Текст книги "Мастер-снайпер"

Автор книги: Стивен Хантер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Часть II
Gesamtlosung (Генеральное решение)
Апрель – май 1945 года

13

У Реппа было особое требование.

– Итак, господин инженер-доктор, – сказал он однажды утром, – если все пойдет хорошо, то ваше изобретение будет работать замечательно. Это будет похоже на испытания: цели передо мной, на линии стрельбы никаких препятствий, и я нахожусь в укрытии. Да? Но предположим, что обстоятельства несколько изменились.

– Я не уверен, что…

– Ну, старина, это вполне возможно, – улыбнулся Репп. – Есть ребята, которые хотят остановить меня. Может случиться так, что мне придется сцепиться с ними, так сказать, в ближнем бою. Вы когда-нибудь бывали в перестрелке?

– Нет. Конечно же, нет, – ответил Фольмерхаузен. И снова Репп улыбнулся.

– Оружие, которое вы мне дали, превосходно действует в темноте и на большом расстоянии. Но в перестрелке бывает так, что ты видишь работу дантиста у своего противника, можешь заметить у него на губах остатки молока после завтрака.

Фольмерхаузен сразу же понял, к чему клонит Репп. Оснащенный для специальных заданий как никто другой в мире, в обычной схватке Репп оказывался безоружным. Тяжелый оптический прицел с катодной трубкой, преобразователем энергии и инфракрасным излучателем не позволял ему видеть обычный металлический прицел.

– Я могу в полночь с четырехсот метров попасть в микроб, – сказал Репп, – но человек с охотничьим ружьем на пятидесяти метрах имеет передо мной преимущество. Можете ли вы помочь мне в этом? Очень не хочется, чтобы все это закончилось разочарованием из-за какого-нибудь непредвиденного случая.

Фольмерхаузен задумался над этой проблемой и вскоре пришел к выводу, что можно приварить точечной сваркой еще одну деталь, что-то вроде трубки, и установить ее под «Вампиром», чтобы использовать как грубое подобие прицела. Она не будет лежать на оси оружия, но пройдет параллельно ей, так что ее надо будет еще и подогнать в соответствии с размещением. Он взял футляр от прицела К-43, хорошо обработанный кусок трубки подходящей длины и веса, и установил на его заднем ободке глазок чуть правее центра, а на переднем ободке – мушку чуть левее центра. Репп, чуть-чуть сместив голову, установит мушку в центре глазка и поймает цель, находящуюся в ста метрах от него на пересечении пути пули и направления взгляда. Ничего остроумного, на самом деле довольно грубо и уж точно уродливо и гротескно.

Первоначальные стройные очертания STG-44 были почти неразличимы под множеством модификаций: связка различных трубок наверху, видоизмененная пистолетная рукоять, конический пламегаситель и двунога.

– Настоящий уродец, – сказал наконец Репп, покачав головой. – Или настоящий красавец. Современные творцы, увы, недооцененные некоторыми сильными мира сего, говорят, что красота – это форма, соответствующая назначению. – Фольмерхаузен по-настоящему рисковал, но он считал, что его новые дружеские отношения с Реппом позволяют ему такую откровенность.

– В «Вампире» нет никаких красивостей, что и делает его поистине прекрасным. Никакой лишней линии, никаких надуманных украшений.

– Вы говорите, форма, соответствующая назначению. Ведь это еврей так сказал?

Репп снова вертел в руках ту странную черную безделушку, тот маленький металлический кубик.

Фольмерхаузен не был по-настоящему уверен.

– Возможно, – согласился он.

– Да, они очень умны. Умная раса. В этом вся их проблема.

Вскоре после этого необычного разговора произошло еще кое-что любопытное. А именно, перестало что-либо происходить. С большой неохотой Фольмерхаузен начал осознавать, что его работа закончилась. Закончилась не в смысле последней модификации, а закончилась вообще. Работа над «Вампиром» завершилась.

Теперь до того момента, как за «Вампиром» приедет команда, было просто нечего делать.

