Текст книги "Бессонница (др.перевод)"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

2

Макговерн благополучно отстал (по крайней мере Ральф очень на это надеялся). Ральф прошел через рощицу, что отделяла площадку для пикников от шоссе. С тех пор как он был здесь сегодня утром, людей на площадке заметно прибавилось – у большинства из них были коробочки с домашней едой или сандвичи из «Горячего кофейника». Эберли и Зеллсы играли в карты засаленной колодой, которая обычно хранилась в дупле дуба на краю поляны; Фэй и Док Малхэйр, ветеринар на пенсии, играли в шахматы; остальные просто бродили туда-сюда, наблюдая то за одной игрой, то за другой.

Настольные игры были главным занятием на площадке для пикников – как и в большинстве мест, где собирались члены клуба старперов, – но Ральф всегда думал, что игры – это всего лишь прикрытие. На самом деле старики приходили сюда, чтобы пообщаться, поделиться своими мыслями и убедить (пусть даже только самих себя), что они еще живут хотя бы какой-то жизнью, реальной или еще какой.

Ральф уселся на пустую скамейку рядом с забором и принялся машинально водить пальцем по вырезанным там буквам – имена, инициалы, многочисленные ИДИ ТЫ НА, – наблюдая за тем, как приземляются самолеты. Интервал две минуты: Цессна, Пайпер, Апач, Твин Бонанза, Воздушный Экспресс из Бостона в одиннадцать сорок пять. Он вполуха прислушивался к разговорам на площадке. Имя Мэй Лочер упоминалось достаточно часто, некоторые из тех, кто был здесь, хорошо ее знали, и общее мнение совпадало с тем, что сказала ему миссис Перрин: Господь наконец проявил милосердие и избавил ее от страданий. Но в основном разговор шел о предстоящем визите Сьюзан Дей. Обычно старперы с Харрис-авеню не разговаривали о политике – у них были другие, более интересные темы для обсуждения, например, рак желудка или сердечные приступы, – но тема абортов все-таки захватила и взволновала даже завсегдатаев площадки для пикников и разделила спорщиков на два лагеря.

– Она выбрала не тот город, и, черт побери, я уверен, что она это знает, – заявил Док Малхэйр, мрачно глядя на доску, где Фэй Чапин устроил стремительную атаку на оставшихся защитников его короля. – Здесь и без нее много чего происходит. Помнишь пожар в «Черном местечке», Фэй?

Фэй кивнул и «съел» последнего слона Дока.

– Вот кого я не понимаю и никогда не пойму, так это вот этих психов, – сказала Лайза Зелл, приподняв со стола газету и указав на фотографию людей в капюшонах, митингующих возле Женского центра. – Как будто им очень хочется вернуться в те дни, когда женщины сами делали себе аборты железными вешалками.

– Именно этого им и хочется, – сказала Джорджина Эберли. – Они так рассуждают: женщина не станет ковырять себя вешалкой, потому что побоится что-нибудь там себе повредить и умереть. Но им и в голову не приходит, что бывают такие ситуации, когда сохранить ребенка для женщины даже страшнее, чем умереть.

– А страх здесь при чем? – резко спросил один из зрителей – старик с землистым лицом по имени Педерсен. – Убийство – это всегда убийство, и не важно, где там ребенок, внутри или снаружи, таково мое мнение. Даже когда он еще такой маленький, что увидеть его можно только в микроскоп, все равно это убийство. Потому что из этого червячка потом вырастает ребенок, конечно, если ему позволяют вырасти.

– В таком случае каждый раз, когда ты дрочишь, ты совершаешь геноцид, – сказал Фэй и сделал ход ферзем. – Шах.

– Ла-фай-етт Ча-пин, – возмущенно воскликнула Лайза Зелл.

– Мастурбация – это совсем другое. – Педерсен явно разозлился.

– Да ну? А Господь, как мы знаем из Библии, покарал одного парня как раз за это самое, – сказал еще кто-то из зрителей.

– Ты, наверное, имеешь в виду Онана, – раздался голос за спиной у Ральфа. Ральф испуганно вздрогнул, обернулся и увидел старину Дора. В руках у него была книжка с большой цифрой пять на обложке. «А ты еще откуда взялся, черт тебя побери?» – подумал Ральф. Он мог бы поклясться, что еще минуту назад у него за спиной не было никого, и он не слышал, как Дор подошел.

