Текст книги "Искусство войны"
Автор книги: Сунь Цзы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Заключительная фраза подводит итог: «Когда побеждающий сражается, это подобно скопившейся воде, с высоты тысячи саженей низвергающейся в долину…»
В самом последнем слове этой фразы и вместе с тем всей главы заключена тема, которой Сунь-цзы посвящает все свои рассуждения в этой части трактата. Это слово он делает и названием его. И оно представляет особый и своеобразный термин его доктрины. Слово это – «форма».
К этому понятию сводится всё, прежде сказанное. Последняя фраза есть общее резюме всего целого: «Когда побеждающий сражается, это подобно скопившейся воде, с высоты тысячи саженей низвергающейся в долину. Это и есть форма». То, что обусловливает стремительную и всесокрушающую силу победоносного войска, есть «форма» его. Из изложенного мы видим, что такое эта «форма»: это – состояние армии, соответствующее условиям войны.
Такое понимание «формы» хорошо раскрывают комментаторы. Цао-гун рассматривает «форму» как соотношение движений и действий своих и противника, взаимное проникновение в положение друг друга. Чжан Юй – как соотношение обороны и наступления. Ли Цюань под «формой» разумеет соотношение обороны и наступления, соотношение позиций, времени, местности. Ван Чжэ считает, что «форма» – это соотношение силы и слабости обеих сторон. Таким образом, «форма» – это соотношение всех элементов войны, отражённое в сражающихся сторонах, проявленное в их состоянии.
Но в таком случае возникает новое положение. Сунь-цзы высказал его не прямо, а образами. Он сказал: «Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубинах преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес». Уже при объяснении этого места нами было указано, что в этих словах содержится требование тайны. Противнику не должно быть показано ничего; во всяком случае, ничего истинного. Моя оборона должна быть скрыта, как будто я нахожусь в «глубине преисподней»; моё наступление должно быть также скрыто от него, как если бы я действовал на «небесных высотах». Короче говоря, моё состояние, моя «форма» должна быть всегда скрыта от противника, и, наоборот, я должен всегда стремиться к тому, чтобы знать, видеть состояние, видеть «форму» противника. Значит, идеальное положение получается тогда, когда для противника у меня нет «формы», а у противника для меня всегда эта «форма» ясна. Именно так и ставят вопрос комментаторы. Чжан Юй, например, говорит: «Когда „форма“ скрыта внутри, люди не могут её открыть и узнать; когда она проявлена вовне, противник воспользуется этим изъяном и обрушится».
Ду My говорит: «По „форме“ узнают положение. У кого „формы“ нет, тот укрыт; у кого „форма“ есть, тот открыт. Кто укрыт, тот побеждает; кто открыт, тот терпит поражение».
Почему вся глава названа «Форма»? Потому, что она говорит именно о «форме», о состоянии армии. Первое положение, служащее отправным пунктом для всех последующих выводов, – положение непобедимости и возможности победить – на языке Сунь-цзы и есть «форма», состояние армии.
Но поскольку эта «форма», состояние армии отражает сложное соотношение всех элементов войны, эта «форма» сама подлежит «тысяче изменений и десяти тысячам превращений». Далее, мы видели, что, по мнению Сунь-цзы, полководец, постигший это сложное соотношение, «может управлять победой и поражением». Следовательно, в его руках и «форма». Поэтому Ван Чжэ и говорит: «Тот, кто хорошо ведёт войну, может подвергать эту форму изменениям и превращениям; он исходит от противника и решает победу».
Глава V. Мощь
Установив понятие таких элементов войны, как победа и поражение, нападение и оборона, Сунь-цзы переходит к армии, к понятию её мощи.
Первое положение, с которого он начинает, касается армии как организованного целого. Только тогда, когда армия представляет собой именно такое организованное целое, она и есть армия. Но уже сама организованность подразумевает руководство ею. Без организованности невозможно руководство; без руководства нет организованности. Сунь-цзы говорит об этом так: «управлять массами (т. е. большой армией. – Н.К.) – всё равно что управлять немногими» (т. е. малой армией. – Н. К.); дело в частях и в числе (т. е. в подразделении. – Н.К.).
