Текст книги "Смерть Канарейки"

Автор книги: Стивен Ван Дайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА 13
РЫЦАРЬ МЕХОВОЙ ФИРМЫ
(среда, 12 сентября, 10 ч. 30 мин. утра)

Свэкер, очевидно, ожидал возможности войти, потому что, как только Хэс исчез за дверью, он появился в комнате.

– Репортеры пришли, сэр, – объявил он, поморщившись. – Вы сказали, что примете их в десять тридцать.

В ответ на кивок шефа он открыл дверь, и с десяток журналистов сразу вошли в комнату.

– Сегодня, пожалуйста, никаких вопросов, – вежливо попросил Маркхэм. – Еще слишком рано. Но я расскажу вам все что знаю… Я согласен с сержантом Хэсом, что убийство Оделл было делом рук профессионального преступника, того самого, который произвел кражу со взломом в доме Архэймана на Парк-авеню прошлым летом.

Он кратко рассказал о заключении эксперта Бреннера.

Мы не производили арестов, но один ожидается в ближайшем будущем. В сущности, полиция уже знает все, но действует осторожно, чтобы закрыть преступнику все лазейки. Мы уже обнаружили кое-что из драгоценностей…

Он говорил с репортерами около пяти минут, но не упомянул о показаниях горничной и тщательно избегал упоминать какие-либо имена.

Когда мы снова остались одни, Ванс восхищенно засмеялся.

– Мастерский обход, дорогой мой Маркхэм, занятия юриспруденцией имеют свои преимущества: «Мы уже обнаружили кое-что из драгоценностей…» Замечательно сказано! Не ложь, нет, но как уклончиво! Нет, вы знаете, я должен посвятить больше времени высокому искусству…

– Оставьте это в покое, – нетерпеливо перебил его Маркхэм. – Может быть, теперь, когда Хэс ушел, вы скажите мне, что у вас было на уме, когда вы пристали к Скилу? Что это были за таинственные разговоры о темных чуланах и пальцах, сжимающихся на горле, и подглядывании в замочные скважины?

– Ну, я не думаю, что моя болтовня звучала так мрачно, – ответил Ванс. – Этот Тони, несомненно, сидел в засаде в шкафу в какой-то роковой час этого вечера, и я просто пытался точно выяснить, когда именно это было.

– Ну и выяснили?

Ванс печально покачал головой.

– Вы знаете, Маркхэм, я гордый сторонник теории. Она неопределенна, непонятна, неосновательна. Но даже если бы она была достоверна, я не вижу, как она могла бы нам помочь, потому что она запутала бы положение еще больше… Я почти жалею, что позволил себе поговорить с этим красавцем Хэса. Он ужасно перевернул все у меня в голове.

– Из того, что я смог уловить, вы, кажется, полагаете, что Скил был свидетелем убийства. Это ваша драгоценная теория?

– Во всяком случае, ее часть.

– Мой дорогой Ванс, вы меня изумляете, – Маркхэм откровенно рассмеялся. – По-вашему, Скил невиновен, но он скрывает это, выдумывает себе алиби и не выбалтывает ничего даже после ареста. Нет, это не пройдет.

– Я знаю, – вздохнул Ванс. – Это неправдоподобно. И все же мое предположение преследует меня. Оно терзает меня и не дает ни минуты покоя.

– Вы понимаете, по вашей сумасшедшей теории выходит, что, когда Спотсвуд и мисс Оделл вернулись из театра, в квартире прятались два человека, НЕИЗВЕСТНЫЕ ДРУГ ДРУГУ, а именно Скил и ваш предполагаемый убийца.

– Конечно, понимаю. И эта мысль меня сокрушает.

– Дальше. Они должны были войти в квартиру по отдельности и по отдельности спрятаться… Как, позвольте вас спросить, они туда пробрались? И который из них заставил девушку вскрикнуть, когда Спотсвуд ушел? И что в это время думал другой? И если Скил был пассивным наблюдателем, как вы это увяжете со взломанным ларцем и с кольцом?…

– Довольно! Довольно! Не мучьте меня так! – молил Ванс. – Я знаю, что сошел с ума. У меня бывают галлюцинации от рождения, но – милосердный господи! – никогда не был я так безумен, как теперь.

– По крайней мере, хоть по этому пункту, дорогой Ванс, мы находимся в полном согласии, – улыбнулся Маркхэм.