– Онан, Шмонан, – проворчал Педерсен. – Сперма – это не то же самое, что ребенок…

– Разве? – язвительно переспросил Фэй. – Тогда не подскажешь ли мне, почему Католическая церковь не разыгрывает в лотерею презервативы?

– Ни черта ты не понимаешь, – набычился Педерсен. – А раз так…

– Но Бог покарал Онана вовсе не за мастурбацию, – сказал Дор своим высоким дрожащим старческим голосом. – Его покарали за то, что он отказался оплодотворить вдову своего брата, чтобы продолжить его род. Есть одно стихотворение, Аллана Гинзберга, кажется…

– Заткнись ты, старый дурак! – закричал Педерсен, а потом накинулся на Фэя Чапина: – И если ты не понимаешь, что между мужчиной, который дрочит, и женщиной, которая спускает в унитаз ребенка, которого дал ей Господь, существует огромная разница, ты такой же дурак, как и он.

– Это отвратительный разговор, – сморщилась Лийза Зелл, но голос ее звучал вовсе не возмущенно, а скорее восхищенно. Ральф глянул ей через плечо и увидел, что одна секция металлического заграждения была снята и отодвинута в сторону. Наверное, это постарались ребята, которые собираются тут по ночам. Это решало хотя бы одну проблему. Ральф не заметил Дорранса, потому что его просто не было на площадке для пикников; он бродил по территории аэропорта.

Ральф подумал, что, наверное, стоит воспользоваться возможностью и поговорить с Доррансом. Может быть, даже добиться от него каких-то ответов… но потом Ральф решил, что после этого разговора он скорее всего запутается еще больше. Старый Дор, он как Чеширский Кот из «Алисы в Стране Чудес»: одна только улыбка, и ничего больше.

– Большая разница, говоришь? – спросил Фэй у Педерсена.

– Да! – На загорелых щеках Педерсена проступили багровые пятна.

Док Малхэйр нервно заерзал на скамейке.

– Слушайте, давайте мы прекратим этот спор и закончим игру. Фэй, ты меня слышишь?

Но Фэй, похоже, не слышал; его взгляд был прикован к Педерсену.

– А может быть, ты еще раз подумаешь о тех маленьких сперматозоидах, которые умирают у тебя в ладони каждый раз, когда ты сидишь на толчке и мечтаешь, как было здорово, если бы Мэрилин Монро…

Педерсен вскинул руку и просто снес все фигуры с доски. Док Малхэйр отпрянул назад; у него дрожали губы, а глаза за стеклами очков, в двух местах заклеенных изолентой, сделались огромными и испуганными.

– Какая прелесть! – воскликнул Фэй. – Резонный, мать твою, аргумент, ты, кретин!

Педерсен сжал кулаки и встал в боксерскую стойку Джона Салливана.

– Хочешь поспорить? – прищурился он. – Ну давай!

Фэй медленно поднялся на ноги. Он был на фут выше Педерсена и фунтов на шестьдесят тяжелее.

Ральф не верил своим глазам. Если даже здесь яд проник уже так глубоко, то что же творится со всем остальным городом?! Он подумал, что Док Малхэйр был прав: Сьюзан Дей понятия не имела, до какой степени неудачной была ее идея приехать в Дерри. В каком-то смысле – на самом деле во многих смыслах – Дерри был не похож на другие города.

Ральф сорвался с места – даже раньше, чем сам осознал, что он сейчас собирается делать – и вздохнул с облегчением, когда увидел, что Стэн Эберли сделал то же самое. Когда они подошли к двум разъяренным мужчинам, стоящим лицом к лицу и готовым наброситься друг на друга, они молча переглянулись, и Стэн кивнул. Ральф обхватил Фэя за плечи за миг до того, как Стэн перехватил левую руку Педерсена, уже занесенную для удара.

– Не надо, ребята, – сказал Стэн прямо в ухо Педерсену. – А то ваша беседа закончится тем, что вы оба загремите в больницу с сердечными приступами, а тебе вовсе не нужен еще один приступ, да, Харли? Я думаю, первых двух тебе хватит. Или уже трех?