Подразделение – неизбежный элемент всякой армии, без которого она была бы не армией, а простой аморфной массой. Но подразделение как таковое есть соединение двух признаков: признака части какого-нибудь целого и признака численности этой части. Эти два элемента – часть и число – неотделимы друг от друга. Воинская часть не существует как часть без признака определённой численности, равно как и нет численности вне своего носителя – части. Поэтому Сунь-цзы называет два элемента – часть и число, которые по смыслу охватываются одним нашим общим термином «подразделение». Но единство группы явлений не лишает каждого из них своей собственной функции. Поэтому в общем плане единства этих двух элементов можно говорить и о каждом особо.
В китайской армии времён Сунь-цзы, по всей вероятности, держалась ещё более или менее устойчиво та система подразделений, которая была установлена в расцвет могущества чжоуского царства. Первой, самой меткой единицей была «пятёрка» – взвод; пять взводов, т. е. 25 чел., составляли роту; четыре роты, т. е. 100 чел., – батальон; пять батальонов, т. е. 500 чел., – бригаду; пять бригад, т. е. 2500 чел., – дивизию; пять дивизий, т. е. 12 500 чел., – армию (см. прим. 1 к гл. III, а также «Диалоги» Ли Вэй-гуна, I, 17, комментарий).
Эти подразделения относились к пехоте, т. е. к наиболее многочисленному роду оружия. В кавалерии существовала другая система подразделений. Наименьшей единицей в ней было звено – группа из пяти всадников; два звена, т. е. 10 всадников, составляли отделение; 10 отделений, т. е. 100 всадников, – эскадрон; два эскадрона, т. е. 200 всадников, – кавалерийский полк. Поскольку пехота была соединена с колесницами, пехотные части вместе с колесницами и их командой составляли новую систему подразделений, а именно: пять колесниц вместе с приданной им пехотой составляли звено; два таких звена, т. е. 10 колесниц и 750 солдат, составляли отделение: пять отделений, т. е. 50 колесниц и 3750 солдат, составляли дивизион: два дивизиона, т. е. 100 колесниц и 7500 солдат, составляли бригаду (все приведённые русские обозначения подразделений, конечно, условны).
Трудно сказать, из каких оснований исходили древние китайские стратеги, вырабатывая такую систему подразделений. Можно думать, что здесь основную роль играло чисто практическое соображение: сколькими людьми может непосредственно управлять один человек. Ответ на это был. очевидно, такой: четырьмя или пятью. Отсюда – основной принцип почти всех подразделений: на всякой ступени командир, отдавая приказание, имел дело непосредственно с четырьмя человеками; исключение составляла рота, командир которой имел дело с тремя человеками. В самом деле: взвод состоял из пяти человек – четырёх солдат и командира; следовательно, командир непосредственно руководил четырьмя человеками; рота состояла из четырёх взводов, командовал ею один из командиров взвода, из числа входящих в её состав четырёх взводов; следовательно, он имел дело с тремя человеками. Батальонный командир отдавал приказание через четырёх командиров рот. Начальник бригады отдавал распоряжение непосредственно четырём батальонным командирам. Начальник дивизии – четырём начальникам бригад. И наконец, главнокомандующий – четырём командующим дивизиям. Таким образом, слова Сунь-цзы получают буквальное значение: управление самым крупным войсковым соединением – армией – совершенно аналогично управлению самым мелким подразделением – взводом; для главнокомандующего управлять армией – всё равно что управлять взводом: он имеет непосредственно под собой несколько человек.
Так представляется дело, если считать, как это делает Сорай, что командир каждого подразделения входил в численный состав своей части, т. е. во взводе, например, он был не шестым, а пятым, в роте – не 26-м, а 25-м и т. д. Если же допустить, что командир не входил в установленный численный состав своей части, а был сверх её, то тогда каждому командиру приходилось управлять не четырьмя, а пятью человеками. Но это не меняет дела. Во всяком случае реально получалось так, что один человек непосредственно управлял если не четырьмя, то не более чем пятью человеками.
Таким образом, приказание главнокомандующего передавалось по иерархическим инстанциям от его ближайших помощников до самого низшего звена. Поэтому получалось, как говорит Ли Цюань: «Полководец ударяет в гонг, поднимает знамя – и вся армия отзывается на это». Основатель ханьской династии Лю Бан спросил своего полководца – знаменитого Хань Синя: «Какой армией я мог бы, по вашему мнению, управлять?» Хань Синь ответил: «Со стотысячной армией ваше величество, пожалуй, справились бы, но с большей – вряд ли». «А вы?» – спросил император. «Чем больше, тем лучше», – последовал ответ, приводимый Ду My в его пояснениях этого места трактата. Другими словами, по мнению китайских стратегов, система подразделений давала искусному полководцу лёгкую возможность руководить какой угодно по численности армией.
