Текст книги "Дури еще хватает"

Автор книги: Стивен Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Большую часть времени я тратил там на бильярд и покер; аппетитом к еде я не отличался, зато отличался – и великанским – к спиртному. В отличие от МДМА и марихуаны кокаин, похоже, в большей, чем что-либо мне известное, мере повышает нашу способность вливать в себя крепкие напитки.

Я постарался сделать эту книгу по возможности сбалансированной, иными словами, правдивой. Я не собираюсь выдавать на-гора длинный список знаменитых людей, с которыми делился дорожками, – это просто-напросто не мое дело. Я не хочу, чтобы книга обратилась в сопливую апологию или хвастливое «Кокс, вашу мать!». И потому должен честно сказать, что первые десять лет моей зависимости от кокаина никаких решительно хлопот мне не доставили. Временами, очень редко, мне случалось перенести или отменить назначенную на раннее утро встречу, однако, говоря вообще, я вел жизнь очень деятельную. Достатки мои возрастали, и в равной мере увеличивались возможности приобретения высококачественного порошка (отсюда и Нонни), а это тоже никак мне навредить не могло. Чем чище кокаин, тем реже ты страдаешь от поноса, тошноты и носовых кровотечений.

Заметно ли присутствие кокаина в твоей крови окружающим? Древние греки говорили: «Легче укрыть под мышкой двух слонов, чем катамита». Тут вам придется притормозить и немного порыться в словарях, чтобы понять, о чем я толкую. А это означает, что вы, проходя афинским рынком с мальчиком, с которым спите, – вашим наложником, или катамитом, – привлекаете к себе большее и вполне очевидное внимание, чем если бы шли с парой слонов. Примерно то же и с кокаином, во всяком случае, при хроническом его употреблении. Зубовный скрежет, предательски текущий нос, неудержимая болтливость, отсутствие аппетита. Сколь ни неприятно мне противоречить профессору Фрейду, одна дорожка ведет к другой, а та к третьей, но никак не к «отвращению». Большинству кокаинистов знакомо правило, связанное с этим порошком. Его либо не хватает, либо оказывается многовато. Если не хватает, вы начинаете в три часа утра обзванивать дилеров. Что не доставляет им ни малейшего удовольствия. Если оказывается многовато, вы упихиваете его в себя и теряете способность заснуть – до полудня, а то и до следующего вечера.

В чем мне еще повезло – и это как-то связано с моими амбициями, или с моей конституцией, или со смесью того и другого, – я всегда знаю, где следует остановиться, особенно если с утра меня ждет работа. Я, как правило, первым покидаю вечеринку, бормоча себе в оправдание что-нибудь о завтрашних съемках или о чем-то еще.

Как-то я стоял в клубе «Граучо» у стойки бара вместе с художником Фрэнсисом Бэконом, галеристом Джеймсом Бёрчем и неразлучными Гилбертом и Джорджем, которые сами по себе – произведения искусства{57}57
  Гилберт Крош (р. 1943) и Джордж Пассмор (р. 1942) – английские художники-авангардисты, изображающие сами себя (фотографии, перформанс – «живая скульптура»).


[Закрыть]. Всем было очень весело, и вдруг Бэкон заказал бутылку.

– О, это не для меня, – сказал я. – Мне завтра рано вставать.

– Ну не будь мудаком, – сказал не то Джордж, не то Гилберт. – Выпей с нами, голубчик.

– Мне правда очень жаль… – упорствовал я.

Фрэнсис похлопал меня по плечу:

– Ты совсем как я, у тебя есть маленький человечек.

– Ну вообще-то я один живу.