– Я не позволю ему шутить шутки об убийстве детей, – сказал Педерсен, и Ральф увидел, что у него по щекам текут слезы. – Моя жена умерла, когда рожала нашу вторую дочку! Она умерла от заражения крови в 46-м году. Так что я не позволю шутить об убийстве детей! Это не тема для шуток!

– Господи, – выдохнул Фэй. – Я не знал, Харли. Прости. Мне очень жаль…

– Хрена с два тебе жаль, урод! – закричал Педерсен и резко выдернул руку из захвата Стэна Эберли. Он двинулся к Фэю, и тот поднял кулаки, но потом опустил, потому что Педерсен прошел мимо, даже не взглянув на него. Он свернул на дорожку, которая вела обратно к шоссе, и скрылся за деревьями. Потом была потрясенная тишина, растянувшаяся чуть ли не на минуту, – тишина, которую нарушил лишь шум самолета, заходящего на посадку.

3

– Господи, – наконец выдавил Фэй. – Ты общаешься с человеком каждые несколько дней на протяжении пяти, десяти лет и думаешь, что знаешь про него все. Господи, Ральф, я не знал, от чего умерла его жена. Я себя чувствую последним дураком.

– Да ладно тебе, не расстраивайся, – сказал Стэн. – У него, наверное, просто месячные.

– Замолчи, – резко оборвала его Джорджина. – Для одного утра грязи вполне достаточно.

– Скорее бы она уже приезжала, эта Дей. Приедет уже и уедет, и все станет как раньше.

Док Малхэйр опустился на колени и принялся собирать с земли шахматные фигуры.

– Не хочешь закончить, Фэй? – спросил он. – Я, кажется, помню, как они стояли.

– Нет, – сказал Фэй. Его голос, который был твердым и резким на протяжении всего спора с Педерсеном, теперь дрожал. – Что-то нет настроения. Ральф, может быть, ты сыграешь – потренируешься перед турниром?

– Нет, я, пожалуй, пас, – сказал Ральф. Он поискал глазами Дорранса. Тот вышел обратно через дыру в заборе. Теперь он стоял, теребя в руках книгу, по колено в высокой траве у края служебной дороги, и внимательно наблюдал за тем, как большой самолет компании «Пайпер Каб» подъезжает к главному терминалу. Ральф вдруг вспомнил, как Эд ехал по этой дороге на своем стареньком «датсуне» и отчаянно матерился (Ну ты, ублюдочный сукин сын! Быстрее! Быстрее, мать твою!), потому что ворота медленно открывались. И только теперь Ральф задумался: а что, собственно говоря, Эд делал на территории аэропорта?

– …чем раньше.

– А? – Ральф снова сосредоточил внимание на Фэе, что далось ему не без усилий.

– Я сказал, что ты, наверное, снова нормально спишь, потому что выглядишь куда лучше, чем раньше, Ральфи. Правда, со слухом проблемы начались.

– Да, наверное. – Ральф попытался улыбнуться. – Я, пожалуй, пойду чего-нибудь съем. Пойдем вместе, Фэй? Я угощаю.

– Спасибо, но я только что из «Кофейника», – сказал Фэй. – И теперь, если честно, вся эта жратва болтается у меня в желудке, как кусок свинца. Господи, Ральф, этот старый пердун плакал, ты видел?

– Да, но я бы на твоем месте не придавал этому большого значения, – сказал Ральф. Он развернулся и зашагал к шоссе, а Фэй поплелся за ним. С поникшими плечами и опущенной головой Фэй почему-то напоминал дрессированного медведя в человеческой одежде. – В нашем возрасте люди плачут по любому малейшему поводу, ты же знаешь.

– Да, наверное. – Фэй благодарно улыбнулся Ральфу. – В любом случае спасибо, что ты остановил меня прежде, чем я наделал еще больше глупостей. Ты же знаешь, на меня иногда находит. В общем, спасибо тебе.

«Хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь был рядом, когда нашло на нас с Биллом», – подумал Ральф. А вслух он сказал:

– Да не за что. Пожалуй, это мне надо поблагодарить тебя. Я внесу этот случай в свое резюме, когда соберусь поступать на работу в администрацию ООН.

