Текст книги "Волки Кальи"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Он замолчал, думая о том, как продолжить. Как все поточнее изложить.

– Я верю, что в нашем мире действуют три вида вампиров. Я делю их на типы: первый, второй и третий. Первый тип – большая редкость. Барлоу принадлежал к нему. Они живут очень долго и могут длительное время – пятьдесят, сто, двести лет – пребывать в летаргическом сне. А в активной фазе – создавать новых вампиров, тех, кого мы зовем живыми мертвецами. Эти тоже способны создавать новых вампиров, но они далеко не такие хитрые и изобретательные. – Он посмотрел на Эдди и Сюзанну. – Видели «Ночь живых мертвецов»?

Сюзанна покачала головой. Эдди кивнул.

– В том фильме ожившие трупы – зомби, с полностью умершим мозгом. Вампиры второго типа более разумные, но не намного. Они не могут выходить из дома в дневные часы. Если пытаются, то слепнут, сгорают под солнечными лучами, гибнут. И хотя точно я сказать не могу, мне представляется, что долгая жизнь не для них. Не потому, что превращение из живого человека в живого покойника и вампира сокращает продолжительность жизни. Просто жизнь вампиров второго типа полна опасностей.

В большинстве случаев, в это я верю, пусть и не знаю наверняка, вампиры второго типа создают себе подобных на относительно небольшой территории. На этом этапе болезни, а это болезнь, вампир первого типа, король-вампир, обычно перебирается в другое место. В Салемс-Лоте они убили этого сукиного сына, возможно, их на всю Землю не больше десятка.

В остальных случаях вампиры второго типа создают вампиров третьего типа. Эти вампиры сродни москитам. Они не способны создавать новых вампиров, но они могут пить кровь. И пьют. Пьют.

– Они заражаются СПИДом? – спросил Эдди. – Ты понимаешь, о чем я, да?

– Я понимаю, хотя впервые услышал этот термин весной 1983 года, когда работал в ночлежке «Маяк» в Детройте и мои дни в Америке подходили к концу. Разумеется, к тому времени мы уже не один год знали о существовании этой болезни. Знали, что в большей степени ей подвержены геи. В 1982 г. начали появляться газетные статьи о новой болезни, которой дали название «рак геев», с предупреждениями, что она может быть заразной. Я не верю, что вампиры умирают от нее, не верю, что она доставляет им какие-либо неудобства. Но они могут быть носителями вируса. И передавать его. О да. У меня есть основания этому верить. – Губы Каллагэна задрожали, потом сжались.

– Когда вампир-демон заставил тебя напиться его крови, он одновременно дал тебе способность их видеть. – В голосе Роланда не слышалось вопросительных интонаций.

– Да.

– Всех или только третьего типа? Самых слабых?

– Самых слабых. – Каллагэн невесело рассмеялся. – Да. Именно так. Во всяком случае, все, кого я видел после отъезда из Салемс-Лота, были третьего типа. Но, конечно, первый тип вроде Барлоу крайне редкий, а второй – долго не живет. Голод их выдает. А они всегда голодны. Вампиры третьего типа могут выходить на солнечный свет. И в основном питаются обычной пищей, как и мы.

– А что ты делал в тот вечер? – спросила Сюзанна. – В кинотеатре?

– Ничего, – ответил Каллагэн. – Все месяцы, проведенные в Нью-Йорке, во время моего первого приезда туда, я ничего не делал. До самого апреля. Видите ли, у меня не было уверенности. То есть сердце-то верило, а вот моя голова отказывалась составить ему компанию. И еще один фактор: я был непьющим алкоголиком. Алкоголик – он тоже вампир, эта моя часть все сильнее мучилась от жажды, тогда как остальная пыталась отрицать мои сверхъестественные способности. Вот я и сказал себе, что видел в зале двух обнимающихся гомосексуалистов, ничего больше. А что касается остального, колокольца, запах, темно-синее сияние вокруг молодого мужчины… я убедил себя, что это симптомы эпилепсии или последствие того, что сделал со мной Барлоу, или и первое, и второе разом. И, разумеется, насчет Барлоу я не ошибался. Его кровь жила во мне. Она видела.

– Это еще не все, – подал голос Роланд.

Каллагэн повернулся к нему.