В эту минуту вошел Свэкер и подал Маркхэму письмо.

– Принес посыльный, пометка «срочно», – объяснил он.

Письмо, на толстой внушительной бумаге, было написано доктором Линдквистом и уведомляло, что между одиннадцатью и часом ночи в понедельник он находился у постели больной в своей лечебнице. Оно также содержало извинения доктора по поводу своих действий, когда он был спрошен о своем местопребывании, и многословно, но не очень убедительно, объясняло его поведение. У него был утомительный день и внезапность нашего визита в сочетании с тенденциозными вопросами Маркхэма сильно на него повлияла. Он писал, что более чем сожалеет о своей вспышке, и готов быть полезным чем только сможет. Было страшно неудобно, – добавлял доктор, – что он не мог совладать с собой, потому что ему бы ничего не стоило объяснить Маркхэму, где он был прошлой ночью.

– Он спокойно обдумал положение, – сказал Ванс, – и вот, пожалуйста, преподносит вам чистенькое алиби, которое, пожалуй, трудно опровергнуть. Хитрющий попрошайка, как все эти псевдопсихиатры. Заметьте, он был с пациенткой. Еще бы! – С какой? Ах, она слишком плохо себя чувствует, чтобы ее можно было допросить. Вот вам. Неплохо, а?

– Это не так уж меня интересует, – Маркхэм отложил письмо. – Этот осел никогда бы не смог пробраться в квартиру Оделл незамеченным. В его изобретательность я не верю. – Он потянулся за какими-то бумагами. – А теперь, если вы не возражаете, я попробую окупить свое жалованье.

Но Ванс, вместо того чтобы направиться к двери, подошел к столу и раскрыл телефонную книгу.

– Разрешите мне еще одно, Маркхэм, – сказал он после недолгих поисков. – Отложите-ка свой тяжелый труд и давайте устроим вежливую беседу с мистером Луи Мэнниксом. Вы знаете, он ведь единственный предполагаемый поклонник непостоянной Маргарет, который еще не удостоен аудиенции. Я страстно желаю полюбоваться на него и выслушать его версию. Он, так сказать, завершит семейный круг. Я вижу, он все еще живет в Майден Лейн, поэтому привезти его сюда не займет много времени.

При упоминании имени Мэнникса Маркхэм круто повернулся. Он хотел было запротестовать, но по опыту знал, что Ванс никогда ничего не предлагает из простого каприза, поэтому несколько мгновений он молчал, обдумывая это. Я думаю, что при создавшемся положении, когда все пути расследования были практически закрыты, его привлекла мысль о допросе Мэнникса.

– Ладно, – сказал он, вызывая Свэкера, – хотя не вижу, чем он нам может помочь. Хэс заявил, что Оделл дала ему отставку год назад.

– Ничего, ничего, он стерпит допрос, – заметил Ванс.

Маркхэм послал Свэкера за Трэси. Когда он явился, учтивый и сияющий, то получил приказ взять машину прокурора и доставить Мэнннкса в прокуратуру.

– Захватите с собой повестку в суд и вручите ему, если потребуется, – сказал Маркхэм.

Через полчаса Трэси вернулся.

– Мистера Мэнникса ничего не стоило привезти, – сказал он, – был весьма любезен. Он ждет в приемной.

Трэси отпустили, и Мэнникс вошел в комнату.

Это был крупный мужчина, с нарочито упругой походкой, которая говорила о неустанной борьбе человека среднего возраста с надвигающейся старостью, об усилиях казаться молодым и бодрым. Он помахивал легкой тростью, а его клетчатый костюм, атласный жилет и жемчужно-серые гетры придавали ему вид почти фата. Но все это забывалось, как только вы начинали разглядывать его лицо. У него были маленькие, блестящие и хитрые глазки. Вздернутый нос казался непропорционально маленьким по сравнению с толстыми чувственными губами и тяжелой челюстью. В его манере держаться, одновременно приковывающей внимание и отталкивающей, сквозили хитрость и ловкость. По знаку Маркхэма он присел на край стула, положив пухлые руки на колени. Держался он настороженно, с явным подозрением.