Фэй засмеялся и хлопнул Ральфа по плечу:

– Да, господин Генеральный секретарь! Миротворец номер один! У тебя получилось бы, Ральф, это точно.

– Да не вопрос. Береги себя, Фэй.

Ральф уже повернулся, чтобы уйти, но Фэй дотронулся до его руки:

– Ты еще не передумал насчет поучаствовать в турнире на той неделе?

Почти минуту Ральф мучительно соображал, о чем Фэй вообще говорит, хотя предстоящий шахматный турнир был главной темой для разговоров у бывшего плотника и краснодеревщика чуть ли не с конца лета. С тех пор как закончилась его «настоящая жизнь» – то есть начиная с 84-го года, – Фэй каждый год организовывал среди стариков, собиравшихся на площадке для пикников, любительский шахматный турнир. Все было очень серьезно. Был даже главный приз – огромная хромированная тарелка с выгравированными на ней короной и скипетром. Фэй, наверное, лучший игрок среди всех старперов, и не только с Харрис-авеню (а вообще во всей западной части города), выигрывал этот приз шесть раз из тех девяти, когда проводился турнир; и у Ральфа было подозрение, что оставшиеся три раза он просто поддался, чтобы у остальных не угас интерес к этому мероприятию. Но этой осенью Ральф совершенно не думал о шахматах – у него и без того было о чем подумать.

– Нет, конечно, не передумал, – ответил он. – Я обязательно буду играть.

Фэй улыбнулся.

– Хорошо. Вообще-то турнир должен был состояться еще в прошлые выходные – если по расписанию, – но я думал отложить его на недельку, чтобы Джимми Ви тоже смог поучаствовать. Но его так и не выписали из больницы, а я не могу откладывать турнир и дальше, потому что скоро станет уже совсем холодно, чтобы играть на улице, и придется нам заканчивать турнир в парикмахерской Спрэйга, как это было в 90-м году.

– А что с Джимми Ви?

– Снова рак. Обострение. – Фэй помолчал и добавил, понизив голос: – И мне кажется, что на этот раз у него нет уже никаких шансов выкарабкаться.

Когда Ральф это услышал, ему стало горько и больно. Они с Джимми Вандермайером очень хорошо знали друг друга. Они познакомились очень давно, еще при «настоящей жизни». Тогда они оба, что называется, жили на колесах, то есть работали коммивояжерами. Джимми продавал конфеты и открытки, а Ральф – типографскую продукцию и канцтовары. Они пару раз объединялись и совершали совместные «туры» по Новой Англии: сменяли друг друга за рулем и селились на двоих в номерах, которые не смогли бы себе позволить поодиночке.

Они делились друг с другом неинтересными маленькими секретами людей, мотающихся по стране. Джимми рассказал Ральфу об одной шлюхе, которая украла его кошелек. Потом пришлось врать жене, что его ограбил автостопщик. А Ральф, в свою очередь, поведал Джимми свой секрет: когда ему было сорок три, он подсел на гидрат терпина, потом долго и мучительно пытался избавиться от этой чуть ли не наркотической зависимости, и ему это все-таки удалось. Каролина так никогда и не узнала о его ненормальном пристрастии к сиропу от кашля, как и жена Джимми – об истинной судьбе пропавшего кошелька.

Много маршрутов и много дорог; много спущенных шин, много шуток о бродяге-коммивояжере и прекрасной фермерской дочке, много задушевных бесед за полночь, которые иной раз затягивались до утра. Иногда они говорили о Боге, иногда – об информационно-поисковых системах. Все-таки Джимми Ви был замечательным парнем. А потом Ральф получил работу в типографии, осел на месте, и они перестали общаться. И снова увиделись только здесь, на площадке для пикников, и еще в нескольких местах, где обычно собирались старперы с Харрис-авеню: в библиотеке, в бильярдной, в задней комнате парикмахерской Даффи Спрэйга и еще в четырех или пяти местах. И когда – это было вскоре после смерти Каролины – Джимми обмолвился, что у него обнаружили начальную стадию рака легких, Ральфу сразу же вспомнился тот веселый мужик, который без умолку говорил о рыбалке или о бейсболе, непрестанно дымя своим «Кэмелом».