– На тебя воздействовал Магический кристалл, отец. Он уже звал тебя из этого мира. Тот самый шар, который сейчас хранится в твоей церкви, хотя, подозреваю, ты познакомился с ним, когда церкви еще не было.

– Не было. – Во взгляде Каллагэна, не отрывающегося от лица Роланда, читалось уважение. – Не было. Как ты узнал? Скажи мне, прошу тебя.

Роланд не сказал.

– Продолжай, – предложил он. – Что случилось с тобой потом?

– Потом случился Люп, – ответил Каллагэн.

9

Фамилия его была Дельгадо.

Лишь на мгновение на лице Роланда отразилось изумление, широко раскрылись глаза, но Эдди и Сюзанна достаточно хорошо знали стрелка, чтобы решить, что для него и такое проявление чувств – событие экстраординарное. С другой стороны, они уже привыкли ко всем этим совпадениям, которые, возможно, совпадениями и не были, и чувствовали, что каждое из них – поворот на один зуб какой-то огромной шестерни.

Тридцатидвухлетний Люп Дельгадо, алкоголик, уже пять лет не бравший в рот ни капли спиртного, работал в «Доме» с 1974 года. Основал «Дом» Магрудер, но именно Дельгадо вдохнул в ночлежку настоящую жизнь, поставил перед ней реальные цели. Днем он работал в отделе технического обслуживания отеля «Плаза» на Пятой авеню. По вечерам спешил в «Дом». Он придумал и помогал реализовывать алкогольную политику «Дома», он первым встретил Каллагэна, когда тот переступил порог ночлежки.

– Первый раз я провел в Нью-Йорке чуть больше года, – продолжил Каллагэн, – но к марту 1976-го я… – Он запнулся, стараясь облечь в слова то, что все трое уже прочитали на его лице. Кожа порозовела до такой степени, что крестообразный шрам казался на этом фоне неестественно белым. – Ну ладно, полагаю, можно сказать, что к марту я в него влюбился. Тем самым стал гомосексуалистом? Педиком? Не знаю. Многие же говорят, что все священники – педики. Не проходит и месяца, чтобы в газетах не появилась статья о священнике, который запускает ручонки в штаны алтарных служек. Насчет себя могу сказать откровенно, у меня не было причин считать себя гомосексуалистом. Видит Бог, иной раз меня возбуждала красивая женская ножка, носил я сутану или нет, но никогда не приходила мысль соблазнить алтарного служку. Да и ничего плотского между мной и Люпом не было. Но я любил его, и тут я говорю не о его уме, преданности делу, стремлению реализовать свои замыслы по части «Дома».

Каллагэн вновь замолчал, борясь с собой. Потом выпалил:

– Боже, он был красавцем. Красавцем!

– Так что с ним случилось? – спросил Роланд.

– Как-то в конце марта, одним снежным вечером, я вернулся в ночлежку. Народу набилось под завязку, так что покой нам только снился. Уже произошла драка и мы еще разбирались с ее последствиями. У одного парня начался приступ белой горячки, и Роуэн Магрудер увел его в свой кабинет, отпаивал кофе, сдобренном виски. Кажется, я говорил вам, что карцера в «Доме» не было. Наступило время ужина, чего там, оно уже полчаса как наступило, но трое добровольцев, работавших на раздаче, не пришли, испугались плохой погоды. Гремело радио, две женщины танцевали. «Время кормежки в зоопарке», – как говаривал Люп.

Я снимал пальто, направляясь на кухню, но меня остановил один парень, Фрэнк Спинелли… спросил о рекомендательном письме, которое я обещал ему написать… подошла женщина, Лиза… фамилии не помню… она хотела помочь с одним из мероприятий «АА», «Составьте список тех, кому вы причинили боль»… потом юноша, ищущий работу: он немного умел читать, писать – нет… на плите начало что-то подгорать… полный бедлам. И мне это нравилось. Напоминало вихрь, что подхватывает тебя и несет. И вдруг посреди всего этого бедлама я замер. Колокольчиков не услышал, пахло только этим пьяным сукиным сыном да подгоревшей едой… а вот шею Люпа, как воротник, окружало свечение. И я увидел отметины. Очень маленькие. Прямо-таки точки.

