Текст книги "Римская кровь"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Да, но на самом деле преступление было совершено не здесь.

– Не здесь?

– Нет. На самом деле все произошло в Риме. Говорят, именно там был убит старый Росций.

– Ты знал его, не так ли? – Я старался говорить непринужденно, как будто слушаю его в пол-уха. Трактирщик вряд ли отличался подозрительностью, чего нельзя было сказать о старике. Я понял это по тому, как он сложил губы и медленно вращал челюстью, прислушиваясь к каждому слову.

– Старого Секста Росция? Нет. Верней, не особенно. Он изредка заглядывал сюда, когда я был ребенком, это правда. Отец? Но не в последние годы. Тот давно уже стал горожанином, римлянином со светскими манерами. Ему приходилось изредка приезжать домой, но он никогда здесь не останавливался. Я прав, отец?

– Дурак, – проворчал старик. – Жирный, неповоротливый дурак…

Хозяин снова смахнул пот со лба, взглянул на отца и смущенно мне улыбнулся. Я посмотрел на старика с притворной симпатией и пожал плечами, как бы говоря: «Я все понимаю. Несносный старик, но чего не приходится терпеть хорошему сыну?»

– На самом деле, когда я спросил, знаешь ли ты этого Росция, я имел в виду сына. Если то, что ему приписывают, – правда, тогда не устаешь удивляться, что же за человек мог совершить подобное преступление.

– Секста Росция? Да, я его знал. Не очень хорошо, но достаточно, чтобы здороваться с ним на улице. Он примерно моего возраста. По праздникам приезжал сюда на рынок. Он частенько захаживал в «Блеющего агнца».

– И что ты думаешь? Ты можешь о чем-нибудь судить по его виду?

– О, он был зол на своего старика, в этом нет сомнения. Не то чтобы он распускал язык, он был не из болтливых. Но время от времени кое-что все-таки прорывалось. Возможно, другие бы ничего и не заметили, но я не из таких. Я прислушиваюсь ко всему, что происходит.

– Так ты думаешь, он действительно мог это сделать?

– О, нет. Я точно знаю, что это не он.

– Как это?

– Потому что его не было поблизости от Рима, когда это случилось. Когда пришли известия о смерти старика, – о, было много разговоров, и нашлось немало людей, которые подтвердили бы, что Секст не покидал своей главной усадьбы в Америи много дней.

– Но никто не обвиняет сына в том, что удар нанес именно он. Говорят, он нанял убийц.

На это трактирщику ответить было нечего, но мои слова явно не произвели на него впечатления. Он задумчиво наморщил лоб.

– Странно, что ты вспомнил об этом убийстве. Пожалуй, я был первым, кто о нем услышал.

– Ты имеешь в виду, первым в Нарнии?

– Первым вообще. Это случилось в прошлом сентябре. – Вспоминая, он уставился на противоположную стену. – Убийство произошло ночью; да, полагаю, так оно и было. Погода была холодная: сильный ветер, серое небо. Если бы я был суеверным, то, наверно, я рассказал бы тебе, что той ночью мне привиделся зловещий сон или что я проснулся в комнате.

– Нечестивец! – проворчал старик, неодобрительно качая головой. – Совсем пропало уважение к богам.

Трактирщик, казалось, его не слышал, по-прежнему вперяясь в крапчатые глубины глиняной стены.

– Но что-то меня разбудило, потому что на следующее утро я поднялся очень рано. Раньше, чем обычно.

– Всегда был лентяем, – пробормотал старик.

– Трактирщику незачем вставать рано; посетители редко заглядывают сюда до середины утра. Но в то утро я встал еще до света. Может быть, я кое-чем перекусил.

Старик фыркнул и нахмурился:

– Кое-чем перекусил! Вы только послушайте!

– Я умылся и оделся. Я не стал будить жену и спустился по лестнице в эту комнату, а потом вышел на улицу. Было немного прохладно, но безветренно.