Установив принцип подразделений в армии, Сунь-цзы рассматривает его в качестве элемента существования её вообще как организованного целого, как основу её способности действовать, как необходимое условие для руководства ею. Но этот принцип касается постоянной организации армии. Боевой же порядок состоит в построении армии в виде упорядоченной для сражения массы. Поэтому Сунь-цзы тотчас же вслед за установлением понятия «подразделения» переходит к понятию «построения»: «Вести в бой многочисленное войско (буквально: массы) – всё равно что вести в бой малочисленное войско (буквально: немногих): дело в построении (буквально: в форме и названии)».
Подобно тому как понятие подразделения было выражено у него двумя словами – часть и число, точно так же и понятие построения дано в виде двух слов – форма и название. Понятие построения раскрывается в виде сочетания понятия «формы», т. е. совокупности всех элементов этого построения, в первую очередь – расположения, и понятия «названия», определяющего назначение этого расположения. Так, например, понятие «авангард» одновременно указывает и на расположение части, и на её назначение.
Сведения о боевом построении древней китайской армии рассеяны по различным сочинениям по военному искусству, входящим в состав «Семикнижия». По этим данным можно предположить, что в основе построения лежал принцип сосредоточения в глубине расположения наиболее важных частей и окружения их соответствующим охранением. Наиболее важной частью была, по-видимому, основная боевая сила данного подразделения или армии в целом; могло быть ею и командование, штаб. Поэтому в таком подразделении, как колесница, как мы уже видели, сама колесница – это основная боевая сила и в то же время место командира – помещалась в центре, приданная же ей пехота располагалась тремя группами – спереди и с флангов, по 24 человека в каждой группе, прикрывая колесницу с трёх сторон; в тылу её ставилась тяжёлая колесница, имевшая при себе также приданную ей нестроевую команду. Следовательно, боевая колесница была, во-первых, защищена с тыла этой тяжёлой колесницей, поскольку она, как было объяснено выше, специально строилась так, чтобы служить прикрытием, во-вторых, в общем строю была прикрыта размещённой позади следующей частью.
Такой порядок построения повторялся и в масштабе армии. В центре размещался штаб армии во главе с главнокомандующим; этот штаб был окружён со всех сторон прикрывающими его частями: впереди располагался авангард, позади – арьергард, по флангам – левофланговое и правофланговое соединения. Таким образом, построение как самого малого соединения – колесницы, так и самого крупного – армии – имело подобие правильного креста. Принцип пятичастного построения выводится Ли Вэй-гуном не более не менее как из принципа колодезной системы. Считалось, что согласно этой системе брался участок земли приблизительно квадратной формы и на нём проводились две пары параллельных дорог – одна пара вдоль, другая поперёк, т. е. перпендикулярно друг другу. Такой участок напоминал фигуру иероглифа – «колодец», состоящего из двух пар параллельных линий, пересекающихся под прямым углом. Получалась геометрическая фигура, состоящая из квадрата с построенными на каждой его стороне квадратами, т. е. из одного квадрата в центре и четырёх, примыкающих к его сторонам, т. е. всего из пяти квадратов. Такова была основная форма земельного участка. Она и была взята, по мнению Ли Вэй-гуна, за образец и при построении армии как внутри каждого соединения, так и армии в целом.
«Когда Хуан-ди (легендарный император, к которому возводится начало организации земледелия и армии. – Н.К.) положил начало колодезной системе, он на основании её организовал и армию». «Пять стало правилом воинского построения», – утверждает Ли Вэй-гун («Диалоги», I,14).