Я не только остановился, видать, меня качнуло, потому что Люп поспешил ко мне. Вот тут я учуял запах, очень слабый, подгоревшего лука и раскаленного металла. Наверное, отключился на пару-тройку секунд, потому что мы вдвоем вдруг оказались в углу, рядом со шкафом, где держали материалы, связанные с «АА», и он спрашивал меня, когда я ел в последний раз. Знал, что иногда я забывал о еде.

Запах исчез. Синее свечение вокруг шеи исчезло. И маленькие точки, следы укусов, тоже исчезли. Но я их видел. И не имело смысла спрашивать, с кем он был, когда и где. Вампиры, даже третьего типа, а может, именно третьего типа, располагают средствами защиты. В их слюне, как и у пиявок, содержатся вещества, которые препятствуют свертыванию крови. Поэтому она льется потоком. Вещества эти обладают также анестезирующим эффектом, и если ты не видишь, что эта тварь впилась в тебя, то и не догадываешься, что происходит. Слюна вампиров третьего типа вызывает у их жертв и краткосрочную амнезию.

Я как-то выкрутился. Сказал, что закружилась голова, свалил на то, что пришел с холода и из темноты, а попал в жару, яркий свет, шум. На какие-то мгновения потерял ориентацию. Он принял мое объяснение, но попросил меня не напрягаться. «Ты для нас слишком ценен, чтобы мы могли потерять тебя, Дон». И тут он меня поцеловал. Сюда. – Каллагэн коснулся изуродованной рукой правой щеки. – Выходит, я солгал, говоря, что ничего плотского между нами не было, не так ли? Один раз он меня поцеловал. Я до сих пор помню все ощущения. Даже покалывание от его усов… здесь.

– Мне тебя очень жалко, – вырвалось у Сюзанны.

– Спасибо, милая – ответил он. – Если б вы знали, как дороги мне такие слова. До чего приятно встретить сочувствие человека из своего мира. То же самое, наверное, испытывает изгнанник, получив вдруг весточку из дома. То же чувство вызывает глоток родниковой воды у того, кому долгие годы приходилось пить ее из бутылок. – Он наклонился вперед, взял руку Сюзанны в свои, улыбнулся. Эдди показалось, что улыбка какая-то натянутая, неискренняя, и внезапно у него возникла жуткая идея. А вдруг отец Каллагэн учуял запах подгоревшего лука и горячего металла? Увидел синее сияние, не на шее, а вкруг живота, как пояс?

Эдди взглянул на Роланда, но помощи не получил. Лицо стрелка оставалось бесстрастным.

– У него был СПИД, не так ли? – спросил Эдди. – Какой-то гей, вампир третьего типа, укусил твоего приятеля и заразил его.

– Гей, – повторил Каллагэн. – Ты хочешь сказать мне, что это глупое слово… – Он не договорил, покачал головой.

– Да, – ответил Эдди. – «Рэд Сокс» не стали чемпионами, а гомики – это геи.

– Эдди! – воскликнула Сюзанна.

– Слушай, ты думаешь, легко быть человеком, который покинул Нью-Йорк и забыл выключить свет? Будь уверена, нелегко. И, позволь мне сказать, меня не покидает ощущение, что я тоже отстал от жизни. – Он повернулся к Каллагэну. – В любом случае именно это с ним и случилось, не так ли?

– Думаю, да. Вы должны помнить, что я тогда многого не знал, а то, что знал, старался забыть. Очень старался. Первого вампира, первого «слабенького», я увидел в кинотеатре на неделе между Рождеством и Новым, 1976-м, годом. – Вновь с его губ сорвался смешок. – И теперь, вспоминая об этом, скажу, что кинотеатр назывался «Гейэти» [40]40
  У английского слова gay помимо значения гомосексуалист много других значений, в том числе и веселый. Так что Gayety, то есть «Веселье», вполне пристойное название для кинотеатра.


[Закрыть]. Разве это не удивительно? – Он помолчал, в некотором недоумении оглядев лица стрелков. – Похоже, нет. Вы вот совершенно не удивились.

– Совпадения отменены, сладенький, – объяснила Сюзанна. – Наша жизнь больше похожа на реальность, которую создавал в своих книгах Чарльз Диккенс.

– Я тебя не понял.

– И не надо, сладенький. Продолжай. Рассказывай свою историю.

Старику потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, на чем он остановился.