За холмами появились первые проблески зари. Ночью небо расчистилось; только одно облачко виднелось на восточном горизонте – красно-желтое снизу, озаренное первым светом. Вверху, на дороге кто-то ехал с юга. Сначала я его услышал: ты ведь знаешь, как быстро распространяется звук в безветренном и прохладном воздухе. Потом я его увидел: он сидел в легкой колеснице, в которую были запряжены две лошади, и мчался так быстро, что я хотел уже зайти в дом, чтобы спрятаться. Вместо этого я остался на месте, и, приблизившись ко мне, он сбавил скорость и остановился. Он снял с головы кожаную шапку, и тогда я увидел, что это Маллий Главкия.

– Твой друг?

Хозяин поморщился.

– Чей угодно, только не мой. Раньше он был рабом, и уже тогда отличался дерзостью и заносчивостью. Говорят, рабы подражают своим господам, и это как нельзя более верно в случае с Маллием Главкией.

За холмом в Америи ты найдешь две ветви семьи Росциев, – продолжал он. – Секст Росций, и отец и сын, – люди уважаемые: они и хозяйство поставили, и состояние нажили; другие – это двоюродные братья, Магн и Капитон, и их род. Я всегда считал их подлецами, хотя не могу сказать, что часто имел с ними дело лично. Самое большее – подавал им чашу вина. Но ты можешь сказать, что человек опасен, по одному его виду. Таковы Магны и старик Капитон. Маллий Главкия, тот, что в то утро стремглав примчался с юга, был от рождения рабом Магна, пока Магн его не освободил. В награду за какое-нибудь несказанное преступление, я не сомневаюсь. Главкия продолжал служить Магну и по-прежнему служит. Как только я разглядел, что в колеснице именно он, мне ужасно захотелось отступить в дом, пока он меня не заметил.

– И здоров он, этот Маллий Главкия?

– Здоровее самих богов.

– Хорош собой?

– Волосы светлые, а сам уродлив, как младенец. Лицо красное, тоже какое-то младенческое. Как бы там ни было, примчался он на своей колеснице. «А, рано же ты открылся», – говорит он. Я объяснил ему, что я еще не открывался, и шагнул назад в дом. Только я стал закрывать дверь, как он подставил ногу и помешал мне. Я ему повторяю, что еще не открывался, и пробую закрыть дверь, но он не убирает ногу. Потом он просовывает в проем кинжал. Малоприятное зрелище. Но и того мало. Кинжал не был чистым и не блестел, нет. Лезвие было покрыто кровью.

– Красной или черной?

– Не слишком свежей, но и не слишком старой. На лезвии она почти вся высохла, но в местах, где ее было больше всего, она была еще влажной и красной посередине. Я изо всех сил стараюсь закрыть дверь. Я уже подумывал о том, чтобы закричать, но моя жена пуглива, сына нет дома, а рабы с Главкией не справятся, и тогда откуда мне ждать помощи?.. – Он бросил виноватый взгляд на старика в углу. – Ну, я его и впустил. Он потребовал вина, немедленно, неразбавленного. Я принес ему чашу. Он опорожнил ее одним глотком, а потом швырнул на пол и сказал мне принести бутылку. Он сидел там же, где и ты сейчас, и вылакал все до капли. Несколько раз я пытался выйти из комнаты, но всякий раз, как я делал шаг в сторону, он заговаривал со мной громким голосом, таким тоном и таким образом, что я понял, что он хочет, чтобы я остался и послушал.

Он сказал, что приехал из Рима и пустился в путь еще затемно, чтобы поскорее доставить ужасные известия. Тогда-то он и сказал мне, что Секст Росций мертв. Я не придал этому значения: «Он был стар, – сказал я ему. – Что-нибудь с сердцем?» Главкия расхохотался. «Вроде того, – сказал он. – Нож в сердце, если хочешь знать». И он воткнул окровавленный нож в стол.

Трактирщик вытянул короткую, похожую на обрубок руку. Я опустил глаза и рядом со своей чашей увидел глубокую щель в грубо рубленной древесине.