Во время этого вынужденного отпуска Фольмерхаузен бродил по территории или близлежащему лесу, в то время как его люди убивали время, совершенствуя свои жилищные условия, – технические люди любят что-нибудь мастерить, и они разработали более эффективную систему горячего водоснабжения, улучшили вентиляцию в столовой, превратили свой барак в двухзвездочныи отель (среди них ходила шутка, что после войны они откроют здесь курорт с минеральными водами под названием Бад-Анлаге). Теперь, когда давление на них пропало, их моральное состояние заметно улучшилось; перспектива жизни наполняла их радостью, и Фольмерхаузен сам подумывал о том, чтобы как можно скорее заикнуться в разговоре с Реппом об эвакуации. Однажды во время прогулки он наткнулся на своего старого противника Шеффера, щеголявшего в новом камуфляжном костюме, в каких ходили все солдаты, приехавшие с двухдневных курсов по противотанковой подготовке, но эсэсовский капитан вряд ли его даже заметил.

А тем временем в воздухе носились всевозможные слухи, некоторые просто смехотворные, а некоторые достаточно логичные, чтобы оказаться правдой: фюрер мертв, Берлин в руках красных, кроме трех центральных кварталов; американцы и англичане подписали с рейхом сепаратный мир, и теперь они все вместе будут воевать с русскими; Вена пала, Мюнхен на пороге сдачи; в районе Альп собраны свежие войска для последней битвы; рейх захватил Швейцарию и устроит последнюю битву там; организовано обширное подполье, которое продолжит войну после капитуляции; все евреи освобождены из концентрационных лагерей, или все они уничтожены. Все это Фольмерхаузен слышал и раньше, но теперь до него дошли новые слухи, касающиеся Реппа. Репп должен убить Римского Папу за то, что тот отказался предоставить фюреру убежище в Ватикане. Абсурд! Репп входит в специальную группу, отобранную Гиммлером после того, как СС было предано. В качестве возмездия Репп должен будет убить английского короля или русского стального человека. Еще более безумная идея! Куда Репп может отсюда деться? Никуда, разве что пойти на юг, к границе. На этот счет у Фольмерхаузена не было никаких мыслей. Он и гадать-то об этом перестал. Он всегда знал, что проявлять любопытство в отношении СС опасно, а в отношении Реппа опасно вдвойне. Репп собирался в горы, и это все, что он знал.

И вдруг Фольмерхаузену пришла в голову мысль, от которой ему стало не по себе. Берхтесгаден[16]16
  Город у австро-германской границы, неподалеку от которого, в Оберзальцберге, находилась вилла Бергхоф, принадлежавшая Гитлеру.


[Закрыть] расположен в горах. И не так уж далеко отсюда. Однако фюрер предположительно находится в Берлине. Все сводки говорят о том, что он в Берлине.

Инженер неожиданно почувствовал озноб. Он поклялся больше никогда не раздумывать на эту тему.

Фольмерхаузен находился за пределами территории – прекрасный весенний денек, не по сезону тепло, лес наполнен зеленью, гудит жизнью, небо чистое, как алмаз, а в воздухе такая редкая свежесть и аромат лип, – когда прибыла оружейная группа. Он не видел их, но по возвращении сразу же заметил забрызганный грязью гражданский «опель», еще довоенный, припаркованный перед жилищем Реппа. Позже он увидел издалека и самих приезжих гостей, гражданских, но соответствующего типа: плащи, старомодные шляпы, спокойные невыразительные лица, не слишком успешно скрывающие склонность к насилию. Он видел гестаповцев и раньше, а может, эти люди были из иностранной службы СД или из дюжины других разновидностей секретных служб; в любом случае в них чувствовалась пугающая его неприятная скука.

Утром их уже не было, а это значило, как почувствовал Фольмерхаузен, что не было и оружия. Еще до завтрака к нему дважды подходили его люди.

– Господин инженер-доктор! Значит ли это, что теперь мы можем уезжать?

– Не знаю, – отвечал он. – Я просто ничего не знаю. Не нужно было добавлять: «Все знает только Репп». А вскоре после этого пришел человек с вызовом от Реппа.

– А, Ганс, – тепло сказал Репп, когда Фольмерхаузен вошел к нему.

– Господин оберштурмбанфюрер… – начал Фольмерхаузен.

– Вы, конечно, видели этой ночью наших гостей?