Мне повезло, сказал он тогда. Мне и Герцогу, нам везет. Приступ быстро прошел, и врачи сказали, что это еще не фатально.

Мне повезло. Но это везение, видимо, было недолгим.

– О Боже. – Ральф сразу же сник. – Мне очень жаль, что все вот так вот…

– Он уже три недели в больнице, – сказал Фэй. – Его облучают и колят какую-то отраву, которая по идее должна убить рак, но мне кажется, что в итоге она убьет самого Джимми. Странно, что ты ничего не знаешь, Ральф.

Ну да, тебе странно, а мне уже нет. Бессонница, сэр… все забывается, все куда-то исчезает. Сегодня – последний пакетик с супом, завтра – ощущение времени, послезавтра – старые друзья.

Фэй покачал головой.

– Этот проклятый рак. Если подумать, то это действительно страшно. Сначала все вроде нормально, а потом – бац и все.

Ральф кивнул, думая о Каролине.

– А ты, случайно, не знаешь, в какой палате лежит Джимми? Может быть, я его навещу.

– Совершенно случайно знаю. В 315-й. Не забудешь?

Ральф усмехнулся:

– Ну, до вечера не забуду, а потом запишу.

– Ты навести его, если сможешь… конечно, они его там накачали всякой дрянью, но он вполне осознает, кто к нему приходит, и я уверен, что он будет рад тебя видеть. Он мне как-то рассказывал, как вы с ним зажигали. Вы ведь были друзьями.

– Ну… – сказал Ральф. – Просто двое мужиков на трассе, вот и все. А когда мы бросали монетку, кому расплачиваться в кафешке, Джимми всегда выбирал орла. – Внезапно он понял, что сейчас заплачет.

– Грустно все это, да? – спросил Фэй.

– Ага.

– Ну, тогда обязательно навести его. Он будет рад. И тебе тоже, может быть, полегчает. И не забудь про шахматный турнир! – Фэй расправил плечи и попытался придать себе вид бодрого и веселого мужчины в самом расцвете сил. – Если ты не будешь играть, у меня вся сетка сломается.

– Я буду играть.

– Да-да, я знаю. – Фэй сжал руку в кулак и несильно ударил Ральфа по плечу. – Да, и еще раз спасибо, что ты остановил меня прежде, чем я наделал глупостей, о которых потом пришлось бы пожалеть.

– Да не за что. Я же у нас Миротворец номер один. – Ральф уже сделал пару шагов в направлении дорожки, ведущей к шоссе, но потом обернулся: – Видишь вон ту служебную дорогу? Ту, что ведет к шоссе от административного корпуса? – Он показал рукой. От частного терминала как раз отъезжал грузовик с едой, и блики света у него на капоте слепили глаза. Грузовик остановился перед воротами, в зоне видимости системы электронного слежения. Ворота медленно поползли вверх.

– Ну да, разумеется, вижу, – сказал Фэй несколько удивленно.

– Прошлым летом я видел, как по этой дороге ехал Эд Дипно. А это значит, что у него была карточка, открывающая ворота снаружи. Не знаешь, откуда она у него могла взяться?

– Ты про этого парня из «Друзей жизни»? Который ученый из лаборатории и который как раз прошлым летом провел исследование, как правильно избивать жену?

Ральф кивнул.

– Да. Только я имею в виду лето 92-го года. У него был старый коричневый «датсун».

Фэй рассмеялся.

– Да я их не различаю, автомобили. По мне, что «датсун», что «тойота», что «хонда» – одна хренотень. Я перестал различать машины еще тогда, когда «шевроле» сменили логотип. Но зато я могу сказать, кто в основном пользуется этой дорогой: поставщики провизии, механики, пилоты, члены экипажей и диспетчеры. Если какие-то пассажиры часто летают, им, наверное, тоже выдают карточки. Ученые… гм… если только те, кто работает на тестировании самолетов. Он как-то связан с тестированием самолетов?

– Нет, он химик. До недавнего времени работал в Лаборатории Хоукинса.

– Игрался с белыми крысками, да? Ну, по моим сведениям, в аэропорту никаких крысок нет… но я тут подумал и, кажется, понял, кто еще может пользоваться этим выездом.

– Да? И кто же?