– Мистер Мэнникс, – сказал Маркхэм с подкупающими нотками извинения в голосе, – мне очень тяжело, что я вас беспокою, но тут одновременно и серьезный и не терпящий отлагательства случай. Некая мисс Маргарет Оделл была убита позапрошлой ночью, и в ходе нашего расследования мы выяснили, что одно время вы знали ее очень хорошо. Я позволил себе заключить, что вы располагаете некоторыми сведениями, возможно, полезными для нашего расследования.

Толстые губы Мэнникса раздвинулись в улыбке, которую он старался сделать как можно добродушнее.

– Конечно, я знал Канарейку, но это было давно, понимаете? – Он вздохнул. – Роскошная была девочка, высокого класса. Умела хорошо одеться и хорошо выглядеть. Чертовски жалко, что ее уже нет на сцене. Но только… – Он помахал рукой, – я не видел ее больше года… ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Мэнникс был явно настороже и не спускал своих глаз-бусинок с лица прокурора.

– Может быть, вы с ней поссорились? – безразлично спросил Маркхэм.

– Ну, я бы не сказал, что поссорились. Нет. – Мэнникс замолчал, подыскивая нужное слово. – Можно сказать, что расторгли соглашение – устали от него и решили разойтись без всяких ссор. На прощание я ей сказал, что если ей понадобится друг, то она знает, где меня найти.

– Очень великодушно с вашей стороны, – сказал Маркхэм. – И вы больше не возобновляли своей дружбы?

– Нет, нет, никогда. Даже не помню, когда разговаривал с ней в последний раз.

– Ввиду того, что мне удалось выяснить, мистер Мэнникс, – Маркхэм говорил с сожалением, – я вынужден задать вам один вопрос сугубо личного характера. Она никогда не пыталась вас шантажировать?

Мэнникс заколебался, и его маленькие глазки еще больше прищурились, он что-то быстро соображал.

– Конечно, нет! – воскликнул он с пафосом. – Совсем нет! Ничего подобного. – Он поднял обе руки, как бы защищаясь от такого предположения. Потом он вкрадчиво спросил: – Почему вы так решили?

– Мне сказали, – объяснил Маркхэм, – что она вымогала деньги от одного-двух своих поклонников.

Мэнникс изобразил на своем лице изумление.

– Ну и ну! Что вы говорите? Да может ли это быть? – Он хитро взглянул на прокурора. – Может, она Чарли Кливера шантажировала, а?

Маркхэм немедленно придрался к ответу.

– Почему вы называете Кливера?

Мэнникс опять помахал своей пухлой рукой, но на этот раз протестующе.

– Да так просто, понимаете. Просто подумал, что это мог быть он… Без всяких причин.

– Кливер когда-нибудь говорил вам, что его шантажируют?

– Кливер говорил мне? Ну, послушайте, мистер Маркхэм, с чего бы это Кливер стал говорить мне такие вещи? С чего бы?

– И вы никогда не говорили Кливеру, что Маргарет Оделл вас шантажировала?

– Конечно, нет, – Мэнникс засмеялся презрительным, но слишком деланным смехом. – Мне говорить Кливеру, что меня шантажируют? Ну, это было бы забавно.

– Тогда почему же вы только что назвали мне имя Кливера?

– Да просто так – я же вам сказал… Он знал Канарейку, но тут не было никакой тайны.

Маркхэм перешел к другому вопросу.

– Что вам известно об отношениях мисс Оделл с доктором Амбруазом Линдквистом?

На этот раз Мэнникс был действительно озадачен.

– Никогда не слыхал о таком – никогда. У нее не было такого знакомого, когда я у нее бывал.

– Кого она еще хорошо знала, кроме Кливера?

Мэнникс задумчиво покачал головой.

– Ну, этого я не могу сказать, просто не могу. Видел ее то с тем, то с другим, все ее так видели, но кто они такие, я не знаю, совершенно не знаю.

– Слыхали когда-нибудь про Тони Скила?

Маркхэм быстро выпрямился и перехватил взгляд собеседника. Еще раз Мэнникс заколебался, и его глаза блеснули в нерешительности.

– Вот теперь, когда вы спрашиваете, мне кажется, я слыхал про такого. Но, понимаете, поклясться в этом я бы не мог… Почему вы думаете, что я про него слышал?

Маркхэм пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Вы не припоминаете никого, кто недолюбливал мисс Оделл или имел причины бояться ее?