– Я мельком видел их с другого конца двора.

– Крутые, да? Но ребята знающие, как раз именно для такой работы.

– Они забрали «Вампир»?

– Да, забрали. Нет смысла скрывать это от вас. Он уехал. Все запаковано. Поехало в ящиках.

– Понятно, – ответил Фольмерхаузен.

– Они также привезли с собой информацию, самое последнее подтверждение цели, некоторые технические данные. И новости.

– Новости? – оживился Фольмерхаузен.

– Да. Война уже почти закончилась. Но вы это и так знаете.

– Да.

– Да. А моя часть путешествия начнется сегодня ночью.

– Так скоро? И далекое путешествие?

– Нет, не далекое, но сложное. Большей частью пешком. Довольно нудно, на самом деле. Но не буду утомлять вас деталями, такими, как посадка на гамбургский трамвай.

– Конечно, не надо.

– Я просто хочу с вами поговорить по поводу вашей эвакуации.

– Эваку…

– Да, да. Это хорошая новость, – улыбнулся Репп. – Я знаю, как ваши люди стремятся вернуться к человечеству. Здесь для них приятного мало.

– Это был их долг, – заметил Фольмерхаузен.

– Возможно. Во всяком случае, вы выезжаете завтра утром. После моего отъезда. Извините, что все так поспешно. Но сейчас похоже, что чем дольше вы здесь будете оставаться, тем больше вероятность того, что вас раскроют. Вы, должно быть, видели, что солдаты закладывают взрывчатку.

– Да.

– От этого места ничего не должно остаться. Ничего полезного для наших друзей. Ни намеков, ни следов. Ваши люди вернутся словно из отпуска. Люди капитана Шеффера возвратятся на венгерский фронт. А я прекращу свое существование, по крайней мере, официально. Репп мертв. Я буду новым человеком. Задание старое, а человек новый.

– Звучит очень романтично.

– Глупое занятие – менять личность, притворяться тем, кем ты не являешься на самом деле. Глупое, но необходимое.

– Мои люди будут очень довольны!

– Конечно. Еще одна ночь, и все позади. Закончится ваша часть работы, закончится работа «Мертвой головы». Останется только моя. Последнее сражение.

– Да, господин оберштурмбанфюрер.

– Теперь о деталях: за ночь все должны собраться. Завтра ровно в десять ноль-ноль прибудет автобус. До Дахау всего несколько часов. Оттуда вашим людям будет выдано разрешение на проезд, с ними будет произведен окончательный расчет, и они смогут поехать в любое место по собственному желанию. Хотя я не думаю, что многие из них выберут восточное направление. Кстати, по сообщениям разведки, в пределах ста километров отсюда союзников не замечено. Так что путешествие не вызовет затруднений.

– Хорошо. И спасибо. Спасибо от меня лично, господин оберштурмбанфюрер.

Он подался вперед и порывисто пожал Реппу руку.

– Идите, сообщите всем, – приказал Репп.

– Так точно, господин оберштурмбанфюрер, – выкрикнул Ганс и вылетел вон.

Завтра! Так скоро! Обратно в мир, в реальный мир. Фольмерхаузен испытывал такой порыв радости, словно увидел проблеск моря после долгого путешествия по Сахаре.

Эта мысль пришла к нему вечером, во время общей суматохи, связанной с подготовкой к эвакуации. Фольмерхаузен попробовал подавить ее, и сначала это показалось ему нетрудным, потому что вокруг радостно суетились техники, разбирая свои замысловатые системы создания комфорта в бараке, укладывая личные вещи в ящики и даже распевая песни (появилась бутылка, нет, несколько бутылок, и хотя трезвенник Фольмерхаузен этого не одобрял, но запретить не мог), как будто война официально и окончательно закончена и Германия каким-то чудом ее выиграла. Но позже, ночью, в темноте, эта мысль вернулась к нему. Он вновь попытался подавить ее, прогнать из головы, нашел сотню способов отвлечься от нее. Но все было тщетно. Фольмерхаузен не мог не думать о последней детали.