Фэй показал на сборный ангар с жестяной крышей, который располагался ярдах в семидесяти от гражданского терминала.

– Видишь то здание? Это Центр полетов.

– Какой еще Центр полетов?

– Летная школа, – пояснил Фэй. – Здесь людей учат летать.

4

Ральф шел назад к дому по Харрис-авеню, засунув руки в карманы и низко опустив голову. Он видел только трещины в асфальте и собственные ботинки. Он думал об Эде Дипно… и о Летной школе в аэропорту. Он не знал, что делал Эд в аэропорту в тот день, когда он врезался в того садовника из Вест-Сайда, но ему хотелось бы это узнать. И еще ему хотелось бы знать, что Эд поделывает сейчас. Ему также было интересно, не разделяет ли Джон Лейдекер его любопытство относительно этих двух вопросов. Ральф решил это выяснить.

Он как раз проходил мимо скромной двойной витрины, за которой с одной стороны находилась контора Джорджа Лифорда, а с другой – ювелирный салон Мэритайм (МЫ ПОКУПАЕМ ВАШЕ СТАРОЕ ЗОЛОТО ПО САМЫМ ВЫСОКИМ ЦЕНАМ), когда его отвлек от размышлений собачий лай, хриплый и сдавленный. Ральф поднял глаза и увидел Розали, которая сидела на тротуаре прямо у входа в Строуфорд-парк. Она часто и тяжело дышала; из пасти капала слюна, образуя на асфальте маленькую лужицу. Шерсть слиплась темными клочьями, как будто бы Розали долго бежала, а выцветшая синяя бандана на шее дрожала, как и собака. Когда Ральф посмотрел на нее, Розали гавкнула еще раз, то есть даже не гавкнула, а тихонечко заскулила.

Он посмотрел на ту сторону улицы, чтобы выяснить, на кого она лаяла, но увидел лишь прачечную-атомат «Баффи-Баффи». Внутри были какие-то женщины, которые бродили по залу туда-сюда, но Ральф понимал, что на них Розали лаять не станет. А на улице не было никого.

Ральф снова взглянул на собаку и только теперь заметил, что Розали не просто сидит на тротуаре, она припала к земле… и съежилась. И вид у нее был испуганным и каким-то жалким.

До этой минуты Ральф не задумывался о том, насколько схож язык телодвижений у собак и людей: они улыбаются, когда счастливы, опускают голову, когда им стыдно, когда они чем-то встревожены, у них в глазах ясно читается беспокойство. И у собак, как и у людей, сильный страх отражается в каждом движении.

Он еще раз посмотрел через улицу – туда, куда, как ему показалось, был устремлен взгляд Розали, – но опять не увидел ничего необычного, кроме прачечной и совершенно пустынной улицы. Потом ему почему-то вспомнилась Натали, которая пробовала схватить серо-синие линии, исходящие от его пальцев, когда он протянул руку, чтобы вытереть молоко у нее со щеки. Любому нормальному человеку показалось бы, что она хватает пустоту, маленькие дети часто так делают… но Ральф был уже не совсем нормальным.

Потому что он видел.

Розали опять заскулила, и этот жалобный звук напомнил Ральфу скрип несмазанных дверных петель.

Раньше это случалось само по себе… но, может быть, я могу вызвать эти видения по собственному желанию. Может быть, я сумею заставить себя увидеть…

Увидеть – что?

Ну, разумеется, ауры. И еще, может быть, то, что сейчас явно видела Розали.

(три-шесть-девять-сто-одно)

Может, он тоже сможет это увидеть. Ральф уже догадался,

(гусь с гусыней пил вино)

что это может быть, но хотел убедиться. Вопрос только в том, как это сделать.

Как человек видит обычно?

Ну, просто смотрит и видит.

Ральф посмотрел на Розали. Посмотрел очень внимательно, пытаясь увидеть все, что там можно было увидеть: выцветший узор на потертой бандане, которая служила ей вместо ошейника, пыльные когти, спутанную шерсть и длинную морду с серым пыльным налетом. Розали как будто почувствовала его взгляд – она повернулась к нему и завыла.