– Думаю, он видел выражение моего лица. Он снова расхохотался, должно быть, уже порядком захмелев. «Не дрожи, трактирщик, – говорит он. – Это сделал не я. Разве я похож на убийцу? Но это тот самый нож, вынутый прямо из сердца старика». Тут он рассердился. «Да что ты на меня так уставился, – говорит он. – Я же тебе сказал, я этого не делал. Я всего лишь гонец, который приносит дурные вести родственникам и домашним». И после этого он, пошатываясь, вышел за дверь, сел в свою колесницу и был таков. Сможешь ты меня упрекнуть, если я скажу, что с тех пор я не стремлюсь рано вставать?

Я рассматривал стол, отметину, оставленную кинжалом. В неверном свете казалось, что чем дольше я в нее вглядываюсь, тем глубже и черней она делается.

– Так значит, он приехал, чтобы сообщить Сексту Росцию об убийстве его отца?

– Не совсем так. То есть, он приехал для того, чтобы оповестить не Секста Росция, а кое-кого другого. Поговаривают, что Секст услышал новость только в середине дня, когда уже начали расползаться слухи. Он встретил на дороге соседа, который принес ему свои соболезнования, даже не предполагая, что тот еще ничего не слышал. На следующий день из Рима прибыл гонец, направленный челядью покойного – он останавливался в моем трактире, – но к тому времени все уже все знали.

– Тогда к кому же приезжал Главкия? К своему бывшему хозяину Магну?

– Если Магн был в Америи. Но в последнее время этот молодой безобразник чаще всего околачивается в Риме. Говорят, он якшается с разбойниками и выполняет поручения своего старшего брата; я имею в виду старого Капитона. Вероятно, Главкия направился со своей новостью прямиком к нему. Хотя трудно ожидать, чтобы Капитон проливал слезы по старому Сексту; две ветви рода Росциев терпеть не могут друг друга. Их вражда тянется уже многие годы.

Окровавленный нож, гонец, посланный посреди ночи, старинная семейная вражда; вывод казался очевидным. Я поджидал, чтобы мой собеседник высказал его сам, но он только вздохнул и покачал головой, словно бы достигнув конца своего рассказа.

– Но конечно же, – сказал я, – принимая во внимание то, что ты мне рассказал, никто не верит в то, что Секст Росций убил своего отца.

– Как раз этого я никак не могу взять в толк. Не понимаю, и все. Потому что всем известно, во всяком случае, у нас, что старого Секста Росция убили люди Суллы или, по крайней мере, какая-то банда, действующая от имени Суллы.

– Что?

– Старик был проскрибирован. Его провозгласили врагом государства. Внесли в списки.

– Нет. Ты, наверно, ошибаешься. Ты путаешь его с кем-то другим.

– Допустим, кроме него в наших краях было еще несколько людей, которые вели дела и имели дом в Риме и которых внесли в списки, так что они либо лишились головы, либо бежали. Но я не спутал бы их с Секстом Росцием. Все вокруг знают, что он был проскрибирован.

«Но он был сторонником Суллы», – хотел было сказать я, но вовремя остановился.

– Дело было так, – сказал трактирщик. – Несколько дней спустя из Рима прибыл отряд солдат, и было публично объявлено, что Секст Росций-стар-ший – враг государства и, как таковой, был убит в Риме, а его имущество подлежит насильной конфискации и будет выставлено на аукцион.

– Но ведь был конец сентября. Проскрипции уже несколько месяцев как закончились.

– Думаешь, к тому времени Сулла покончил со всеми своими врагами? Что могло ему помешать выследить еще одного?

Я перекатывал пустую чашу в ладонях, разглядывая ее дно.

– Ты действительно сам слышал объявление?

– Разумеется, слышал. Говорят, сначала они объявили об этом в Америи, но они проделали то же и здесь, потому что некоторые семьи имеют дома в обоих городках. Конечно, мы были потрясены, но войны принесли столько ожесточения, столько утрат, что вряд ли кто-нибудь особенно скорбел о старике.

– Но если то, что ты говоришь, правда, тогда молодой Секст Росций лишился наследства.

– Думаю, да. Какое-то время его видели здесь. По последним слухам, он остановился в Риме, в доме у покровительницы его старика. Что ж, очевидно, в этой истории много такого, что скрыто от посторонних глаз.

– Очевидно. И кто же купил поместья старика?