Возможно, что пять участков – один в центре, четыре по сторонам – были первоначальной формой колодезной системы, т. е. ранней земельной общины. Допустимо при этом, что и армия строилась по этому же плану. Но вернее видеть как в том, так и в другом, т. е. в принципе пятичастности, вообще проявление общей концепции пространства применительно к познающему субъекту. Пространство, естественно, осознаётся как то, что впереди, то, что позади, то, что слева, то, что справа, всё это – вокруг центра, т. е. пространства, занимаемого самим субъектом. В приложении к армии эта концепция пространства проявилась в расположении частей во всех, т. е. четырёх, направлениях вокруг центра, каковым являлся командир, штаб, главная боевая сила. Это, в свою очередь, соединялось со стремлением защитить со всех сторон этот центр. Вместе с тем части, расположенные вокруг центра, естественно, приобрели свои специальные функции, обусловленные их расположением относительно центра и относительно противника. Таким путём создались понятия авангарда, арьергарда, правого и левого фланга и центра. Это и есть те «формы и названия», о которых говорит Сунь-цзы.
Сыма Жан-цзюй упоминает о другой системе построения. Он указывает, что вся армия, т. е. 12 500 человек, разделялась на 250 отрядов по 50 человек в каждом; 75 отрядов из этого числа, т. е. 3750 человек, выделялись в особую группу, предназначавшуюся для манёвренных операций; остальная же масса – 175 отрядов, или 8750 человек, – предназначалась для правильного боя и имела восьмичастное построение. Интересно, что и Ли Вэй-гун предусматривает такое построение. С его точки зрения, оно является развитием пятичастной системы и также основано на принципе «колодца». Дело в том, что пятичастное построение воспроизводит картину земельного участка, имеющего вид иероглифа, только в его основных чертах – центральном квадрате с примыкающими к каждой его стороне боковыми квадратами. Остаются ещё четыре квадрата по углам – два наверху и два внизу. Таким образом, вокруг центра оказывается восемь участков, а центральный участок является девятым.
По свидетельству ряда исторических источников, в эпоху расцвета колодезной системы именно эта форма стала основной. Именно восемь участков по сторонам центрального квадрата распределялись между восемью дворами. Вся община состояла из восьми дворов. Центральный участок не был занят никем, он считался за государством, и все восемь дворов должны были его сообща обрабатывать.
Всё это воспроизводилось в построении армии: центральное пространство освобождалось, оставалось «пустым», как говорит Ли Вэй-гун, т. е. не отводилось для размещения главных сил, а предназначалось только для командующего и его штаба; это было место ставки. Вокруг же этой ставки располагались четыре основные части – авангард, арьергард, части правого фланга и части левого фланга, а также четыре вспомогательные, размещённые в углах, образуемых этими главными частями. Таким образом, в точности повторялась геометрическая фигура «колодца» в его полном составе. Сохранилось даже особое положение центрального участка: правительственного – в земельной общине, ставки – в армии.
Само собой разумеется, что как пятичастное построение, так и восьмичастное представляли лишь самую общую форму построения. Обстановка боя могла вызывать и совершенно другие виды построения. И Сунь-цзы, и другие военные авторы это имеют в виду, так как все они признают, что война – это «тысяча изменений и десять тысяч превращений». Очень важно, что к описанным выше основным схемам Ли Вэй-гун, один из наиболее глубоких теоретиков военного искусства в позднейшие эпохи, относится не как к некой неподвижности, а как к чему-то движущемуся, развивающемуся. Уже было отмечено, что в пятичастной и восьмичастной схемах он видит не два раздельных, независимых друг от друга типа построения, а развитие одной и той же схемы. «Число пять было положено в основу построения, – говорит он, – четыре угловых участка оставались пустыми. Это именно и разумеют, когда говорят: „число начинается с пяти“» – так поясняет он первую схему.
«Центр оставляют пустым, и в нём размещается главнокомандующий. Он окружает себя со всех сторон частями, причём все части соединяются между собой. (Лю Инь поясняет: „Получается левая, правая, передняя и задняя стороны и четыре соединяющих их пространства, что образует восемь частей“.) Это именно и разумеют, когда говорят „заканчивается на восьми“».
Таким образом, при восьмичастном построении происходит выдвижение по четырём угловым направлениям вспомогательных частей, как это было объяснено выше. Это значит, что восьмичастное построение есть некая эволюция пятичастного.