– Нет-нет-нет. – Он постучал себя пальцем по виску: – Маленький человечек вот тут. Который говорит, когда надо остановиться и пойти домой. О, я знал многих одаренных людей, но у них не было человечка, который мог бы их остановить. Минтон, Джон Дикин, Дэн Фарсон{58}58
  Джон Минтон (1917–1957) – английский живописец и график, ключевая фигура неоромантизма, на работы которого наложила сильный отпечаток его гомосексуальность.
  Джон Дикин (1912–1992) – английский фотограф, много работал вместе с художниками, в том числе с Фрэнсисом Бэконом.
  Дэниэль Фарсон (1927–1997) – английский писатель и телеведущий, работал на частных телеканалах, и его программы отличались куда большей резкостью и глубиной, чем все, что делалось на Би-би-си; не скрывал своей гомосексуальности.


[Закрыть]… все без человечка. Я тебя понимаю. Давай топай.

Я был глубоко тронут (и польщен, разумеется) этим признанием нашей общности и подумал о том, как мне повезло и с моим маленьким человечком, и с тем, что Бэкон увидел его во мне. Хотя, как знать, – может, он счел меня законченным засранцем и выдумал все это, чтобы избавиться от моего общества. Однако безусловная правда такова: Фрэнсис мог пускаться в безумные загулы, пить и пить, точно самоубийца, но затем его маленький человечек говорил: «Хватит, Фрэнсис. Пора в мастерскую». И он на четыре-пять недель возвращался к работе и создавал еще одно величайшее полотно. Насколько я знаю, наркотики никогда его не интересовали.

Впрочем, существует одна чудесная история, которую я слышал столько раз, что уверовал в ее правдивость. Если вы ее уже знаете, можете пропустить. Где-то в конце 1970‑х Лайонел Барт, милейший, но, увы, злополучный композитор и поэт-песенник, создатель мюзикла «Оливер!», пришел на обед к Бэкону и его другу Джону Эдвардсу. Последние поневоле заметили, что Барт время от времени улезает под обеденный стол, после чего оттуда доносятся похрюкивание и шмыганье, сопровождаемые безошибочно узнаваемым шелестом пластикового пакета. Затем Барт вылезал наружу, извинялся и все трое продолжали веселую беседу.

Примерно через час он обнял на прощание хозяев, поблагодарил их и ушел. Джон и Фрэнсис (при тогдашнем фантастическом уже богатстве Фрэнсиса прислуги он не держал) начали убирать со стола.

– О, а это что такое? – спросил Бэкон, обнаружив под креслом Барта пакет с белым порошком.

– Господи, Фрэнсис, до чего ж ты наивен. Это кокаин.

– Ооо, ооо! И что нам с ним делать?

– Я знаю, что нам делать, – сказал в приливе вдохновения Джон. – Мы пойдем в «Бродягу».

«Бродягой» назывался хорошо известный ночной клуб на Джермин-стрит, принадлежавший великолепному Джонни Голду. В 1970‑х там устраивались свадебные приемы – к примеру, Лайзы Миннелли и Питера Селлерса[31]31
  Мужем и женой они не были. Я говорю о двух разных приемах (прим. СФ).


[Закрыть], туда часто заглядывали, чтобы выпить, шкодливые спортсмены наподобие Джорджа Беста, Джеймса Ханта и Витаса Герулайтиса, всякого рода модели (еще не получившие приставку «супер»), европейские плейбои в кашемировых кардиганах и киноактеры с обоих берегов Атлантики. Не «Аннабелз», конечно, не тот шик, но клуб был вполне сносный, не лишенный собственного характера и приятности. Он существует и поныне, однако без благотворного присутствия Джонни Голда.

В дверях нашу пару остановил внушительных размеров швейцар, который знал о Фрэнсисе Бэконе примерно столько же, сколько Фрэнсис Бэкон – о Кенни Далглише{59}59
  Кеннет Далглиш (р. 1951) – шотландский футболист и тренер.


[Закрыть].

– Извини, приятель, у нас битком. Очередь вон там, – сказал он Эдвардсу.