– Я встретил моего первого вампира третьего типа в конце декабря 1975 года. За три месяца прошедших, пока я увидел синее свечение вокруг шеи Люпа, я сталкивался еще с пятью или шестью. Только одного увидел с добычей. В одном из проулков Ист-Виллидж. Он, вампир, стоял вот так. – Каллагэн поднялся и продемонстрировал позу вампира, уперся ладонями в невидимую стену. – Второй мужчина, жертва, был между его рук, лицом к нему. Со стороны могло показаться, что они разговаривают. Целуются. Но я-то знал, знал, что происходит.

Другие… двоих я видел в ресторанах, они ели в одиночестве. Светились их руки, лица… свечение на губах напоминало размазанный черничный сок. И их окутывал запах подгоревшего лука. – Каллагэн коротко улыбнулся. – Я вдруг заметил, как схожи мои описания. Должно быть, потому, что я не стараюсь описать их конкретные черты, а, наоборот, постоянно отмечаю общее. Пытаюсь понять. До сих пор пытаюсь понять, как мог существовать еще один мир, тайный мир, все время рядом с тем миром, который я знал всегда.

«Роланд прав, – подумал Эдди. – Без воздействия Черного Тринадцатого тут не обошлось. Каллагэн этого не знает, но это так. Следует ли из этого, что он – один из нас? Часть нашего ка-тета?»

– Я увидел одного в очереди в «Марин мидленд банк», где у «Дома» был свой счет. Днем. Я стоял к окошечку «Депозиты». Женщина – к окошечку «Снятие денег со счета». Свечение окутывало ее. Она заметила, что я смотрю на нее, и улыбнулась. Ничего не боясь. Флиртуя. – Пауза. – Намекая на возможный секс.

– Ты их видел благодаря попавшей в тебя крови демона-вампира, – кивнул Роланд. – А они знали о тебе?

– Нет, – без запинки ответил Каллагэн. – Если б смогли засечь меня, вычислить, моя жизнь не стоила бы и цента. Я видел, что случилось с Люпом, знал, что он стал жертвой вампира. И они тоже это видели. Унюхивали. Возможно, слышали колокольца. Они метили свои жертвы, чтобы другие могли слететься на них, как мотыльки на свет. Или собаки, которым всегда хочется обоссать один и тот же телеграфный столб.

Я уверен, что в тот мартовский вечер Люпа укусили впервые, потому что никогда раньше свечения вокруг его шеи не видел… или следов от укусов, смахивающих на порезы от бритвы. Но потом его кусали многократно. Наверное, влиял и характер нашей работы, может, их притягивал наш контингент. Нравилась вампирам кровь, сдобренная алкоголем. Может, они от нее балдели. Кто знает?

В любом случае именно из-за Люпа я впервые убил. Первого из многих. Произошло это в апреле…

10

Апрель, и в воздухе наконец-то запахло весной. Каллагэн в «Доме» с пяти часов, сначала заполняет чеки, чтобы оплатить полученные счета, потом идет на кухню. Готовит фирменное блюдо, которое называет жаркое из жаб с клецками. На самом деле в жаркое идет говядина, но ему нравятся колоритные названия.

Попутно он моет освобождающиеся большие металлические кастрюли, не потому что в этом есть необходимость (на недостаток кухонной утвари в отличие от многого в «Доме» не жалуются), но так учила его мать: на кухне нельзя оставлять ничего грязного.

Одну из кастрюль несет к двери черного хода, прижимает к бедру, другой рукой поворачивает ручку. Выходит в проулок, с тем чтобы вылить мыльную воду в канализационную решетку, и останавливается. Это зрелище он уже видел в Виллидж, но тогда двое мужчин (один – спиной к стене, второй – перед ним, наклонившись вперед, упираясь ладонями в кирпичи по обе стороны головы первого) воспринимались скорее как тени. Этих он видит совершенно отчетливо, в свете из дверного проема: мужчину, что стоит спиной к стене и вроде бы спит, склонив голову набок, открывая шею, Каллагэн знает.

Это Люп.