Но Ли Вэй-гун на этом не останавливается. Он не упускает из виду, что неё эти построения происходят внутри единого целого, которым является армия. Поэтому если «пять» развивается в «восемь», то и пять и восемь сводятся, в конечном счёте, к единице. Это обусловливается тем, что построение есть не просто упорядочение массы армии, а упорядочение её для боя; в бою же, как известно могут быть «тысяча изменений и десять тысяч превращений». «Когда в процессе изменений и превращений имеют дело с противником, всё смешивается и перемешивается, бой идёт беспорядочно, но законы строя не приходят в расстройство; всё клокочет и бурлит, форма уничтожается, но мощь не пропадает. Это именно и разумеют, когда говорят: рассеиваются и образуют „восемь“, возвращаются и образуют „одно“». Итак, пятичастная форма построения есть необходимая основа, не дающая армии как боевой силе рассыпаться и превратиться в неорганизованную и, следовательно, беспомощную массу. Но эта форма не неподвижна, она сама «изменяется и превращается», из пятичастной становится восьмичастной и, в конечном счёте, сводится к единству, каковым, по существу, и является армия (см. «Диалоги» Ли Вэй-гуна, I, 14).
После установления понятия «подразделение» – этой, по мнению Сунь-цзы, основы управления армией, после установления понятия «построение» – этой основы боевых действий армии, Сунь-цзы переходит к бою и устанавливает, следуя тому же методу, два основных вида боя: правильный бой и манёвр. «То, что делает армию при встрече с противником непобедимой, – это правильный бой и манёвр», – говорит Сунь-цзы. Учение об этих двух видах боя и является центральным пунктом всей этой главы.
Что понимать под этими терминами? По-видимому, под «правильным боем» следует понимать такое сражение, которое завязывали противники, выходившие по всем правилам в бой друг против друга, выстраивавшиеся в определённом боевом порядке, или, как говорит Сорай, «выбрав определённое место и день, выставляли число солдат, как полагается по правилам». Под «манёвром» Сорай понимает такие боевые действия, когда «ударяют сбоку или сзади, либо, если место тесное, выдвигаются изнутри армии, ведущей правильный бой, либо вызывают противника на сражение, либо устраивают засаду». Сорай называет манёвренными частями такие части, которые, «всячески изменяясь и превращаясь, неожиданно нападают на противника» (см. Сорай, цит. соч., стр. 89–90).
Цзя Линь говорит: «Противопоставляют противнику правильный строй, одерживают победу манёвренными частями. Когда и спереди, и сзади, и слева, и справа действуют сообща во взаимной связи, всегда победят и никогда не потерпят поражения».
Таким образом, по свидетельству Цзя Линя, сражение представляет сочетание обоих приёмов – правильного боя и манёвра; оно требует искусного взаимодействия частей, предназначенных для той или другой операции. Каковы же функции правильного боя и манёвра? На это Сунь-цзы отвечает с полной определённостью: «В бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же манёвром». Чжан Юй разъясняет эту мысль: «Когда два войска встречаются, они прежде всего пускают в ход части, предназначенные для правильного боя, а потом исподволь выпускают манёвренные части и либо ударяют во фланг, либо ударяют в тыл и таким образом побеждают». Ду Ю даёт сходное толкование: «Противнику противопоставляют правильный строй, манёвром же ударяют сбоку на его незащищённое место. Бой ведут по всем правилам, решают же победу различными приёмами манёвра». Итак, задача частей правильного боя – принять на себя всю основную тяжесть боя, задача манёвренных частей – решить победу.
Однако Сунь-цзы не рассматривает эти оба приёма боя во временной последовательности. Свои слова «схватываются с противником правильным боем, побеждают же манёвром» он не предлагает понимать в том смысле, что сначала ведут правильный бой, а потом прибегают к манёврам. Эти два приёма у него постоянно сменяют друг друга; полководец обращается то к одному, то к другому.
«Кончаются и снова начинаются – таковы солнце и луна; умирают и снова нарождаются – таковы времена года», – говорит он. «Солнце и луна совершают свой круговорот, заходят и опять восходят; четыре времени года сменяют друг друга – то расцветают, то опять отцветают. Точно также взаимно сменяются правильный бой и манёвр; точно так же и они смешиваются и перемешиваются, бурлят и клокочут, кончаются и начинаются, и нет у них конца», – так же образно разъясняет Чжан Юй образное выражение Сунь-цзы.