– Говорят, у него было тринадцать имений. Старый Капитон был, пожалуй, первым в очереди, потому что ему достались три самых лучших поместья, включая и старинное родовое гнездо. Говорят, он сам вытолкал молодого Секста прочь, буквально вышвырнул его за дверь. Но все чин-чинарем: теперь это его собственность; он предложил за нее больше всех на государственном аукционе в Риме.

– А другие имения?

– Их все скупил какой-то богач из Рима; не припомню, чтобы когда-нибудь слышал его имя. Может, он даже носа не показывал в Америи – еще один городской помещик, скупающий землю в деревне. Наверняка такой же, как и твой наниматель. Ну да это не наша забота. Это был последний лакомый кусочек, но его уже прибрали к рукам. В Америи хорошей земли не найдешь, отправляются дальше.

Я посмотрел в открытую дверь. Веспа была привязана, и ее хвост отбрасывал причудливую, длинную тень, беспокойно подрагивавшую на пыльном полу перед входом. Тени удлинились; день быстро догорал, и я не знал, что буду делать ночью. Я достал несколько монет из кошелька и выложил их на стол. Трактирщик сгреб их и исчез в узком проходе в дальнем конце лавки, повернувшись боком, чтобы протиснуться внутрь.

Старик повернул ко мне голову и, заслышав шум, навострил уши.

– Скареда, – пробормотал он. – Получив монету, он спешит запрятать ее в свой сундучок. Каждый час должен их пересчитывать, никак не может дождаться закрытия. И всегда был жирной, жадной свиньей. Он сын своей матери, не мой, это сразу видно.

Я тихо шагнул к двери, но, как оказалось, недостаточно тихо. Старик вскочил и закрыл собой проход. Казалось, он всматривался мне в лицо сквозь молочную плеву, застилавшую его глаза.

– Послушай, незнакомец, – сказал он. – Ты здесь не для покупки земли. Тебя привело сюда это убийство, а?

Я попытался придать лицу безразличное выражение, но сообразил, что в этом нет нужды.

– Нет, – ответил я.

– На чьей ты стороне? На стороне Секста Росция или его обвинителей?

– Я же сказал тебе, старик…

– Хорошенькая загадка, а? Государство вносит старика в проскрипционные списки, а затем его же сына обвиняют в преступлении. И разве не странно, что выгоду из этого извлекает старый паскудник Капитон? Еще более странно, что этот Капитон первым во всей Америи прознал об убийстве, что с известием об этом к нему посреди ночи отправился Главкия, которого мог послать только один человек – этот мерзавец Магн. Как мог он узнать о случившемся так быстро и зачем он направил гонца и как к нему попал окровавленный кинжал? Тебе все ясно, не так ли? Так ты, по крайней мере, думаешь.

Мой сын говорил тебе, что молодой Секст не виновен, но мой сын – дурак, и ты окажешься дураком, если его послушаешь. Он говорит, будто слышит все, что говорится в этой комнате, но он не слышит ничего; он всегда слишком занят болтовней. Только я все слышу. Десять лет, с тех пор как я потерял зрение, я только и делаю, что учусь слушать. До этого я никогда ничего не слышал: я думал, что слышал, но я был глух, как и ты, как глух всякий зрячий. Ты не поверишь, как много я слышу. Каждое слово, произнесенное в этой комнате, иногда даже то, о чем молчат. Я слышу то, что другие шепчут себе под нос, хотя они даже не подозревают, что их губы шевелятся, что из их уст вылетает дыхание.

Я тронул старика за плечо, думая мягко его отстранить, но он стоял неколебимо, как брус железа.

– Секстов Росциев, и отца и сына, я знал много лет. И дай мне сказать, пусть это покажется невозможным, какие бы доказательства ни были у тебя в руках, за убийством отца стоит сын. Как они друг друга ненавидели! Это началось, когда Росций взял себе вторую жену, и она родила ему Гая – сына, которого он портил и баловал до самой его смерти. Я помню день, когда он принес младенца в этот трактир и всем в комнате давал подержать своего хорошенького златовласого мальчика, да и где на свете найдешь человека, который не гордился бы новым сыном. А в это время молодой Секст стоял в дверях – забытый, брошенный, весь раздувшийся от ненависти, точно жаба. Тогда у меня еще были глаза. Я не помню, как выглядит цветок, но по-прежнему вижу лицо юноши и его глаза, в которых застыла жажда убийства.