Отважный Эдвардс, который имел о клубных швейцарах представление, бывшее в те дни более-менее верным, показал ему краешек пакета с белым порошком:

– Не угодно ли?

– Секундочку, джентльмены… прошу за мной.

Швейцар подозвал своего подчиненного, увлек Эдвардса и Бэкона в маленькую нишу у дверей. Джон нерешительно протянул ему пакет, и швейцар, зачерпнув изрядную порцию порошка, пересыпал ее в пакетик поменьше, лежавший наготове в его жилетном кармане. Затем подвел обоих к уже занятому столику и быстро обратил его в незанятый, пророкотав «заказано» и широко поведя мускулистой рукой.

– Хуанито, лучшего шампанского моим друзьям…

Да, подумали Бэкон и Эдвардс. Вот это жизнь, ничего не скажешь.

Раболепный и словоохотливый Хуанито принес ведерко с «Дом Периньоном», разлил его по бокалам. Тем временем Джон и Фрэнсис нетерпеливо планировали скромное посещение мужской уборной, которая пользовалась, как они заметили, изрядной популярностью: очередь в нее, состоявшая из людей чарующих, широко известных, сохраняла постоянную длину.

Едва они сделали по глотку «Дом Периньона», как в зал с топотом спустился все тот же швейцар.

– Вы, двое, пшли вон! Сию же хлебаную минуту! И если я еще раз увижу ваши хлебаные хари, я из вас все дерьмо повышибаю. Поняли, хлебаные долболобы?

Безутешные, гадающие, что могло пойти не так, они возвратились домой.

– А ты заметил, – спросил Фрэнсис, – что у него из ноздрей пена шла? Розоватая, как будто от крови. Это нормально?

Впрочем, они выбросили всю историю из головы, выпили вина – алкоголь был наркотиком, в котором они хорошо разбирались, – и легли спать.

На следующее утро позвонил, чтобы поблагодарить их за обед, Лайонел Барт.

– А кстати, – сказал он, – я не у вас пакет с фиксатором для челюстей оставил? Никак его найти не могу.

«Граучо»

Играем по правилам: Правила клуба «Граучо».

При появлении в Клубе Члену его надлежит приблизиться к столу Приема, дабы печатными буквами напечатлеть свое имя в регистрационной книге и расписаться в оной, – сей Древний Обряд надлежит исполнять перед вхождением в любые Помещения Клуба.

Использование в Клубе Мобильных, Сотовых, Портативных или Микроволновых Телекоммуникационных Инструментов есть анафема, проклятие, ужас, угроза и превеликое обременение, а потому его надлежит запретить повсеместно за вычетом Приемной и бара «Сохо», да и там оно допускается лишь до 5 пополудни. Пожалуйста, не забывайте об общепризнанной напасти Вызывных Сигналов и глушите все названные механизмы перед тем, как вступить в Помещения Клуба.

Правила Клуба строжайше запрещают внедрение в организм любых порошков, пастилок, трав, соединений, пилюль, таблеток, тонизирующих и стимулирующих веществ, тинктур, ингаляционных средств и каких-либо смесей, признанных Правительством Ее Величества незаконными Субстанциями какого угодно класса, – независимо от того, вводятся ли они орально, ректально, интравенозно, интраназально или какими бы то ни было иными способами. Сие да будет ведомо всем.

Член может в любое время пригласить в Клуб до четырех (4) Гостей, за поведение коих и уважение ими Правил оный Член несет полную ответственность. Да будет понято каждым, что Гости допускаются в Бар лишь в сопровождении Члена.

Ношение Маек решительно неприемлемо и объявляется Правилами Клуба незаконным. В мире и так уж хватает горя.

Члены, выходящие на Дин-стрит, не расплатившись с Клубом, пятнают себя позором, весьма для них неприятным. По сей причине прежде, чем Член покинет Клуб, ему надлежит расплатиться по всем счетам и долгам перед Клубом.