Таким образом, правильный бой и манёвр постоянно чередуются, сменяют друг друга. Однако Сунь-цзы не останавливается на этом. Соответственно общему направлению своих мыслей, особенно отчётливо раскрытому в рассуждении о победе и поражении, наступлении и обороне (гл. IV), он не удовлетворяется только таким определением взаимоотношения правильного боя и манёвра.
Он хочет рассматривать эти два приёма как элементы, взаимно сопряжённые, вытекающие друг из друга. Он говорит: «Правильный бой и манёвр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?»
Чжан Юй разъясняет эту мысль в таких выражениях: «Манёвр превращается в правильный бой, правильный бой – в манёвр: изменяясь и превращаясь, они порождают друг друга. Их можно сравнить с кругом, у которого нет ни начала ни конца. Кто может исчерпать их?»
В таком понимании взаимоотношений этих двух приёмов боя Сорай особо подчёркивает одну сторону, которую отметил в «Диалогах» Ли Вэй-гуна император Тай-цзун. В парафразе Сорая мысль Тай-цзуна такова: «Слова „схватываются с противником правильным боем, а побеждают манёвром“ означают: если противник правильный бой с моей стороны и принимает за правильный бой, а мой манёвр и принимает за манёвр, я превращаю свой манёвр в правильный бой, а правильный бой в манёвр и таким образом побеждаю его. Если же противник мой правильный бой принимает за манёвр, а манёвр за правильный бой, я сохраняю правильный бой как правильный бой, манёвр как манёвр, и таким образом побеждаю его». Приводя эту мысль Тай-цзуна, Сорай замечает: «При таких обстоятельствах манёвр и правильный бой претерпевают различные изменения и превращения в зависимости от момента и заранее определить их нельзя. Если их определить заранее, противник разгадает их, а когда они изменяются и превращаются в зависимости от момента, противник разгадать их не может. Манёвр превращается в правильный бой, правильный бой – в манёвр, зарождается то одно, то другое, и нет этому конца. Например, когда схватываются с противником правильным боем, а побеждают манёвром, то манёвр при столкновении с противником превращается в правильный бой, а правильный бой – в манёвр. Поэтому у Сунь-цзы и сказано: „Правильный бой и манёвр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?“ Само собой разумеется, что если их нельзя определить заранее, каким же образом противник может их понять?» (цит. соч., стр. 94–95).
Сорай неспроста вспомнил слова Тай-цзуна. Действительно, в «Диалогах» содержится, пожалуй, наиболее подробное объяснение взаимоотношения этих двух приёмов боя, причём исходным пунктом, несомненно, служат те положения, которые устанавливает в этой главе Сунь-цзы. Дано это объяснение в форме беседы, напоминающей тактический разбор одной операции в войне отца Тай-цзуна – Гао-цзу (Ли Юаня) с суйским Ян-ди, известной битвы при Хои, закончившейся разгромом суйской армии, которая находилась под командованием Сун Лао-шэна, и решившей судьбу Суйской династии. Тай-цзун (Ли Ши-минь) был одним из военачальников в этом сражении.
Тай-цзун сказал: «Когда я разбивал Сун Лао-шэна, то сначала, когда мы скрестили оружие, наша армия (точнее: правый фланг, находившийся под командованием старшего брата Ли Ши-миня – Цзянь Чэна. – Н. К.) несколько отступила (правый фланг был смят, причём был сбит с коня сам Цзянь Чэн. – Н. К.), тогда я со своей железной (т. е. закованной в панцири. – Н. К.) кавалерией помчался вниз от Наныоаня и здесь ударил на него сбоку. Его армия оказалась отрезанной от своего тыла, потерпела полный разгром, и он сам, в конце концов, попал в плен. Что это было, правильный бой или манёвр?»
Ли Вэй-гун ответил: «Совершенная воинская доблесть вашего величества, вложенная в вас Небом, такова, что вы всё можете, даже специально не изучая военной науки. Я полагаю так. По законам войны, идущим ещё от Хуан-ди, на первом месте стоит правильный бой, на втором – манёвр, на первом месте – гуманность и справедливость, на втором – хитрость и обман. В битве при Хои ваша армия поднялась за справедливость и была армией правды. Когда принц Цзянь Чэн упал с коня и ваш правый фланг несколько отступил, это был манёвр».
Тай-цзун возразил: «Но когда мы тогда отступили, мы были близки к поражению. Как же это можно назвать манёвром?»