И именно в этот момент что-то повернулось у Ральфа в мозгах, как ключ зажигания в автомобиле. У него было мгновенное, но очень четкое ощущение, что вокруг стало светлее, но потом эта слепящая яркость исчезла. Он нашел путь в тот другой, более яркий и выпуклый мир и увидел темную пленку – она напомнила ему грязный яичный белок, – которая окутывала Розали, и темно-серую веревочку, что поднималась от ее головы. Но не от макушки, как у людей, а почему-то от морды.

«Теперь ты знаешь, в чем самая главная разница между собаками и людьми, – подумал он. – У них души находятся в разных местах».

[Собачка! Эй, собачка, иди сюда!]

Ральф вздрогнул от этого голоса: он напомнил ему противный скрип мела по доске. Он хотел закрыть уши руками, но понял, что это не поможет; этот голос он слышал не ушами, и та его часть, которую болезненно задевал этот скрипучий голос, была у него в голове – там, куда не дотянуться руками.

[Эй ты, хренов блошиный рассадник! Ты что думаешь, я тебя весь день буду ждать? Давай тащи сюда свою задницу!]

Розали снова завыла и перевела испуганный взгляд на то место, куда все время смотрела раньше. Она начала было вставать, но потом снова уселась на тротуар. Бандана у нее на шее задрожала еще сильнее, Ральф увидел, как под брюхом Розали начало расползаться мокрое пятно.

Он посмотрел через улицу и увидел Доктора номер три, он стоял в узком проходе между прачечной и старым жилым домом. Да, это был именно он, Док номер три в своем белом халате (халат был весь в пятнах, и носили его, судя по всему, уже очень долго) и в синих джинсах, которые были ему велики на несколько размеров. Он по-прежнему ходил в панаме Макговерна. Она была ему так велика, что половина его головы просто тонула в ней. Он свирепо оскалился на Розали, и Ральф увидел двойной ряд острых белых зубов – зубов людоеда. В левой руке он держал что-то острое: не то старый скальпель, не то опасную бритву. Лезвие было испачкано темными пятнами. Внутренний голос подсказывал Ральфу, что это кровь, но он был почти уверен, что это ржавчина.

Док номер три засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Свист прошел сквозь голову Ральфа, как включенная дрель. На тротуаре вздрогнула Розали. Потом она снова завыла.

[Эй, дворняга, тащи сюда свою задницу, я сказал! Сейчас же!]

Розали встала и медленно пошла вперед, поджав хвост – словно что-то ее тянуло. Она скулила; ей было так страшно, что она почти падала на ходу, ее задние лапы пытались предательски выскользнуть из-под нее при каждом шаге.

[– Эй!]

Ральф понял, что он закричал, только когда увидел, как у него изо рта выплыло маленькое голубое облачко. Его перечеркивали серебристые линии, похожие на замысловатую паутинку или на узорчатую снежинку.

Лысый гном обернулся на звук голоса Ральфа, инстинктивно выставив перед собой оружие, которое держал в руке. Выражение его лица можно было бы охарактеризовать как крайнее удивление. Розали остановилась задними лапами на тротуаре, передними – уже в канавке вдоль проезжей части, и тоже уставилась на Ральфа широко распахнутыми глазами, в которых читался страх.

[Чего тебе надо, краткосрочник?]

В его голосе было злобное раздражение человека, которого отвлекли от какого-то очень важного дела; ярость от того, что ему бросили вызов… но за всем этим Ральфу послышалось что-то еще. Может быть, страх? Очень хотелось бы верить. Но это было все-таки удивление. Кем бы ни было это странное существо, оно не привыкло к тому, что такие, как Ральф, вмешиваются в его дела.

[В чем дело, краткосрочник, язык проглотил? Или забыл, чего ты хотел?]

[– Я хочу, чтобы ты оставил эту собаку в покое!]

Ральф слышал себя двумя способами. Он был уверен, что говорит вслух, но звук его настоящего голоса был каким-то далеким и слабым, как музыка из наушников, которые лежат где-то поблизости. Кто-то другой, кто стоял бы с ним рядом, наверное, смог бы расслышать, что он сказал, но Ральф знал, что сейчас его слова звучат, как едва различимый шепот – как голос человека, которому только что заехали под дых. Но у него в голове этот голос звучал совсем по-другому – молодой, сильный, уверенный.