И хотя, распахнув дверь, Каллагэн ярче освещает эту часть проулка, даже не пытаясь скрыть своего появления, более того, он напевает песню Лу Рида «Прогуляйся по диким местам», – парочка его не замечает. Оба в трансе. Мужчина, что стоит перед Люпом, выглядит лет на пятьдесят, в костюме, при галстуке. Рядом с ним, на брусчатке проулка, стоит дорогой «дипломат», какие продаются в бутике «Марк Кросс». Голова мужчины наклонена вперед. Открытые губы плотно прижаты к правой стороне шеи Люпа. Что там проходит? Яремная вена? Сонная артерия? Каллагэн не помнит, да и значения это не имеет. Колокольца на этот раз не звенят, но запах бьет с такой силой, что мгновенно начинают слезиться глаза, а из носа потекло. Обоих мужчин окружает темно-синее свечение, и Каллагэн видит, как оно ритмично пульсирует. «Это их дыхание, – думает он. – Их дыхание вызывает эти пульсации. То есть свечение действительно существует».

Каллагэн слышит то ли чавканье, то ли сосание. Такие звуки обычно доносятся с экрана кинотеатра, когда мужчина и женщина страстно целуются.

После этого он уже не думает, действует на автомате. Ставит на крыльцо кастрюлю с грязной мыльной водой. Металл гремит о бетон, но парочка у противоположной стены ничего не слышит: окружающий мир для них не существует. Каллагэн пятится на кухню. На разделочном столике лежит мясницкий тесак, которым он только что резал мясо для жаркого. Широкое лезвие поблескивает. Он видит в нем свое лицо и думает: «Что ж, по крайней мере я не вампир, у меня есть отражение». А потом его пальцы сжимаются на обтянутой резиной рукоятке. Он возвращается на крыльцо. Переступает через кастрюлю с грязной мыльной водой. Воздух теплый и влажный. Где-то капает вода. Где-то орет радио, оглашая окрестности песней «Кто-то сегодня спас мне жизнь». В воздухе столько влаги, что фонарь в дальнем конце проулка окружает нимб. В Нью-Йорке апрель, а в десяти футах от того места, где стоит Каллагэн, не так уж и давно рукоположенный священник католической церкви, вампир пьет кровь своей жертвы. Мужчины, в которого влюбился Доналд Каллагэн.

«Ты почти вонзила в меня свои коготки, не так ли, дорогая?» – поет Элтон Джон, и Каллагэн сходит с крыльца, поднимая тесак. А потом со всей силой опускает его на череп вампира. Половинки вампирова лица раскладываются, как крылья. Он поднимает голову, как хищник, внезапно почуявший приближение другого зверя, более крупного и опасного, чем он сам. Мгновением позже сгибает колени, словно собираясь поднять с брусчатки «дипломат», потом решает, что сможет обойтись без него. Поворачивается и медленно идет к выходу из проулка. Навстречу голосу Элтона Джона, который поет: «Кто-то спас, кто-то спас, кто-то сегодня спас мне жиз-з-знь!» Тесак по-прежнему торчит из черепа вампира. Рукоятка при каждом шаге мотается из стороны в сторону, как маленький хвост. Каллагэн видит и кровь, но совсем немного, не океан, как ожидал. В этот момент потрясение слишком велико, чтобы он мог на этом заострить свое внимание, но позже он придет к выводу, что жидкой крови в вампирах – самая малость. И жизнь в них поддерживает что-то более мистическое, чем полезные вещества, которые кровь доставляет в самые дальние уголки тела. Большая часть их крови свернулась и по консистенции напоминает желток сваренного вкрутую яйца.

Тварь делает еще шаг, потом останавливается. Голова исчезает из поля зрения Каллагэна, потому что вампир резко наклоняется вперед. А потом, внезапно, одежда кучей падает на влажную мостовую проулка.

Словно во сне Каллагэн идет к груде одежды. Люп Дельгадо стоит, прижавшись спиной и затылком к стене, закрыв глаза, по-прежнему пребывая в трансе, в который ввел его вампир. Кровь маленькими струйками стекает по шее.

Каллагэн смотрит на одежду. Галстук завязан. Рубашка внутри пиджака, подол засунут в брюки. Он знает, что, расстегнув молнию, найдет в них трусы. Берется за рукав пиджака, чтобы убедиться, что он пуст не только по виду, но и на ощупь, и часы вампира вываливаются из рукава, падают на мостовую рядом с уже лежащим на ней перстнем, какие выдают выпускникам многих престижных университетов.