Ли Вэй-гун ответил: «Вообще на войне правильным боем считается, когда идут вперёд, а когда отходят назад, это считают манёвром. Если бы ваш правый фланг не отступил немного, то как же можно было бы заставить Сун Лао-шэна пройти вперёд? Сунь-цзы говорит: „Заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его“. Сун Лао-шэн не понимал войны. Он не знал, что, когда, надеясь на одну свою храбрость, стремительно идут вперёд, оказываются отрезанными от своего тыла. Поэтому он и попал к вам в плен. Это и называется: манёвр превратить в правильный бой…»
Тай-цзун сказал: «Таким образом, выходит, что, когда армия отступает, это называется манёвром?»
Ли Вэй-гун ответил: «Нет, когда при отступлении знамёна движутся беспорядочно, барабаны бьют то громко, то тихо и несогласованно, а приказания шумливы и противоречивы и в них нет единства, это есть уже поражение, а не манёвр. Когда же знамёна движутся стройно, барабаны бьют согласованно, приказания все, как одно, то, хотя бы всё и смешалось и перемешалось, всё клокотало и бурлило, хотя бы отступали и бежали, всё равно – это не поражение; это наверняка будет манёвр. У Сунь-цзы сказано: „Если противник притворно бежит, не преследуй его“. И ещё сказано: „Если можешь, показывай, что не можешь“. Это всё говорится о манёвре».
Тай-цзун спросил: «Части, предназначенные для правильного боя, и части, предназначенные для манёвра… разделяются ли они с самого начала или их формируют в зависимости от манёвра?»
Ли Вэй-гун ответил: «В „Синь-шу“ Цао-гуна говорится: если у меня две армии, а у противника одна, то я одну свою армию предназначаю для правильного боя, другую – для манёвра. Если у меня пять армий, а у противника одна, три свои армии я предназначаю для правильного боя, две – для манёвра. Но эти слова говорят только о самом общем. И только Сунь-цзы сказал, что действующих сил в сражении две: правильный бой и манёвр, но изменений их и исчислить невозможно. „Правильный бой и манёвр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?“ Вот это сказано правильно. Как же можно их с самого начала разделять?»
Ли Вэй-гун сказал: «Сунь-цзы говорит о том, что надлежит другим показывать определённую форму, а самому этой формы не иметь. Вот это и есть высшее искусство правильного боя и манёвра. Поэтому с самого начала разделяют их только на учении. А то, как справляются со всеми изменениями, зависящими от момента, и исчерпать невозможно».
Тай-цзун сказал: «Глубоко! Глубоко! Цао-гун, несомненно, всё это знал, но его сочинение предназначено только для обучения командиров. Оно не даёт основных законов правильного боя и манёвра.
…Итак, когда я заставляю противника принимать мой правильный бой за манёвр, а мой манёвр за правильный бой, это и будет – „показать другим определённую форму“? Когда же я свой манёвр превращаю в правильный бой, а правильный бой в манёвр, и когда всех изменений и превращений и исчислить невозможно, это и будет – „самому этой формы не иметь“?»
Ли Вэй-гун почтительно склонился и сказал: «Ваше величество божественно мудры. Своим разумением вы превзошли древних. Это для меня недоступно».
Тай-цзун сказал: «Когда производят различные изменения – разделения и соединения, где тут будет правильный бой и где манёвр?»
Ли Вэй-гун ответил: «У тех, кто умеет хорошо воевать, всё – правильный бой, всё – манёвр. Дело ведь в том, чтобы не дать противнику ничего понять. Поэтому побеждают и правильным боем, побеждают и манёвром. Воины армии видят только победу, но не знают, чем она достигнута» («Ли Вэй-гун вэньдуй», стр. 3–8).
Таким образом, устанавливается диалектическое соотношение правильного боя и манёвра. Это не только два сопряжённых элемента, не только два элемента, друг из друга вытекающих, но и совпадающих в неком единстве. При этом в той постановке вопроса, которая даётся в «Диалогах», само появление этих элементов ставится в связь не только с собой, но и с противником. И правильный бой, и манёвр определяются взаимоотношением обеих сторон; в зависимости от характера этих взаимоотношений, т. е. от конкретной боевой обстановки, правильный бой может принять форму манёвра, и наоборот.