Наверное, Док номер три слышал именно этот второй голос, потому что он чуть отпрянул назад и снова поднял свое оружие (теперь Ральф был почти уверен, что это именно скальпель), словно защищаясь. А потом он собрался – как говорится, сгруппировался, – сошел с тротуара и зашагал по узкой полоске травы между тротуаром и проезжей частью. Он засунул пальцы под ремень своих джинсов и мрачно уставился на Ральфа. А потом поднял скальпель и резанул им по воздуху. Ральфа аж передернуло, это был неприятный жест.

[Ты меня видишь, ну и подумаешь, херня какая! Не суйся, куда не просят. Понял, краткосрочник? Эта дворняга теперь моя!]

Лысый доктор опять повернулся к припавшей к земле собаке.

[Ну все, хватит валять дурака! А ну иди сюда! Быстро!]

Розали в отчаянии взглянула на Ральфа и ступила на проезжую часть.

Ральф вдруг вспомнил, что говорил ему старина Дор в тот день, когда подарил ему книжку стихов Стивена Добинса. Не стоит вмешиваться в дела долгосрочников. Это чревато… Я вот не вмешиваюсь, и тебе не советую.

Ну да, говорил. Только Ральфу почему-то казалось, что теперь уже слишком поздно. Все – он вмешался. И даже если еще не поздно, у него не было никакого желания оставлять Розали этому мерзкому извергу-коротышке, который сейчас стоял перед входом в прачечную на той стороне улицы. Мало того, Ральф понимал, что он просто не сможет вот так вот взять и уйти, ни во что не вмешавшись.

[– Розали! Иди сюда, девочка! Ко мне!]

Розали коротко гавкнула и потрусила туда, где стоял Ральф. Она прижалась к его ноге, потом села на тротуар, тяжело дыша и преданно глядя на Ральфа. И Ральф понимал, что она сейчас чувствует: одна часть облегчения, две – благодарности, взболтать как следует, пить охлажденным.

На лице Доктора номер три читалась такая свирепая ненависть, какая бывает только на лицах злых мультяшных героев.

[Отдай ее мне, краткосрочник. Я тебя предупреждаю!]

[– Нет.]

[Я ведь тебя отымею, краткосрочник. Отымею по полной. И друзей твоих отымею. Но тебя – первого. Ты меня понял? Ты…]

Ральф – неожиданно для себя самого – вскинул руку на уровень плеча, ладонью к щеке, как будто готовился нанести какой-нибудь каратешный удар. Потом он резко опустил ее вниз и с изумлением увидел, как вспышка синего света сорвалась с кончиков его пальцев и пролетела через улицу, как копье. Док номер три отскочил как раз вовремя, чтобы не попасть под удар, и придержал рукой панаму Макговерна, чтобы та не слетела с головы. Синяя молния пролетела в паре сантиметров от его руки и ударилась в витрину прачечной. Потом она растеклась по стеклу, словно жидкий свет, и на мгновение пыльная витрина окрасилась в цвет сегодняшнего ясного неба – чистой голубизной. Уже в следующую секунду все исчезло, и Ральф снова увидел женщин за стеклом прачечной. Как ни в чем не бывало, они загружали грязное белье в стиральные машины.

Лысый гном выпрямился, сжал кулаки и принялся потрясать ими в воздухе, явно обращаясь к Ральфу. Потом он сорвал с головы панаму Макговерна, вцепился зубами в поля и откусил кусок. Это смотрелось очень по-детски. Сейчас он напоминал капризного ребенка, который злится на папу с мамой. Солнечный свет просвечивал насквозь его маленькие аккуратные уши, что лишь довершало сходство с ребенком. Лысый доктор выплюнул оторванный кусок и нахлобучил панаму обратно на голову.

[Эта собака была моей, краткосрочник! Я с ней хотел поиграться! А может, теперь мне с тобой поиграться, раз уж такие дела? С тобой и твоими маразматирующими дружками?]

[– Пошел на хрен отсюда!]

[Сам пошел на хрен, урод! Имел я тебя и мать твою тоже!]

Ральф уже слышал эту восхитительную сентенцию и даже помнил, где именно: от Эда Дипно, возле аэропорта, летом 92-го. Такое трудно забыть. Ральфу вдруг стало страшно. Во что он вляпался, черт побери?