Мне показалось, что я слышу шаги трактирщика, и я оглянулся.

– Смотри на меня! – пронзительно закричал старик. – Не думай, что я не знаю, когда ты отворачиваешься: я знаю об этом по звуку твоего дыхания. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! И выслушай правду: сын ненавидел отца, а отец ненавидел сына. Год за годом в этой самой комнате я чувствовал, как растет, как нагнаивается ненависть. Я слышал слова, которые оставались непроизнесенными, – слова гнева, обиды, мщения. И кто поставит им это в упрек, особенно отцу – иметь такого сына, такую неудачу, такое разочарование. Жадная маленькая свинья – вот чем он стал. Жадный, разжиревший, непочтительный. Вообрази, какая тоска, какая горечь! Разве удивительно, что мой внук никогда не навещает своего отца? Говорят, Юпитер требует, чтобы сын повиновался отцу, а отец – своему отцу, но какой порядок может быть в мире, где люди слепнут или жиреют, точно свиньи? Наш мир разрушился, погиб, и нет ему избавления. В нем так темно…

Устрашенный, я шагнул назад. В следующее мгновение толстый трактирщик отпихнул меня в сторону, схватил старика за плечи и убрал его с прохода. Я вышел на улицу и посмотрел назад. Молочно-белые глаза старика были прикованы ко мне. Он продолжал что-то бормотать. Его сын отвернулся.

Я отвязал Веспу и сел верхом; через оставшуюся часть Нарнии и через мост я проскакал так быстро, как только мог.

Глава семнадцатая

Казалось, Веспа не меньше моего была рада оставить Нарнию позади. На последнем отрезке дневного пути я упорно ее подгонял, но она скакала без жалоб. Когда мы достигли развилки прямо к северу от Нарнии, она не выказала ни малейшего желания остановиться.

На скрещенье дорог стояла общественная поилка. Я не спеша напоил лошадь, после каждых нескольких глотков натягивая поводья. За поилкой стоял примитивный указательный столб – насаженный на палку козлиный череп. На побелевшем лбу кто-то нарисовал стрелку, указывающую налево, и приписал слово АМЕРИЯ. Я свернул с широкого Фламиниева пути на боковую америйскую дорогу – узкую тропу, петлявшую в направлении седловины крутой горной гряды.

Дорога пошла вверх. Веспа начала наконец уставать, и подергиванье задней части ее корпуса заставляло меня скрипеть зубами. Я наклонился вперед, поглаживая ее шею. По крайней мере, дневная жара мало-помалу рассеивалась, и мы двигались под прохладной сенью горного кряжа.

Неподалеку от вершины я догнал группу рабов, обступивших повозку и помогавших быку втянуть ее на гребень горы. Телега кренилась, качалась и в конце концов достигла ровного места. Рабы прислонились друг к другу; кто-то облегченно улыбался, усталые лица других не выражали ничего. Я подъехал к вознице и подал ему знак рукой.

– И часто вы совершаете такие прогулки? – спросил я.

Услышав меня, мальчик вздрогнул, затем улыбнулся.

– Только если есть что отвезти на рынок в Нарнию. Куда опаснее спускаться с этого холма.

– Могу себе представить.

– В прошлом году мы потеряли здесь раба. Он помогал притормаживать телегу на пути вниз и попал под колесо. Со стороны Америи спуск гораздо более пологий.

– Все одно – дорога вниз. Это наверняка порадует мою лошадь.

– Красивое животное. – Он поглядел на Веспу с восхищением деревенского мальчишки.

– Выходит, – сказал я, – ты живешь в Америи?

– Почти. Неподалеку от города, у подножия холма.

– Может, ты подскажешь мне, как отыскать дом Секста Росция?

– Ну да. Правда, Секст Росций здесь больше не живет.

– Ты говоришь о старике?

– О, ты имеешь в виду того, которого убили? Если ты ищешь именно его, ты найдешь то, что от него осталось, на семейном кладбище. Насколько я знаю, он никогда не жил в Америи, по крайней мере на моей памяти.

