоко. И далеко, – с уважением заметил По-плюшев. – А классно «Ромашка» работает, да? «Лютик» заорет только минуты через три.

– Ох, где-то артиллерии не повезет, такой переполох поднимется… – сказал Майкл.

Выпили за переполох.

– Мих! – позвал Чагин. – А ты глянь, куда они прутся! В ваш квадрат, ебтыть! Не, ты не кивай, ты сам посмотри! Цель, мать ее за ногу, ваша! – он гаденько хихикнул. – Переполох-то у вас поднимется! Боевая тревога, ха-ха!

Майкл промычал нечто неопределенное.

– А чего ваши не сбивают? – поинтересовался Поплюшев у Майкла через пятнадцать минут, когда они выпили за падающее с неба приключение. – Они ж скоро в атмосферу войдут. Чё твои, спят, что ли?

– У нас Рябов дежурит, – напомнил Майкл. – И я его будить не пойду. Оно мне надо? Пусть ваши курьера посылают, а тот мучается. Потому что Рябова до четырех утра не растолкаешь, проверено. Да и как я ему объяснять буду, откуда узнал про Чужих? Так и скажу, что с вами в секретном бункере водку жрал в нарушение Устава?

– Тоже правильно, – согласился Поплюшев. – Ну что, за легкую службу!

…Потом Майкл вспомнил, что он к моменту, когда обнаружили Чужих, успел выпить не меньше полулитра хорошей русской водки. Наверное, этим и объясняется его благодушное попустительство. А также все, что он предложил после очередного стакана. Хотя начал не он.

– А на кой нам сдался ваш Рябов? – спросил Чагин. – Мы ж решили, что салютовать будем. А? Еще лучше, можно боевой пуск устроить. И никто нас не выдерет, потому что мы свой долг исполним.

– Не, – сказал Майкл. – Не пойду я в казарму. Я пока ходить буду, вы всю водку вылакаете. Пускай без нас разбираются. А Рябов давно надоел, я не заплачу, если его под трибунал отправят.

Тут-то его и осенила идея.

– А давайте их посадим? – предложил он.

– Ну ты дурак, – забормотали вокруг. – Бактериологическое оружие…

– Это вы идиоты. Кретины и уроды. И мозги у вас атрофировались. Нет, ну вы сами подумайте: кто ж позволил бы их взрывать, если б там бактерии были?! Если сжигать, то надо сажать аккуратненько, чтоб не рвануло, потом везти в могильник и там хоронить. А то расползется чума инопланетная. Это во-первых. А во-вторых, откуда узнали, что это именно Чужие и хотят нас именно колонизировать, если их никогда не сажали, а исключительно сбивали? Их надо посадить и взять языка.

– У них корабли – роботы. Без живых, – поправил Поплюшев.

– Тем лучше! Распотрошим и вытащим координаты их базы. Наши тогда смогут упреждающий удар нанести.

Поспорив для проформы, собутыльники признали правоту Майкла. Решили сажать. Майкл, пьяный и веселый, заявил, что у всех роботов должна быть несущая частота, по которой они получают приказы. С какого потолка он взял эти сведения – наутро сам удивлялся. Принялся накручивать верньеры радиостанции, пытаясь эту «частоту» нащупать. Звук вывели на колонки – все хотели послушать, отзовутся ли Чужие.

Унтера молчали, жарко пыхтели, толкались и забыли про водку. Майкл надувался от гордости, чувствуя себя манипулятором реальности.

А потом душную тишину каморки разорвала ясная английская речь.

Майкл чуть сознание не потерял.

– Это не Чужие, это люди! – заорал он. – Они терпят крушение!