Видит Каллагэн и волосы. А также зубы, некоторые с пломбами. Это все осталось от мистера Дипломат-от-Марка-Кросса.

Каллагэн собирает одежду. Элтон Джон все поет «Кто-то сегодня спас мне жизнь», но, возможно, удивляться этому и не следует. Песня-то довольно длинная, на четыре минуты, не меньше. Каллагэн надевает часы на свое запястье, перстень – на палец, чтобы они не потерялись. Заносит одежду в «Дом», проходя мимо Люпа, который так и не вышел из транса. Ранки на его шее становятся все меньше, затягиваются, исчезают.

На счастье Каллагэна, кухня пуста. Слева дверь с табличкой «КЛАДОВАЯ». За ней – короткий коридор с нишами по обеим сторонам. Каждая ниша отделена от коридора металлической решетчатой дверью, запертой на крепкий замок. В одной нише – консервы. Во второй – крупы. В нескольких – одежда. Рубашки, брюки, платья и юбки, пальто, для каждого вида одежды своя ниша. Есть ниши и для обуви, мужской и женской. В конце коридора – обшарпанный гардероб с надписью «СБОРНАЯ СОЛЯНКА». Каллагэн находит бумажник вампира и перекладывает в свой карман, поверх собственного бумажника. Карман заметно оттопыривается. Потом открывает ключом гардероб и бросает в него одежду вампира. Все легче, чем рассортировать ее, хотя он понимает, что кто-то обязательно будет ворчать, обнаружив в брюках трусы. В «Доме» использованное нижнее белье не берут.

– Мы, возможно, обслуживаем представителей самого дна, – как-то сказал Каллагэну Роуэн Магрудер, – но у нас есть свои правила.

Сейчас не до правил. Сейчас надо заняться волосами и зубами вампира. Его бумажником, перстнем, часами… и, Господи, брифкейс и туфли! Они же остались в проулке!

«Не смей скулить! – говорит он себе. – Его девяносто девять процентов исчезли, совсем как монстр в последнем кадре фильма ужасов. Пока Бог был с тобой, я думаю, это Бог, так что не смей скулить!»

Он и не скулит. Собирает волосы, зубы, берет «дипломат», несет в дальний конец проулка, плюхая по лужам, перебрасывает через ограду. После короткого размышления отправляет следом часы, бумажник и перстень. Последний поначалу не хочет сниматься, Каллагэна уже охватывает паника, но перстень соскальзывает с пальца и отправляется за ограду. Кто-нибудь подберет. В конце концов это Нью-Йорк. Он возвращается к Люпу и видит туфли. Слишком хорошие, чтобы их выбрасывать. Кто-нибудь сможет их поносить. С туфлями возвращается на кухню. Стоит перед плитой, держа их в правой руке, подвешенными на двух пальцах, когда из проулка на кухню заходит Люп.

– Дон? – Голос у него чуть осипший, как у человека, который крепко спал и только что проснулся. В нем слышится легкое удивление. Он указывает на подвешенные на пальцах Каллагэна туфли. – Ты собираешься положить их в жаркое?

– Вкус они бы улучшили, это точно, – отвечает Каллагэн. Он изумлен спокойствием собственного голоса. А его сердце! Как ровно оно бьется. От шестидесяти до семидесяти ударов в минуту. – Но я хочу отнести их в кладовую. Кто-то оставил их на заднем крыльце. А ты что там делал?

Люп улыбается. Улыбка ему к лицу, он становится еще прекраснее.

– Постоял там, покурил, – отвечает он. – Такая хорошая погода, что не хочется заходить под крышу. Разве ты меня не видел?

– Видел, конечно, – ответил Каллагэн. – Но ты с головой ушел в свои мысли, вот я и не стал окликать тебя. Открой мне, пожалуйста, кладовую.

Люп проходит в короткий коридор, открывает замок на решетчатой двери соответствующей ниши.

– Хорошие туфли, – говорит он. – «Бэлли». С чего это кто-то решил оставить пару туфель «Бэлли» пьяницам?

– Наверное, эти туфли чем-то не угодили хозяину, – отвечает Каллагэн. Он слышит колокольца, их сладостную и вгоняющую в ужас мелодию, и скрипит зубами. Окружающий мир вдруг начинает мерцать. «Только не сейчас, – думает он. – Пожалуйста, только не сейчас».