– Нет, я ищу не старика, а его сына.

– Раньше он жил рядом с моим отцом, если ты говоришь о том, у кого были две дочери.

– Да, у него есть дочь примерно твоего возраста. Очень милая девушка.

Мальчишка ухмыльнулся.

– Очень милая. И очень дружелюбная. – Он изогнул брови, пытаясь придать себе светский вид. В моем мозгу вспыхнул образ нагой Росции. Я видел, как, поникшая, удовлетворенная, она прижимается к стене, и видел коленопреклоненного Тирона, который, возможно, был у нее не первым.

– Скажи, как мне найти его дом? – сказал я.

Он пожал плечами:

– Я, конечно, могу рассказать, как его найти, но я ведь уже говорил: дом ему больше не принадлежит. Секста Росция из него прогнали.

– Когда?

– Месяца два назад.

– И кто же его прогнал?

– Закон, изданный в Риме. Его отца проскрибировали. Ты знаешь, что это значит?

– Чересчур хорошо, к сожалению.

Он провел пальцем по горлу:

– А потом у тебя отнимают всю твою землю и все деньги. Семье не достается ничего. В Риме провели какой-то аукцион. Мой отец говорил, что он был бы не прочь прикупить немного земли, особенно соседние участки. Но он сказал, что из этого ничего не выйдет. Победители аукционов предопределены. Ты должен быть другом друга Суллы либо знать, кому сунуть взятку.

Итак, рассказ о проскрипции я слышал уже дважды. Он выглядел бессмыслицей, но если это правда, то доказать невиновность Секста Росция в убийстве собственного отца не составит никакого труда.

– А скажи, кто там живет теперь?

– Старик Капитон. Он купил родовой дом и лучшие обрабатываемые земли. Мой отец стал плеваться, когда услышал, что Капитон будет нашим новым соседом. Капитон разрешил Сексту вместе с семьей остаться там на всю зиму. Люди думали, что это только справедливо, что Капитон должен пожалеть его. А потом он взял и вышвырнул его вон навсегда.

– И никто его не приютил? У Секста Росция наверняка имелись друзья, которые были ему чем-нибудь обязаны?

– Ты не поверишь, как быстро человек может растерять друзей, если на него свалились неприятности из Рима; так говорит мой отец. Кроме того, Росций всегда держался особняком. Нельзя сказать, чтобы он был похож на человека, который имеет много друзей. Полагаю, что мой отец был ему ближе всех, ведь мы соседи и все такое. После того, как Капитон дал ему пинка, он провел несколько ночей под нашей крышей. Он, его жена и дочери, – мальчик запнулся, и по его глазам я понял, что он думает о Росции. – Но он не задержался в Америи надолго. Он помчался прямиком в Рим. Говорят, у старика была влиятельная покровительница, и Секст отправился просить ее о помощи.

Какое-то время мы ехали молча. Колеса телеги скрипели и дребезжали по изрезанной колеями дороге. Рабы тащились рядом.

– Ты говорил, что старика проскрибировали, – напомнил я.

– Да.

– А когда об этом объявили, никто не протестовал?

– О, да. К Сулле отправилась делегация и все такое. Но если ты действительно хочешь разузнать об этом, тебе придется поговорить с моим отцом.

– Как его имя?

– Тит Мегар. А я – Луций Мегар.

– Меня зовут Гордианом. Да, я очень хотел бы побеседовать с твоим отцом. Скажи, как, по твоему мнению, он отнесется к тому, что ты привезешь домой на обед первого встречного?

Мальчик внезапно насторожился:

– Думаю, это зависит…

– От чего?

– Судя по твоим разговорам, ты как-то заинтересован в Капитоне и его землях?

– Так и есть.

– И на чьей же ты стороне?

– Я на стороне Секста и против Капитона.

– Тогда, думаю, отец будет рад тебя видеть.

– Хорошо. До вашего дома еще далеко?

– Видишь, справа поднимается дым, вон над теми деревьями? Это там.

– Совсем близко. А где живет Капитон?

– Чуть дальше, по другую сторону дороги – слева. Когда мы завернем за угол, на какое-то время покажется его крыша.