Оплатившим же все названные счета и сборы Членам должно не забывать, что Сохо – это жилой район. Проявляйте благородство, участливость и доброту, покидая Клуб тихо и по возможности без скандала.

Клуб есть клуб. Место общения, в котором можно отдохнуть в окружении людей учтивых и дружелюбных. Уважайте воззрения таких же Членов, как вы, и позаботьтесь, чтобы и ваши Гости следовали этому Правилу. Да будут для вас девизами благожелательность и шарм.

С конца 1980‑х, на протяжении всех сомнительных 1990‑х и в начальные годы двадцать первого века мне представлялось немыслимым, что в Лондоне есть хоть один не принимающий кокаина человек. Всякий раз, увидев в ресторане, как кто-то встает из-за столика и направляется к мужской или женской уборной, я полагал, что он или она собрались нюхнуть. Писать, играть или заниматься чем-то еще, требующим упорного труда и сосредоточенности, кокс мне не мешал. Он был, как уже сказано, всего лишь заслуженным лакомством или пряной приправой, позволявшей мне часов пять-шесть наслаждаться дружескими попойками.

Привычным моим портом приписки был клуб «Граучо», ставший начиная с 1985‑го (и оставшийся таковым поныне) излюбленным местом почти всех, кто связан с издательским делом, музыкой, театром и искусством вообще. То есть людей, которых герой моего изданного в 1994‑м «Гиппопотама»[32]32
  «Гиппопотам», изданный «Фантом Пресс» в переводе Сергея Ильина, – это, по сути, литературная игра в детектив; Стивен Фрай в этом романе очень ловко примерил на себя одеяния Агаты Кристи.


[Закрыть] Тед Уоллес желчно назвал «медиахедами»[33]33
  Неуклюже обыгранное слово «муджахед», коим обозначался афганский повстанец времен советско-афганской войны (прим. СФ).


[Закрыть], – несколько позже к ним пристало глумливое обозначение «болтливый класс», придуманное болтунами какого-то другого класса, предающимися болтовне в других питейных заведениях.

Я не только написал официальные правила клуба (приведенные выше), но и вывел одним вечером конца восьмидесятых «Правило Граучо», гласящее, что любое замечание, изречение, сентенцию, афоризм или высказывание, какими бы мудрыми, благонамеренными, глубокими или истинными они ни были, можно вмиг обратить в смехотворную чушь, добавив к ним фразу: «Как сказал он прошлой ночью в клубе “Граучо”».

Таким образом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих цепей» – как сказал прошлой ночью Карл Маркс в клубе «Граучо».

Или: «Единственное, что нужно для триумфа зла, – это чтобы хорошие люди ничего не делали» – как сказал прошлой ночью Эдмунд Бёрк в клубе «Граучо».

И так далее. «Атенеумом»{60}60
  Атенеум – основанный в 1824 году лондонский клуб, членами которого были многие прославленные люди – от Диккенса и Дарвина до Черчилля и Элиота.


[Закрыть] этот клуб, конечно, не был, но и притязаний таких не имел.

Тони Макинтош (из норфолкской семьи производителей шоколада, давшей нам – среди прочих шедевров – «Карамак» и «Кволити-стрит») был в мире лондонского хлебосольства фигурой приметной, он многие годы возглавлял в Ноттинг-Хилл популярный ресторан «192», шеф-повар коего, Алистер Литтл, стал в середине 1980‑х первейшим столичным художником сковороды и кастрюли. Макинтошу принадлежал и «Занзибар», очень симпатичное питейное заведение на Грейт-Куин-стрит, Ковент-Гарден. Именно там я научился стоять в очереди к одноместной мужской уборной. Сиденья на ее унитазе давно уж не было, крышки на бачке – тоже. Полагаю, таким способом Тони пытался отвадить наркоманов. Он хоть и был передовым и самым модным лондонским ресторатором (в этом слове нет буквы «н», сколько бы раз вам ни доводилось слышать «ресторантор»), но походил на добродушного и старомодного школьного воспытателя (а вот в последнем слове буква «ы» есть, хоть этот факт и малоизвестен), и я даже по сей день не могу с уверенностью сказать, догадывался ли он, что творилось в его заведениях. С определенностью знаю, что он был свидетелем того, как сошел с ума Кит Аллен{61}61
  Кит Аллен (р. 1953) – валлийский актер, писатель, музыкант, подростком прошел через колонию и всегда славился своей склонностью к невероятным выходкам.