Мэнникс продолжал утверждать, что никогда ни о ком ничего не знал; и, задав ему еще несколько вопросов, на которые получил отрицательные ответы, Маркхэм отпустил его.

– Неплохо, Маркхэм, а? – Ванс, кажется, остался доволен беседой. – Интересно, почему он так немногословен? Не очень-то приятный джентльмен этот Мэнникс. Он был так осторожен, о, так осторожен…

– Во всяком случае, он сумел быть настолько осторожным, чтобы ничего нам не сказать, – мрачно заметил Маркхэм.

– Ну, знаете, я бы этого не стал утверждать. – Ванс откинулся в кресле и закурил. – То тут, то там виднелись проблески света. Наш любезный меховщик отрицал, что его шантажировали – это явная неправда – и пытался утверждать, что они с прекрасной Маргарет стонали, расставаясь, как два голубка. Чепуха!… А потом упоминание о Кливере. Это не было случайностью, нет – Братец Мэнникс и случайно вылетевшее словечко находятся на разных полюсах земли. У него были свои причины на то, чтобы впутать сюда Кливера. Почему Кливера? Да, это секрет Полишинеля. Пути этих двух кавалеров все время пересекаются. Тут, по крайней мере, Мэнникс неумышленно помог нам… Далее, нам ясно, что он не знает нашего элегантного врачевателя душ с ушами сатира. Но, с другой стороны, знает о существовании мистера Скила и предпочитает отрицать знакомство с ним. Масса сведений. Но что с ними делать?

– Не знаю, – ответил Маркхэм.

После этого мы отправились завтракать.

ГЛАВА 14
ВАНС ИЗЛАГАЕТ СВОИ ТЕОРИИ
(среда, 12 сентября, вечер)

После завтрака мы с Вансом не вернулись в прокуратуру, потому что Маркхэму надо было заняться делами, но похоже, что в деле Оделл все равно не выяснится ничего нового, пока сержант Хэс не закончит наведения справок насчет Кливера и доктора Линдквиста. У Ванса были билеты на «Мадам Сан Жен», и в два часа мы уже сидели в Метрополитен-опере. Хотя спектакль шел превосходно, Ванс был слишком рассеян, чтобы наслаждаться им; после оперы он приказал шоферу ехать в Стюйвезент-Клуб. Это было уже слишком для Ванса. Я знал, что он был приглашен на чай, и что собирался заехать пообедать в Лонг-Вью; и тот факт, что он пренебрег своими светскими обязанностями ради того, чтобы быть вместе с Маркхэмом, показывал, насколько завладела им загадка убийства.

Вскоре после шести в клубе появился Маркхэм, усталый и озабоченный. Во время обеда о делах совершенно не говорили, лишь Маркхэм рассеянно заметил, что Хэс уже приготовил доклад о Кливере, докторе Линдквисте и Мэнниксе. Было ясно, что сразу же после завтрака он позвонил сержанту и приказал прибавить к двум именам, данным для выяснения, имя Мэнникса… Пока мы не устроились в любимом уголке в диванной, разговор об убийстве не начинался. Но, усевшись там, мы начали обсуждение, немногословное и одностороннее, явившееся началом совершенно нового направления в расследовании – направления, которое, в конце концов, привело нас к убийце.

Маркхэм утомленно откинулся в кресле. На нем начало сказываться напряжение бесплодных усилий последних двух дней. У него были усталые глаза, а в складках у рта залегло выражение мрачного упорства. Он закурил и несколько раз глубоко затянулся.

– Проклятые газеты, – проворчал он. – Почему они не дают прокуратуре вести свои дела так, как ей хочется? Вы видели сегодняшние газеты? Они все вопят об убийстве. Можно подумать, что убийца спрятан у меня в рукаве.

– Вы забываете, дружище, что мы испытываем на себе, – усмехнулся Ванс, – благотворное и возвышающее влияние демократии, которая предоставляет каждому привилегию изо всех сил критиковать ближнего.

Маркхэм возмущенно фыркнул.

– Я не жалуюсь на критику. Меня раздражает воспаленное воображение этих сообразительных юных корреспондентов. Они превращают жалкое убийство в эффектную мелодраму в духе Борджиа, с неукротимыми страданиями, таинственностью и всей этой мишурой средневековых романов. В то время, когда каждому школьнику ясно, что это обыкновенное убийство с ограблением, которые каждый день происходят в стране.