– Очень хорошо. Сделай для меня вот что: когда приедешь домой, скажи отцу, что этим вечером с ним хочет поговорить один человек из Рима. Скажи, что я друг Секста Росция. Я бы подождал до утра, но у меня нет времени. Если он пригласит меня к столу, я буду очень признателен. Если предложит ночлег, я буду признателен вдвойне: я могу спать и в сарае. Он оскорбится, если я предложу ему деньги?

– Вполне вероятно.

– Тогда не буду. Здесь мы на время расстанемся.

Мы обогнули изгиб дороги, и сквозь деревья я разглядел вдалеке красную черепичную крышу, озаренную закатным солнечным светом.

– Куда ты направляешься?

– Собираюсь ненадолго заглянуть к вашему новому соседу. Возможно, в этом нет никакого смысла, но, по крайней мере, я хоть увижу место, а может, и его самого. – Я помахал мальчику рукой и потихоньку перевел Веспу на ровную рысь.

Дом, в котором Секст Росций родился и вырос, которым он управлял в отсутствие отца, был превосходным образчиком идеальной загородной виллы. То был внушительный двухэтажный особняк с красной глиняной крышей, окруженный беспорядочным скоплением навесов и сараев. В слабеющем свете дня я слышал звон коровьих колокольчиков и блеянье овец: пастухи гнали стада домой. Я видел работников, тяжелой поступью возвращавшихся с полей через виноградники: казалось, будто над морем листьев и усиков плывет долгая череда кос. Острые лезвия отражали последние лучи заходящего солнца, и их холодный блеск напоминал цвет крови.

В главном доме вовсю шел ремонт. Фасад почти полностью скрыли от взоров ряды рабочих помостов и проволочная сетка, а с двух сторон к нему пристраивались симметричные крылья. Новые крылья были пусты и недостроены. Всматриваясь в остов левого крыла, я смог разглядеть, что за домом разбивают правильный сад; среди решеток и земляных работ нетерпеливо расшагивал важный, напыщенный человек с красным лицом, который рявкающим голосом раздавал приказания группе рабов. Рабы опирались на лопаты или вертели в руках заступы; на их запыленных лицах отпечатались усталость, унижение, свойственные людям, давно привыкшим к окрикам и ругани.

Хозяин продолжал шуметь и, судя по всему, останавливаться не собирался. Он шагал взад и вперед, махал руками и пригоршнями зачерпывал воздух. То был почти старик с седыми волосами и согбенной спиной. Его лицо я мог видеть только мельком, потому что он беспрестанно вертел им по сторонам. Кожа его была изборождена глубокими морщинами, рябинами и шрамами. Нос, щеки и подбородок, казалось, сливаются в одно неразличимое целое. Примечательны были только его глаза: они ярко блестели в догорающем свете дня, подобно лезвиям плывущих вдалеке кос.

Я спешился и, держа Веспу за поводья, тихо постучал в дверь. Мне открыл высокий, худой раб, который смиренно опустил глаза и испуганным шепотом сообщил, что его хозяин занят и находится вне дома.

– Я знаю, – сказал я. – Я видел его в саду: он устроил там настоящий смотр. Но не твой хозяин мне нужен.

– Не мой хозяин? Я боюсь, хозяйка тоже не может вас принять. – Раб поднял глаза, но недостаточно высоко, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Скажи, Капитон давно стал твоим хозяином?

Он нахмурился, словно бы соображая, не опасен ли мой вопрос.

– Нет, совсем недавно.

– Он стал им только после того, как поместье перешло в новые руки, ты это хочешь сказать? Другими словами, ты достался ему вместе с домом.

– Это верно. Но прошу вас, мне, наверно, следует сообщить хозяину…

– Нет, скажи мне вот что: отцу твоего прежнего хозяина прислуживали в Риме два раба; их звали Феликс и Хрест. Ты их знаешь?

– Да. – Он нерешительно кивнул. Казалось, он заметил что-то интересное у меня под ногами.

– Когда старик был убит, они были с ним в Риме. Где они сейчас?

– Сейчас они…

– Да?