[Закрыть]. Ладно, это я глупость сморозил. Мне следовало написать: «как Кит Аллен еще дальше отошел от ума». Этот одичавший валлийский смерч запрыгнул на стойку бара и начал метать бокалы и рюмки в зеркало за бутылками и дозаторами. В итоге его перестали пускать в «Занзибар», пока последний не скончался, – впрочем, всего через несколько месяцев из черепков и праха его родился «Граучо».

Согласно изначальной идее издательниц Кармен Каллил, Кэролайн Мичел и литагента Эда Виктора, клубу предстояло стать местом, где авторы и их редакторы встречаются за утренним завтраком и беседуют, сидя в удобных креслах, без помех со стороны официальной церемонности вест-эндских клубов или отвлекающего мельтешения людей в гостиничных вестибюлях и ресторанах. То была эпоха круассанов, апельсинового сока и обворожительной новизны итальянского кофе. Стоит мне подумать о тех временах, как я вспоминаю мармелад и пирожные из слоеного теста. А вот вечера… вечера в этом клубе были совсем, совсем другими. К ним мы еще вернемся.

У Тони, человека кроткого, но несколько суховатого, имелись, как и у многих его более хватких коллег, помощники – совершенно лучезарное существо по имени Мэри-Лу Старридж (ее даровитый брат снял для «Гранады» эффектное «Возвращение в Брайдсхед») и Лиам Карсон, которому предстояло стать моим близким другом. Мэри-Лу, Лиам и их коллеги, в особенности сербка Гордана, обладавшая великим обаянием и голосом что твой фабричный гудок, следили за порядком и создавали атмосферу клуба, мгновенно ставшего пользоваться ошеломляющим успехом. А природа успеха такова, что люди, в клубе не состоявшие, не делали тайны из своего презрения к нему и к его показушно претенциозным, «пронырливым» членам. На самом деле единственными, кто на моих глазах вел себя в клубе «Граучо» безобразно и неприемлемо, были гости его членов – люди, которые, ошалев от такого количества хорошо известных лиц, перебирали (во всяком случае, могли перебирать в те ранние, безрассудные времена) по части выпивки. И члены, и персонал клуба знали, как себя следует вести.

Не могу отрицать – для меня он стал своего рода оазисом. Чем большую известность я приобретал, тем труднее мне приходилось в пабах. С годами положение все усугублялось. Всегда существовало вероятие того, что кому-то захочется угостить меня выпивкой. Делалось это очень мило и приятно, однако связывало меня по ногам и рукам. Отвечая отказом, я производил впечатление сноба – заносчивого и высокомерного; а принимая угощение, на полчаса отдавал себя в распоряжение того, кто его оплачивал. Невозможно же, получив от кого-то бокал вина, удалиться в другой конец зала, напрочь забыв о дарителе. Поговорить с незнакомым человеком порой бывает приятно, но иногда хочется без помех провести время с друзьями. И потому пабы стали для меня местом запретным – кроме тех, что расположены в моем родном графстве Норфолк, жители которого обладают, похоже, врожденным пониманием того, что приставать к людям, знамениты они или нет[34]34
  В конце концов, у королевской семьи имеется дом неподалеку от моего и принцы Уильям и Гарри нередко заглядывают в один из моих любимейших пабов, так что появление в нем какого-то урода с телевидения никого там особенно не волнует (прим. СФ).