Ванс перестал закуривать сигарету и приподнял брови. Повернувшись к Маркхэму, он взглянул на него с недоверием.

– Вот это да! Вы хотите убедить меня, что сами верите в то, что сообщили для печати?

Маркхэм с удивлением поднял на него глаза.

– Конечно!

Ванс лениво улыбнулся.

– Я думал, что ваша речь, обращенная к репортерам, была рассчитана на то, чтобы успокоить и обмануть настоящего преступника и расчистить себе поле деятельности.

Маркхэм пристально посмотрел на него.

– Послушайте-ка, Ванс, к чему вы клоните?

– Да ни к чему, старина, – добродушно успокоил его Ванс. – Я, правда, знал, что Хэс непоколебимо уверен в виновности Скила, но никогда не мог подумать, что вы считаете это преступление делом рук профессионального взломщика. Я допустил дурацкую мысль, что вы отпустили Скила на свободу, надеясь по его следам выйти к настоящему преступнику. Я даже предположил, что вы обманываете доверчивого сержанта, притворяясь, что верите в его глупейшие домыслы.

– Ага, понимаю. Вы все еще цепляетесь за свою немыслимую теорию! Пара злодеев притаилась в разных шкафах или еще что-нибудь в этом роде. – Маркхэм даже не пытался скрыть сарказм. – Мудрая мысль – настолько более блестящая, чем идея Хэса.

– Я знаю, что она не глупее, чем теория вашего одинокого каторжника.

– А почему, скажите, ради бога, – настаивал Маркхэм, – почему вы находите мысль об одиноком каторжнике нелепой?

– По той простой причине, что это не было преступлением, совершенным профессиональным вором, а было намеренно приготовленным убийством, и тот человек, который его совершил, провел не одну неделю, подготавливаясь к нему.

Маркхэм откинулся в кресле и от души захохотал.

– Ванс, вы пролили единственный луч света на это мрачное, удручающее дело. Без вас оно бы пропало.

Ванс поклонился с шутливой покорностью.

– Я счастлив внести в эту удручающую обстановку хоть какое-то облегчение.

Наступило краткое молчание. Затем Маркхэм спросил.

– А что, ваше поразительное заключение о высокой интеллектуальности убийцы Оделл основано на новом и оригинальном психологическом методе? – В его голосе явно звучала насмешка.

– Я пришел к этому заключению, – мягко пояснил Ванс, – при помощи такого же логического процесса, который помог мне установить виновность убийцы Олвина Бенсона.

Маркхэм улыбнулся.

– Не думайте, что я настолько неблагодарен, чтобы преуменьшить вашу роль в том деле. Но боюсь, что на этот раз вы позволили вашим теориям сбить себя с толку. Этот случай представляет из себя то, что полиция называет «явно-тайным» делом.

– Гораздо более тайным, чем явным, – сухо дополнил Ванс. – И вы, и полиция будете в грустном положении бездейственного ожидания, пока ваша подозреваемая жертва не проболтается о чем-нибудь.

– Я согласен, что положение трудное, – угрюмо признал Маркхэм. – Но даже если это так, я все же не считаю возможным применить к нему ваши психологические методы. Вся беда в том, что тут все слишком ясно. Нам сейчас нужны не теории, а улики. Если бы не постоянные романтические измышления газетчиков, интерес к этому случаю давно бы угас.

– Маркхэм, – тихо, но с неожиданной серьезностью сказал Ванс, – если вы действительно так думаете, вам лучше сразу оставить это дело. Вы все равно обречены на неудачу. Вам кажется, что тут все ясно – обычное преступление. Так позвольте мне сказать вам, что это преступление изощренное, умное, невероятно утонченное. Поверьте мне, его совершил не обычный преступник. Его совершил человек высокого интеллекта и поразительной изобретательности.

Уверенный голос Ванса звучал очень убедительно, и Маркхэм, отказавшись от желания посмеяться, принял вид снисходительной иронии.

– Но объясните же мне, – сказал он, – в результате какого загадочного умственного процесса вы пришли к такому фантастическому выводу?