Он вылез из кровати и услышал вокруг тяжелое – пьяное? – дыхание его людей. Он взглянул на часы. Черт подери, уже пятый час! А вдруг Репп уже ушел? Возможно. Но, может быть, еще есть время.

Фольмерхаузена мучила мысль, что он не предупредил Реппа насчет нагара в стволе. Было столько всяких других деталей, что именно про эту он и забыл! Или нет? Но он совершенно не помнил разговора, в котором объяснял бы эту особенность оружия: после того как выпущено около пятидесяти выстрелов специальными зарядами, в стволе накапливается такое количество нагара, что это начинает резко влиять на точность попадания. Хотя Репп, возможно, и знает это, по долгу своей профессии он должен это знать. И все же…

Фольмерхаузен накинул купальный халат и заторопился к выходу. Ночь была теплая – он отметил это, когда спешил по территории к баракам СС и квартире Реппа. Но что это такое? В темноте чувствовалось движение: куда-то шел взвод СС – ночные стрельбы, учение или что-то в этом роде.

– Сержант?

В темноте вспыхнул огонек трубки.

– Да, господин инженер? – откликнулся сержант.

– Оберштурмбанфюрер здесь? Он еще не уехал?

– А… нет. Думаю, что он в своей квартире.

– Отлично. Спасибо.

Обнадеженный, Фольмерхаузен бросился в барак. Он оказался пустым, хотя за дверью квартиры Реппа виднелся свет. Фольмерхаузен прошел вдоль ряда темных аккуратных коек и постучался в дверь.

Ответа не последовало.

Неужели Репп уже уехал?

– Господин оберштурмбанфюрер?

Фольмерхаузен почувствовал раздражение и беспокойство из-за собственной нерешительности. Выбросить из головы всю эту глупую историю? Или войти, проявить упорство, подождать, убедиться? Эх!

Ганс-жид толкнул дверь. Комната была пуста. Но тут он заметил, что через стул перекинута старая шинель с нашивками рядового. Часть «новой личности» Реппа? Он вошел в комнату. На столе лежала гора походного снаряжения: сложенное одеяло, закрепленные на ремне шесть коробок патронов к «Кар-98», гофрированный цилиндр от газовой маски, шлем, в углу стоял карабин. Репп определенно еще не уехал. Фольмерхаузен решил подождать.

Но он опять начал испытывать волнение и беспокойство. Нельзя же сидеть без приглашения в чужой квартире. Может быть, стоит выйти наружу и подождать у двери? Вот дилемма-то! Ему очень не хотелось сделать что-нибудь не так. Он повернулся, чтобы выйти, но от его внезапного движения в неподвижном воздухе возник ветерок, и лист бумаги, как по волшебству, слетел со стола и зигзагами театрально опустился на пол. Фольмерхаузен поспешил подобрать его и положить на место.

В комнате было неприятно жарко. У Реппа в печи полыхал огонь, и воздух был наполнен запахом русских папирос. Взгляд Фольмерхаузена упал на криво отпечатанную наверху листа надпись: GEHEIME KOMMANDOSACHE[17]17
  Секретный штабной документ (нем.).


[Закрыть]. Заголовок, набранный в разрядку для выделения, гласил: «НИБЕЛУНГИ», а ниже был подзаголовок: «Ситуация по последним данным разведки на 27 апреля 1945 года».

Фольмерхаузен прочитал первую строчку. Язык рапорта был военным, сухим, довольно сложным для понимания и нарочито официальным. Фольмерхаузен с трудом понимал, что именно там написано.

Он совершенно растерялся. Монашки? Монастырь? Он ничего не мог разобрать. Сердце у него так сильно стучало, что невозможно было сосредоточиться. Черт, как здесь жарко! У него на лбу выступил пот. Он знал, что должен немедленно положить рапорт на место, но не мог этого сделать. Он прочитал все, до последнего абзаца.

Фольмерхаузен почувствовал, как в животе у него разрастается боль. «И я являюсь участником всего этого? Каким образом? Почему?»

– Находите это интересным? – спросил Репп. Фольмерхаузен обернулся. Он даже не удивился.

– Вы просто не можете. Мы не воюем с…

– Мы воюем с нашими врагами, – оборвал его Репп, – где бы мы их ни нашли. И в каком бы виде они ни были. Восток должен был выработать в вас стойкость к подобным вещам.