Это не молитва, в Нью-Йорке он молится мало, но, возможно, кто-то слышит его, потому что звон исчезает. Вместе с мерцанием. Из другой комнаты кто-то громко вопрошает, когда же наконец подадут ужин. Кто-то ругается. Все как всегда. А вот ему хочется выпить. Тоже обычное дело, но сейчас очень уж хочется, нестерпимо. Он не может не думать о том, как его пальцы сжимали обтянутую резиной рукоятку тесака. О весе тесака. О звуке, с которым тесак разломил голову вампира. И прежний вкус опять во рту. Мертвый вкус крови Барлоу. И слова. Что сказал ему Барлоу на кухне дома Петри, перед тем как сломал крест, подаренный ему матерью? «Печально наблюдать крушение веры»?

«Этим вечером я пойду на собрание «АА», – думает он, надевая резинку на туфли «Бэлли» и бросая их в кучу обуви. Иногда они помогают. Он никогда не говорит: «Я – Дон и я алкоголик», – но иногда эти собрания помогают.

Люп стоит к нему вплотную, и, обернувшись, Каллагэн от неожиданности ахает.

– Ты чего такой пугливый? – Люп смеется. Рассеянно почесывает шею. Следы от прокусов еще есть, но к утру они исчезнут. Однако Каллагэн знает, вампиры что-то видят. Что-то чувствуют. В общем, могут вычислить таких, как Люп.

– Послушай, – говорит он Люпу, – я вот думаю, а не уехать ли из города на неделю или две. Развеяться. Отчего бы нам не поехать вместе? Побудем на природе. Порыбачим.

– Не могу, – отвечает Люп. – Отпуск положен только в июне, а кроме того, здесь работать некому. Но, если ты хочешь уехать, с Роуэном я все улажу. Нет проблем. – Люп пристально смотрит на него. – Похоже, отдых пойдет тебе на пользу. Ты выглядишь уставшим. И таким нервным.

– Нет, это всего лишь мысли вслух, – качает головой Каллагэн. Никуда он, конечно, не поедет. Если останется, сможет приглядывать за Люпом, оберегать его. И теперь он кое-что знает. Убивать их не труднее, чем давить клопов на стене. И после них мало что остается. А с Люпом все будет в порядке. Вампиры третьего типа вроде мистера Дипломат-от-Марка-Кросса не убивают своих жертв, даже не изменяют их, не превращают в вампиров. По крайней мере он этого не заметил. И он всегда будет начеку, это ему по силам. Будет на страже. Попытается хотя бы этим искупить содеянное в Салемс-Лоте. И у Люпа все будет хорошо.

11

– Да только с Люпом ты ошибся. – Роланд свернул сигарету из крошек, которые выгреб со дна кисета. Табак больше напоминал пыль.

– Да, – согласился Каллагэн. – Ошибся. Роланд, сигаретной бумаги у меня нет, но вот с табаком могу помочь. В доме есть хороший табак, с юга. Мне он без надобности, но Розалита по вечерам иногда выкуривает трубку.

– Позже я с удовольствием возьму его и скажу спасибо тебе, – ответил Роланд. – Впрочем, табака мне недостает куда как меньше, чем кофе. Заканчивай свою историю. Ничего не упускай, думаю, мы должны услышать все, это важно, но…

– Я знаю. Времени в обрез.

– Да, – кивнул Роланд. – Времени в обрез.

– Тогда скажу сразу, мой друг подхватил эту болезнь… СПИД, так в результате ее назвали? – Он посмотрел на Эдди, тот кивнул. – Ясно. Наверное, нормальное название, не хуже других. Вы, возможно, знаете, что эта болезнь может долго не давать о себе знать, но с моим другом все вышло иначе. Она буквально сожрала его. К середине мая 1976 года Люп Дельгадо уже одной ногой стоял в могиле. Стал бледным как смерть. Практически постоянно температурил. Иной раз всю ночь проводил над унитазом: его рвало. Роуэн запретил бы ему появляться на кухне, но такой необходимости не возникло: Люп сам себе это запретил. А потом появились язвы.

– Они называются саркомой Капоши, – вставил Эдди. – Кожная болезнь. Уродует человека и вызывает страшную боль.

Каллагэн кивнул.