– С удовольствием, – Ванс несколько раз затянулся сигаретой и лениво посмотрел вслед завиткам дыма, подымавшимся к потолку. – Понимаете, – начал он, по привычке растягивая слова, – в каждой подлинно творческой работе должно быть то, что критики называют энтузиазм и желание работать, а также свобода творческой мысли. Копия с произведения искусства или подражение ему утрачивает эту творческую печать – они слишком тщательно сделаны, слишком приглажены, слишком рабски соблюдены в них все правила. Я думаю, что даже просвещенным жрецам закона известно, что Боттичелли страдал плохим рисунком, а у Рубенса часто не соблюдены пропорции. Но в оригинале эти изъяны совершенно не имеют значения. И все же имитатор никогда не воспроизводит их: он не осмеливается, он слишком старательно все делает. Имитатор работает с мелочной тщательностью, которую истинный художник в порыве созидательного труда никогда не соблюдает. И вот вам: невозможно воспроизвести то чувство, ту самобытность, которыми обладает оригинал. Как бы ни приблизилась копия к оригиналу, между ними всегда остается огромное психологическое различие. Копия дышит неискренностью, сверхзаконченностью… Вы следите за моей мыслью?

– Очень внимательно, дорогой мой психолог.

Ванс слегка поклонился и продолжал:

– Теперь рассмотрим с этой точки зрения убийство Оделл. Вы с Хэсом убеждены, что это обычное грязное убийство. Но я не последовал вашему примеру, не уподобился ищейке, идущей по следу, а проанализировал различные факторы преступления – так сказать, взглянул на него с психологической точки зрения. И я убежден в том, что это не открытое откровенное преступление – не оригинал, скажем, – а подделка, сознательная умная имитация, выполненная искусным копиистом. Все детали верны и типичны. Но тут и обнаруживается фальшь. Слишком хороша техника, слишком все закончено, слишком ремесленно. Короче говоря, это фальшивка.

Он замолк и очаровательно улыбнулся Маркхэму.

– Надеюсь, это прорицательство не очень утомило вас?

– Продолжайте, умоляю вас, – ответил Маркхэм с шутливой вежливостью, но несмотря на это, в его голосе было что-то, за ставившее меня поверить, что он серьезно заинтересован.

– То же, что можно сказать о правде в искусстве, относится и к правде жизни, – продолжал Ванс. – Каждый человеческий поступок, понимаете ли, непременно оставляет одно из двух впечатлений – искренности или расчетливости, подлинности или подделки. Например, два человека за столом едят совершенно одинаково, одинаково держат свои ножи и вилки и как будто бы делают одно и то же. И хотя чувствительный наблюдатель не может указать, в чем именно разница, он сразу почувствует, кто из них делает это непринужденно, не задумываясь, а кто искусственно, с напряжением.

Он выпустил к потолку клуб дыма и поудобнее устроился в кресле.

– А теперь, Маркхэм, скажите, какими чертами характеризуется обычное убийство и грабеж квартиры?… Жестокость, торопливость, беспорядочность сквозят во всех этих разгромленных шкафах, обшаренных ящиках, взломанных шкатулках, кольцах, сорванных с пальцев жертвы, разорванной одежде, перевернутых стульях, опрокинутых вазах, разбитых лампах и так далее. Таковы бессчетные указания на то, что произошло в квартире. Но подождите-ка минутку, старина. Попытайтесь вспомнить, находим ли мы все эти доказательства – все до единого, ничего не упущено, чтобы не расстроить общего впечатления? Другими словами, сколько действительных преступлений так совершены и закончены в своих деталях, в своей типичности? Ни одного! А почему? Да потому, что явления жизни, если они самобытны, никогда не бывают такими. Они никогда не совершаются по всем правилам. Неизбежно вступает в действие закон случайности.

Он сделал легкий указательный жест.

– Давайте обратимся к нашему преступлению: рассмотрим его поближе. Что мы видим? Что вся драма была разыграна вплоть до мельчайших деталей, точь в точь, как в романе Золя. Она чуть ли не математически рассчитана. А отсюда, видите ли, вытекает неизбежный вывод о том, что для этого ее надо было обдумать и подготовить заранее. Это был не случайный замысел. Понимаете, я не могу обнаружить в нем ни малейшего промаха, но главный-то его промах и заключается в этом абсолютном отсутствии какого бы то ни было изъяна. Это доказывает его искусственность.

Маркхэм некоторое время молчал.