Фольмерхаузену хотелось плакать. Он боялся, что его сейчас вытошнит.

– И вы смогли бы заставить себя сделать это?

– Почту за честь, – ответил Репп.

Он стоял в грязной солдатской куртке, с непокрытой головой.

– Вы не можете этого сделать, – возразил Фольмерхаузен.

Ему казалось, что это очень весомый аргумент.

Репп вытащил «Вальтер» Р-38 и выстрелил ему чуть ниже левого глаза. Пуля с силой отбросила голову инженера назад. Большая часть лица превратилась в кашу. Фольмерхаузен упал на стол и вместе с ним рухнул на пол.

Репп убрал пистолет в наплечную кобуру под курткой. Даже не взглянув на тело, он подобрал с пола рапорт, который выскользнул из пальцев Фольмерхаузена в момент смерти, и подошел к маленькой печке. Открыл заслонку, бросил туда рапорт и наблюдал, как его охватывает пламя.

Затем он услышал автоматные выстрелы: Шеффер и его люди расстреливали сотрудников Фольмерхаузена.

Через несколько секунд Репп подумал, что Шеффер довольно плохо справляется со своей работой. Надо будет с ним поговорить.

Пальба все не прекращалась. Пуля разбило одно из окон Реппа. Стрельба велась с дюжины различных точек по периметру территории. Реппу показалось, что он заметил трассирующие пути.

Он бросился на пол, так как в эту секунду понял, что пришли американцы.

14

Сначала Роджер вел жесткую игру, требуя, чтобы его уговаривали, но через пять минут Литс уже готов был уговорить его с помощью кулака, и Роджер быстро сменил тактику. Теперь это был спектакль, в котором Роджер выступал звездой, режиссером, продюсером, Орсоном Уэллсом[18]18
  Уэллс Орсон (1915 – 1985) – американский кинорежиссер и актер, исполнитель главных ролей в поставленных им фильмах.


[Закрыть], новым гением американской разведки.

– Давай выкладывай, парень, – сказал Аутвейт.

– Ладно, ладно.

Роджер самодовольно улыбнулся, а потом стер улыбку с лица, и осталась лишь легкая ухмылка, словно молочные усы у ребенка.

– Все очень просто. В двух словах. Вы сейчас все волосы себе выдернете. – Ухмылка расползлась по его приятному молодому лицу. – Самолеты.

– Ну…

– Да-да, – заторопился он. – Мы все время пытались проследить маршрут этого человека и вычислить, откуда он мог прийти, но это нам ничего не дало. Вспомните: он сказал, что думает, будто слышат гул самолета. А может быть, грузовиков или мотоциклов. Но может быть, все же самолета И тогда… – Он эффектно замолчал, придав своему лицу умное, серьезное, значительное выражение. – Тут на неделе я преподал хороший урок одному парню из авиации, полковнику из истребительной группы, немного растряс его на деньги. Между делом я у него спросил, не сталкивался ли кто-нибудь из его ребят с какими-нибудь странными ночными действиями – много света в самом центре дикого леса – где-нибудь в марте, ну, может быть, в конце февраля, и не отмечено ли это случайно в отчете?

Литс был поражен простотой и изяществом его догадки.

– Это просто великолепно, Роджер, – сказал он, в то же время подумав, что его самого следовало бы расстрелять, поскольку он не додумался до этого.

От похвалы Роджер расплылся в улыбке.

– И вот результат, – сказал он, протягивая фотостатическую копию документа, озаглавленного «Послеполетный отчет, боевые вылеты истребителей, тактическая группа истребителей 1033d 8-й воздушной армии, Шалуаз-сюр-Марн»

Литс вгрызся в прозаический отчет пилота о своих приключениях. Два штурмовика-истребителя направлялись на бомбежку сортировочной станции в Мюнхене и оказались над освещенным местом, которое на карте было обозначено как дикий лес. Там суетились немецкие солдаты. Они успели сделать по одному заходу, после чего свет погас.

– Мы можем вычислить это место?

– Вот эти цифры – приблизительное местонахождение пилотов, – пояснил Роджер.