[Закрыть], неприлично.

Жаль, конечно, что людей хорошо известных поносят за «неестественность» их поведения, не позволяющую им посещать обычные места вроде баров, – что бы при этом ни подразумевалось под «естественностью». Еду я покупаю в супермаркетах, все прочее – в недорогих магазинах, и нередко люди обращаются ко мне с нелепым вопросом – бывает, что и возмущенным: «А вы-то что тут делаете?» Меня так и подмывает ответить: «В бадминтон играю / пересдаю школьный экзамен по истории / вскрываю трахею Джереми Вайна{62}62
  Джереми Вайн (р. 1965) – английский радио– и тележурналист, имеет привычку вставлять в свои программы христианские проповеди и всячески подчеркивать, что он истинно верующий и остальным тоже полагается стать таковыми поскорее.


[Закрыть]… А вы?»

Я говорил уже – в блоге, а может быть, в интервью, – что известность – вещь чудесная, чистой воды пикник. Ты мигом получаешь в модном ресторане столик, который другим приходится заказывать за неделю, или билеты на премьеры, спортивные состязания, по-настоящему интересные и волнующие мероприятия, имеешь возможность знакомиться с замечательными людьми из любых слоев общества. Однако ни один пикник не обходится без ос. Иногда эти осы не более чем досадная помеха, иногда тебе приходится хватать вещички и с воплями бежать в дом. Феллини в «Сладкой жизни» дал «светскому» фотографу имя Папараццо, напоминающее о нудно зудящем насекомом. Оса по-итальянски vespa, но это слово было уже занято{63}63
  «Vespa» – марка итальянского мотороллера.


[Закрыть]…

Конечно, папарацци могут быть докукой, особенно если ты находишься в обществе человека, никому не известного и не желающего, чтобы его фотография появилась в газетах с присовокуплением домыслов о том, кто он такой. Впрочем, сегодня все подались в папарацци, поскольку у каждого есть фотокамера, а качество их что ни год, то возрастает.

И по сей день папарацци-любители едва ли не каждую ночь дежурят у клуба «Граучо», у «Плюща», «Чилтернской пожарной станции», у «Аннабелз», на Хертфорд-стрит и у множества других «пристанищ богатых и славных». Им нужно лишь запечатлеть знаменитость блюющей, норовящей дать коллеге в морду или милующейся с неподобающим мужчиной либо женщиной, и недельная квартплата у них в кармане.

Один день из жизни клуба «Граучо»

Итак, вернемся в «Граучо». Я покажу вам один его день. На самом деле это сплав множества дней, но его, я думаю, хватит, чтобы дать вам представление о наивысших взлетах клуба – или о наинизших падениях, это как посмотреть.

Будем считать, что сейчас стоит солнечный осенний день начала 1990‑х, уже переваливший за середину. Поздним утром я встретился в баре «Граучо» с издательницей Сью Фристоун, чтобы поговорить о моей новой книге, а сейчас завтракаю с моим агентом, Лоррейн Гамильтон, и она поверх рагу из барашка сообщает мне, что продюсер по имени Марк Сэмюэльсон хочет встретиться со мной, дабы выяснить, как я отнесусь к предложению сыграть в его новом фильме Оскара Уайльда.

Взволнованный и вдохновленный одной только мыслью о такой возможности, я отправляюсь в бар, чтобы выпить бренди. У стойки сидят, ритмично постукивая ступнями по подставке для ног и нервно озираясь по сторонам, двое замечательно миловидных молодых людей. Лет двадцати с небольшим, по моим оценкам.

Я всегда считал, что «Граучо» следует быть клубом самым что ни на есть компанейским, а открытое дружелюбие должно составлять неотъемлемую часть его характера. Людям необходимо чувствовать, что им здесь рады, что они у себя дома, что никто не смотрит на них свысока, не сторонится их. Это не означает, конечно, что всякий кому не лень может влезать в их разговоры. В общем, я решаю, что этим молодым ребятам не повредит пара успокоительных слов.