– Вы отрицаете даже малейшую возможность того, что девушку убил обыкновенный грабитель? – спросил он наконец, и на этот раз и его голосе не слышалось ни малейшей насмешки.

– Если это сделал обыкновенный грабитель, – заявил Ванс, – то на свете не существует такой науки, как психология, не существует философских истин и законов искусства. Если это было обыкновенное преступление, то, значит, нет никакой разницы между творчеством мастера и копией умелого ремесленника.

– Насколько я понимаю, вы полностью отбрасываете ограбление как одну из причин преступления.

– Ограбление, – сказал Ванс, – было только задуманной деталью. Тот факт, что преступление совершил чрезвычайно ловкий и хитрый человек, неопровержимо доказывает, что мотивы его были гораздо более серьезными. Человек, способный на такой изобретательный и умный обман, несомненно обладает и образованием, и воображением; и он, конечно, не стал бы принимать на себя громадный риск, связанный с убийством женщины, если бы ему не грозило что-то еще более страшное; если бы она, оставаясь в живых, не представляла для него еще большую опасность, чем совершенное преступление… Из двух угрожающих ему бед он выбрал убийство, как меньшую.

Маркхэм заговорил не сразу; он, казалось, был слишком погружен в размышления. Наконец он повернулся и, с сожалением взглянув на Ванса, сказал:

– А как же быть со стальным ларцем, вскрытым при помощи отмычки? Инструмент профессионального взломщика, направленный опытной рукой, никак не укладывается в эстетическую гипотезу – больше того, он ей противоречит.

– Я слишком хорошо знаю это, – Ванс медленно кивнул. – И стальная отмычка волнует и тревожит меня с того самого утра, как только я воочию увидел следы ее работы… Маркхэм, эта отмычка – единственная верная, жизненная нота во всем спектакле. Это похоже на то, как будто настоящий мастер вошел в момент, когда копировщик заканчивал свою подделку, и внес в картину свой маленький штрих искусной рукой.

– Но разве это не возвращает нас снова к Скилу?

– Скил… ах, да. Это, без сомнения, верно, но только вы это неправильно рассматриваете. Скил взломал ящик – я этого не отрицаю, но, черт побери, это единственное, что он сделал; единственное, что он мог сделать. Поэтому у него очутилось только одно кольцо, то, которое он сдавал в ломбард. Все остальные безделушки были сорваны с нее и унесены.

– Почему вы так на этом настаиваете?

– Кочерга, дружище, кочерга! Вы понимаете? Эта любительская попытка открыть ларчик кочергой не могла бы быть сделана после того, как он уже был взломан – она предпринята до этого. И эта кажущаяся безумной попытка взломать стальную крышку чугунной кочергой входила в задуманное представление. Настоящий убийца не беспокоился о том, откроет он ларец или нет. Он просто пытался создать впечатление, что открывал его, поэтому он воспользовался кочергой и оставил ее возле помятого ларчика.

– Я понимаю, что вы хотите сказать.

Мне кажется, этот пункт высказываний Ванса особенно сильно подействовал на Маркхэма, так как присутствие кочерги на туалетном столике не было объяснено ни Хэсом, ни инспектором Бреннером.

– Вы поэтому расспрашивали Скила так, как будто он присутствовал там одновременно со вторым визитером?

– Конечно. Благодаря взломанному ларчику я решил, что он либо находился в квартире, пока совершалось преступление и разыгрывалась сцена ограбления, либо появился на подмостках, когда все было кончено и главный режиссер удалился… Но, судя по тому, как он реагировал на мои вопросы, я, скорее, полагаю, что он присутствовал на спектакле.

– И прятался в шкафу?

– Да, этим объясняется то, что шкаф не разгромлен. Насколько я понимаю, его невозможно было разгромить по той простой причине, что элегантный Скил заперся изнутри. Почему бы еще этому шкафу избежать разрушительных действий мнимого грабителя? Он бы не пропустил его умышленно, а для того чтобы пропустить его случайно, он был слишком внимателен. И, кроме того, на ручке имеются отпечатки пальцев…

Ванс легонько побарабанил по ручке кресла.

– Я вам советую, дружище Маркхэм, придерживаться этой точки зрения и соответственно вести расследование. Если вы этого не сделаете, то каждое возведенное вами здание доказательств будет рассыпаться у вас на глазах.