– Через три недели после того как появились язвы, Люп оказался в Центральной больнице Нью-Йорка. Роуэн Магрудер и я пришли к нему как-то вечером, в конце июня. До этого мы говорили друг другу, что он выкарабкается, поправится, что он молодой и крепкий. Но в тот вечер, едва переступив порог палаты, сразу поняли, что его дни сочтены. Он лежал в кислородной палатке. К рукам тянулись шланги капельниц. Боль ни на секунду не отпускала его. Он не хотел, чтобы мы подошли близко, опасаясь, что заразимся. И сказал нам, что никто не знает, чем же он болен.

– Отчего болезнь вызывала еще больший страх, – вставила Сюзанна.

– Да. По его словам, врачи считали, что это болезнь крови, вызванная гомосексуальными контактами, а может, использованием одной иглы с другими наркоманами. Но он хотел, чтобы мы знали, говорил нам снова и снова, что к наркотикам он не прикасался, анализы это подтвердили. «Не прикасался с 1970-го, – повторял он. – Ни к таблеткам, ни к травке. Клянусь Богом». Мы сказали ему, что и так об этом знаем. Сели на кровать с обеих сторон, взяли его за руки.

Каллагэн шумно сглотнул слюну.

– Наши руки… он заставил нас вымыть руки перед уходом. На всякий случай. И поблагодарил за то, что мы его навестили. «Дом», сказал он Роуэну, это лучшее, что у него было в жизни. Потому что там он действительно обрел дом.

– Никогда раньше мне не хотелось так выпить, как в тот вечер, когда мы вышли из Центральной больницы. Слава Богу, Магрудер был рядом, поэтому мы вместе проходили мимо баров. В тот вечер я улегся спать трезвым, но точно зная, что долго не удержусь. Именно первый стакан превращает тебя в пьяницу, так говорили на собраниях «Анонимных Алкоголиков», а меня от моего первого стакана уже отделяло совсем ничего. Где-то бармен уже ждал меня, чтобы наполнить его.

Через два дня Люп умер.

На похороны собралось человек триста, практически все они какое-то время провели в «Доме». Слезы лились рекой, произносились трогательные речи, в том числе и людьми, которые не смогли бы пройти по прямой, начерченной мелом. Когда все закончилось, Магрудер взял меня за руку.

– Я не знаю, кто ты, Дон, но мне доподлинно известно, что ты – хороший человек и запойный пьяница, который не прикасался к спиртному… как давно?

Я подумывал как-то уйти от прямого ответа, но на это требовались слишком большие усилия.

– С прошлого октября.

– Сейчас тебе хочется выпить. Это написано на твоем лице. И вот что я тебе скажу: если ты думаешь, что, пропустив стаканчик, ты сможешь оживить Люпа, я тебе разрешаю. Более того, найди меня, мы вместе пойдем в «Бларни стоун» [41]41
  «Бларни стоун» – популярный ирландский пивной бар в Нью-Йорке.


[Закрыть]и сначала пропьем все, что у меня в бумажнике. Лады?

– Лады.

– Если ты напьешься сегодня, это будет самым худшим, что можно сделать, самым большим надругательством над памятью Люпа. Все равно что помочиться на его мертвое лицо.

– Он был прав, и я это знал. Остаток этого дня провел так же, как и свой второй день в Нью-Йорке, бродил по городу, боролся с отвратительным вкусом во рту, боролся с желанием купить бутылку и устроиться в парке на лавочке. Я помню, как шел по Бродвею, по Десятой авеню. Потом оказался на Парк-авеню, в районе Тридцатых улиц. Уже начало темнеть, в обоих направлениях автомобили ехали по Парк-авеню с включенными фарами. На западе небо окрасилось в оранжевые и розовые тона. Улицы купались в этом великолепном предзакатном свете.

Я вдруг ощутил умиротворенность и подумал: «Я выиграю. Сегодня по крайней мере я выиграю». – И вот тут в голове зазвенели колокольца. Громче, чем всегда. Я почувствовал, что голова у меня разрывается. Парк-авеню замерцала передо мной и я подумал: «Боже, а ведь она нереальная. Парк-авеню нереальная, и все остальное тоже. Гигантская декорация. Весь Нью-Йорк – рисунок на заднике, а что находится за ним? Да ничего. Абсолютно ничего. Одна лишь темнота».