– Тридцать две минуты к юго-востоку от исходного пункта Саарбрюккен, направление по компасу сто восемьдесят шесть градусов.

– Можно раздобыть фотографии?

– Ну, сэр, я не специалист, но…

– Я могу в течение часа получить в королевском воздушном флоте «спитфайр» с фотооборудованием, – заявил Тони.

– Роджер, сбегай в научно-технический отдел и забери сделанный ими макет пункта номер одиннадцать.

– Заметано, – пообещал Роджер.

– Господи, – сказал Литс – Если это…

– Большое «если», дружище.

– Да, но если, если мы установим, что это именно он, мы можем… – Литс замолк на середине фразы.

– Разумеется, – согласился Тони. – Но для начала надо получить «спит». А ты иди повидайся с евреем. Он, конечно, в этом деле тоже играет важную роль. В определенный момент он нам понадобится. Он нам очень нужен.

– Ладно, я встречусь с ним.

– Тогда я пошел, – сказал Тони.

– Эй, – удивился Роджер, звездный час которого прошел так быстро, – о чем это вы?

Литс, похоже, даже не услышал его. У него был какой-то странный возбужденный вид, и он бормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Он тер пересохшие от волнения губы, и в какую-то секунду у Роджера сложилось впечатление, что капитан на грани умопомешательства: безумно что-то бормочет сам себе и полон какими-то своими видениями и пророчествами.

– Сэр, – чуть громче повторил Роджер, – что будем делать дальше?

– Ну, – ответил Литс, – думаю, нам надо прикрыть эту лавочку. Пошлем туда наших людей.

«Людей», – подумал Роджер, у которого тоже внезапно пересохло во рту. Он с трудом удержался, чтобы не спросить: «И меня тоже?»

Женщины-нееврейки относились к нему как к какому-то ужасному маленькому оборванцу, вонючему инородцу, которому они помогали из великой жалости. В ответ они ждали от него любви, а когда он не давал ее, приходили в ярость. Они негодовали из-за того, что он лежит в отдельной палате, в то время как там внизу их собственные ребята, раненные в доблестном сражении, лежат и гниют в больших общих палатах. А ведь он даже не был ранен! К тому же он выдвигал всякие варварские требования, например убрать из палаты распятье; но самое противное было то, что в нем была заинтересована какая-то очень важная персона.

Шмуль снова лежал один. Голова у него гудела от боли. На потолке переплетались светящиеся контуры. Шмуль весь покрылся потом. Он закрывал глаза и видел на горизонте дымовые трубы, из которых вырывалось пламя и человеческий пепел, оранжевое пылающее зарево. Но когда он открывал глаза, то перед ним представала такая же неутешительная реальность: английская больничная палата, в которую его перевели, пустая зеленая комната, безжалостная, пропахшая дезинфекцией. По ночам здесь слышались крики. Он знал, что за ним все время наблюдают. И эта больница символизировала весь западный мир, в который он прибежал, – а куда еще ему было деваться? В каком другом направлении бежать бедному еврею? Но во многих отношениях это место было таким же ужасным, как и то, из которого он убежал. Там, по крайней мере, были другие евреи, чувство общности. А здесь никому не было до него дела, никто не хотел его даже слушать. Неевреям он нужен был для чего-то неизвестного; он сомневался, стоит ли доверять им.

Но это не играло роли. Шмуль знал, что уже близок к концу путешествия, и при этом имел в виду не географическое путешествие из Варшавы в пункт №11, затем в лес и в Лондон, а скорее его внутреннее отражение: каждый шаг был философской позицией, которую необходимо было усвоить, впитать ее истину и только после этого двигаться дальше. В конце концов он превратился в какого-то мусульманина, живого мертвеца, который бродит по лагерям, как пария, принявший свою участь и более уже не пригодный для человеческих контактов. Смерть перестала что-то значить; это была чистая биология, последняя техническая деталь, которую надо подогнать к механизму.

Он смирился со смертью; а смирившись со смертью, он предпочел смерть.

Потому что все были мертвы. Бруно Шульц был мертв, убит в 1942-м в Дрогобыче. Януш Корчак был мертв – умер в Освенциме. Перле – в Варшаве. Гебиртиг – в Кракове. Каценельсон – в лагере Виттель. Глик – в Вильне. Шаевич – в Лодзи. Ульяновер – тоже в Лодзи.