– Некоторое время они оставались здесь, в этом доме. Они служили моему прежнему хозяину Сексту Росцию, когда он жил здесь как гость моего нового хозяина Капитона.

– А после отъезда Секста Росция? Он взял их с собой?

– О, нет. Они остались здесь еще на какое-то время.

– А потом?

– Я думаю… конечно, я не знаю наверняка…

– Что такое? Говори прямо.

– Наверно, тебе следует поговорить с моим хозяином Капитоном.

– Не думаю, что твой хозяин будет со мной разговаривать, а если и будет, то совсем недолго. Как тебя зовут?

– Кар. – Он слегка вздрогнул и навострил уши, как будто услышал какое-то движение в доме, но звук раздавался снаружи. В тихих сумерках я отчетливо расслышал напыщенный голос Капитона, доносившийся с тыльной стороны дома; на этот раз к нему присоединился грубый женский голос. По всей видимости, они вступили в перепалку прямо на виду у рабов.

– Скажи, Кар, Секст Росций был лучшим хозяином, чем Капитон?

Некоторое время он переминался с ноги на ногу, как человек с переполненным мочевым пузырем, а потом почти незаметно кивнул.

– Тогда ты, наверно, поможешь мне, если я скажу, что я друг Секста Росция. Лучший из всех друзей, которых он после себя оставил. Мне очень нужно узнать, где находятся Феликс и Хрест.

На его лице отразилась еще большая мука, и я подумал, что он сейчас скажет, что они мертвы. Вместо этого он украдкой оглянулся и вновь уставился мне под ноги.

– В Риме, – ответил он. – Мой хозяин продал их своему городскому компаньону. Ну, тому, кто завладел всем богатством Секста Росция.

– Ты имеешь в виду Магна.

– Нет, другого. – Он понизил голос: – Его кличут Золотым. Феликс и Хрест в Риме, в доме человека по имени Хрисогон.

Хрисогон – греческое слово: златорожденный. Какое-то мгновение это имя смутно вертелось в моем мозгу, и вдруг мне почудилось, что в ушах у меня разорвался гром. Слово стало ключом, который вложил мне в руку ничего не подозревающий раб, – блестящим, золотистым ключом, который раскроет тайну убийства Секста Росция.

В саду по-прежнему раздавались напыщенные речи Капитона и вопли его жены.

– Ничего не говори своему хозяину, – шепнул я рабу. – Ты понял? Ничего.

Я повернулся к столбу и сел верхом на Веспу. Думая, что мы наконец оказались на месте, она недовольно фыркнула и потрясла головой; я ласково тронул ее с места. Отъезжая, я одним глазом посматривал назад, обеспокоенный тем, чтобы меня не увидел Капитон. Никто не должен знать о том, что я побывал здесь. Никто не должен знать, где я остановился на ночлег. «Хрисогон», – повторял про себя я, качая головой. Громкое имя. Мысль об опасности заставила меня вздрогнуть. Разумеется, опасность подстерегала меня и прежде, зато теперь у меня открылись глаза.

Я выехал на главную дорогу и поскакал к развилке, которая приведет меня к дому Тита Мегара. Над деревьями в угасающем свете я видел поднимающийся к небу дымок, который обещал мне уют и отдых. Я поднялся на небольшой взгорок и внезапно увидел, что от Фламиниевой дороги ко мне приближаются два всадника. Их кони двигались медленно и выглядели столь же уставшими, как и Веспа. Казалось, утомленные долгой ездой седоки почти дремлют, потом – один за другим – они посмотрели вверх, и я увидел их лица.

Навстречу мне ехали крупные, широкоплечие мужчины, которые были одеты в легкие летние туники, оставлявшие их мускулистые руки неприкрытыми. Оба были гладко выбриты. У того, что скакал справа, были косматые черные волосы, сердитые глаза и свирепый рот; в левой руке он держал поводья. У его спутника были грубые волосы соломенного цвета; он походил на уродливого и неповоротливого зверя; он был настолько громаден, что лошадь его напоминала отягощенного чрезмерной поклажей пони; одна щека была исполосована тремя изящными, параллельными царапинами – то был след кошачьих когтей, который невозможно спутать ни с чем.