Список был, конечно, длиннее, в миллион раз длиннее.

Последний еврей тосковал по гетто, по керосиновой лампе, извилистым улочкам, тяжелым урокам.

До свиданья, электрифицированный, чуждый мир.

Он с радостью подошел к окну.

Оно было на четвертом этаже.

Шмуль стоял в пижаме у окна и выглядывал наружу. Выражение его лица даже в этом тусклом свете казалось каким-то отстраненным.

– Не на что посмотреть, да? – сказал Литс, врываясь в комнату.

Шмуль быстро обернулся и испуганно уставился на Литса.

– С вами все в порядке? – требовательно спросил Литс.

Шмуль, похоже, взял себя в руки. Он кивнул.

Литс забежал сюда поздно вечером. Он понимал, что все делает не так, но он очень нервничал, а в таких случаях никогда не мог контролировать свои действия. К тому же Литс ненавидел больницы, а теперь эта ненависть стала еще больше, так как они напоминали ему о Сьюзен.

– Ну что ж, хорошо, что с вами все в порядке.

Литс ненадолго замолчал. Есть только один путь сделать это. Только один путь чего-то добиться. Он должен постоянно напоминать себе: полная отдача.

– Послушайте, нам опять нужна ваша помощь. Большая помощь.

Ему хотелось, чтобы еврей хоть что-то ответил. Но Шмуль просто сидел на кровати и смотрел. Он выглядел спокойным и безразличным. А еще – усталым.

– Через два дня – надо бы пораньше, но материально-техническое обеспечение очень сложное, сорок восемь часов это самое малое – батальон американских парашютистов вступит в Шварцвальд. Мы нашли это: пункт номер одиннадцать, Реппа, весь этот тир. Мы начнем сразу после полуночи. Я отправлюсь вместе с парашютистами, а майор Аутвейт проследует туда по земле, с колонной танков из французской танковой дивизии, которая действует в том районе.

Литс сделал паузу.

– Мы собираемся попробовать убить Реппа. Именно для этого все и затеяно. Но его видел только один человек. Конечно, у нас есть старая фотография Реппа. Однако мы должны быть уверены. И вы нам очень поможете, если… если отправитесь туда с нами.

Все эти объяснения дались ему нелегко.

– Вот как я все себе представляю. Никто не просит вас принимать участие в сражении; вы не солдат, это нам платят за такие дела. Нет, после того как мы захватим это место, мы быстро передадим вам сообщение. Вы будете неподалеку, скорее всего вместе с Роджером. Мы быстро доставим вас туда на небольшом самолете, за час или два. Это самый лучший способ, единственный способ быть уверенным. – Он снова сделал паузу. – Ну, вот и все. Ваше участие подразумевает риск, но это будет безопасный, продуманный риск. Что вы по этому поводу думаете? Он взглянул на Шмуля, и у него появилось удручающее впечатление, что его собеседник не понял ни единого слова.

– С вами все в порядке? Может, у вас температура или что-то еще?

– Вы спрыгнете с самолета? На парашюте, ночью? И атакуете лагерь? – спросил Шмуль.

– Ну да, – ответил Литс – Это не так сложно, как кажется. У нас есть хорошие фотографии этого места. Мы планируем высадиться на том месте, где выставлялись цели, то есть откуда вы сбежали. Мы пройдем три мили к…

И опять он увидел, что глаза Шмуля смотрят в сторону и в них нет никакой заинтересованности.

– Эй, с вами все в порядке? – спросил он и едва сдержался, чтобы не щелкнуть пальцами перед лицом собеседника.

– Возьмите меня, – внезапно сказал Шмуль.

– Что? Взять вас? В воздух…

– Вы сказали, что я вам там нужен. Прекрасно, я пойду туда. С вами. Из самолета на парашюте. Да, я сделаю это.

– Вы хоть представляете себе, на что идете? Я хочу сказать, что там будет сражение, людей там будут убивать.

– Мне все равно. Не в этом дело.

– А в чем же тогда?

– Дело в том… вам этого не понять. Но я должен туда пойти. Или так, или никак. Вы должны сделать это для меня. Я умный, я научусь прыгать. Два дня, говорите? Уйма времени.

Литс был полностью сбит с панталыку, он перебрал дюжину мотивов и наконец просто спросил:

– Зачем?

– Там старые друзья. У меня будет прекрасный шанс встретиться со старыми друзьями.

Странный ответ, подумал Литс. Но, сам не зная почему, ответил:

– Договорились.

Все парашютисты были крепкие ребята лет восемнадцати-девятнадцати, молчаливые, с нетерпением ожидавшие действия, полные бравады и грубой силы. Они были помешаны на романтике и одевались согласно урокам, полученным ими в кинотеатрах. Натирали свое лицо жженой пробкой до тех пор, пока не становились точь-в-точь как загримированные неграми исполнители негритянских песен с безумными белыми глазами и розовыми языками; обвешивали себя разным железным хламом, пока не начинали бренчать, как рыцари, одетые в доспехи. Но это был не просто хлам, пистолеты в наплечной кобуре стояли на первом месте, как символ особой романтической касты; второе место занимали убранные в ножны и запихнутые вертикально в сапоги ножи; затем два подсумка, гранаты, туго скрученная веревка, пачки с патронами, фляга между двумя кургузыми парашютами; у большинства к шлему был привязан индивидуальный медицинский пакет, а многие из них все еще носили нашитый на плече к дню D[19]19
  День D – здесь день высадки союзных войск в Европе (6 июня 1944 г).


[Закрыть] американский флаг, теперь уже не нужный. А несколько по-настоящему повернутых щеголяли стрижкой под индейцев-могавков.

Тихо сидевшему среди них Литсу казалось, что он попал на «день здоровья» в какую-то высшую школу. Университетские ребята разогревались перед игрой. Как бывший футбольный игрок, бывший «Дикий кот», он понимал и почти ощущал те чувства ненависти, страха и отвратительного возбуждения, которые завладевали этими беспокойными мальчиками. Толпясь на погрузочной площадке летного поля в последние минуты перед посадкой, парашютисты толкались, подшучивали друг над другом и даже пели. Перед этим кто-то умудрился организовать футбольную игру, и Литс наблюдал развернувшуюся перед его глазами энергичную схватку за мяч. Офицеры, похоже, не имели ничего против этого бурного излияния энергии. Они были немного старше своих подчиненных, но обладали тем же грубоватым атлетизмом, который Литс немедленно распознал: широкая кость, короткая стрижка и однообразные лица. Хотя все это было ему знакомо, но одновременно казалось и странным, потому что для Литса война ассоциировалась с одинокими мужчинами, которые забираются в «лайсандеры» или сидят съежившись в пустых отсеках больших английских бомбардировщиков, попивая кофе. По крайней мере, именно такой была его война, совсем не похожая на праздник в спортивной раздевалке.

Он повернул руку запястьем вверх. Двадцать два ноль-ноль, сообщили светящиеся стрелки на его «Булова». Еще пятнадцать – двадцать минут до вылета. Литс встряхнулся, закурил «Лаки» и, наверное в пятый раз, провел проверку собственного снаряжения. Фляжка на случай жажды, компас для определения направления, лопата, чтобы копать, парашют, чтобы прыгать, а остальное для убийства: три осколочные гранаты, штык-нож, десять тридцатизарядных магазинов в сумочках на поясе, плотно облегающем его талию, и неуклюже, по диагонали через весь живот просунутый под запасным парашютом автомат «Томпсон», специально разработанная армейская модель М-1, стандартное оружие офицера-парашютиста. Литс, должно быть, весил сейчас около пятисот фунтов; наверное, ему, как средневековому рыцарю, потребуется подъемный кран, чтобы оторвать свою задницу от земли в час поединка.

Литс облизал пересохшие губы. «Если уж я боюсь, – подумал он, – то каково ему?»

Шмуль растянулся на траве рядом с ним, точно в такой же экипировке, но только без оружия, с которым он все равно не знал, как обращаться, и которое отказался брать из принципа, хотя Литс и старался убедить его взять хотя бы пистолет.