– Привет, – говорю я, опускаясь на табурет рядом с ними.

Они кивают и улыбаются.

– Судя по вашему виду, вы немного озадачены, а?

– Ну, – отвечает один из них, обладатель очаровательных мышиного тона волос, – это же клуб «Граучо». О нем столько рассказывают…

– О господи, – удивляюсь я. – И что же?

– Что он, знаете… – говорит второй, волосы у него совершенно черные, а глаза темно-карие, – не для таких, как мы.

– Да ерунда, – заверяю я. – Вы производите впечатление прекрасных молодых людей, в «Граучо» таких с распростертыми объятиями принимают. Вы чем занимаетесь?

– Мы музыканты, – отвечает первый. В его выговоре присутствует прелестный пародийный намек на кокни.

– А, ну тогда все в порядке. Вы в точности те, кто нужен клубу. Я позабочусь, чтобы ваши кандидатуры утвердили в два счета. Замрите. Сейчас вернусь.

Я быстро иду в приемную и прошу – Лили, так ее звали? – дать мне две членские анкеты. И возвращаюсь, помахивая ими.

– Давайте-ка их заполним, – говорю я. – Так. «Профессия»?.. Музыканты. «Адрес»?.. Это вы сами впишете – и телефонные номера не забудьте. «Рекомендатель»?.. Это буду я. «Второй рекомендатель»?

Я окидываю бар взглядом.

– Тим! – подзываю я моего старого друга, завсегдатая «Граучо». – Иди сюда, подпиши рекомендации для этих отличных ребят. Это… простите, боюсь, имен ваших я не знаю…

– Алекс, – говорит обладатель черных волос и карих, карих глаз.

– Дэймон, – говорит тот, у которого мышиные волосы и – теперь я пригляделся к нему повнимательнее – замечательно синие, синие глаза.

– Они музыканты! – сообщаю я Тиму.

Он подписывает анкеты.

– Вы сейчас работаете над чем-то? – спрашиваю я. – У вас своя группа или что?

– Стивен, – говорит Тим, – это же Дэймон Албарн и Алекс Джеймс. «Блёр».

Мне это ни о чем не говорит.

– «Парк Лайф»?

– Да все в порядке, – говорит темноволосый Алекс и протягивает мне руку: – Большой ваш поклонник.

Рукопожатия, все выпивают по рюмочке. Я оставляю заполненные анкеты в приемной и там же сталкиваюсь с Хаки-Джо, еще одним дилером. Укромный обмен банкнот на маленькие плотные пакетики. Теперь я готов, как выражаются американцы, выйти и на медведя. Готов провести в «Граучо» вечер по полной программе.

А он набирает обороты. Дэймону приходится уйти, зато появляется Кит Аллен. С Алексом Джеймсом он уже знаком. Знакомству предстоит продолжиться и вылиться в долгую и плодотворную дружбу. Помимо всего прочего, они дали миру группу «Фэт Лес» и хитовый сингл «Виндалу», за что мир всегда будет испытывать к ним головокружительную благодарность.

О странном и удивительном Ките Аллене можно написать не одну страницу: начиная с конца 1980‑х (после его «занзибарства»), на протяжении всех 1990‑х и до середины 2000‑х Кит проводил в «Граучо» бо́льшую часть дней и ночей. Он мог быть оскорбительно грубым. «Одни люди – дерьмо, другие – полный блеск, – как-то сказал он в полный голос известному телевизионному комику. – Ты – посредственность, что еще хуже. До охерения хуже». Оправиться после такого удара очень трудно. Я два часа просидел с бедной жертвой этого нападения, стараясь убедить ее, что получить отравленную стрелу от Кита Аллена лучше, чем получить целительный бальзам от серафима, что это комплимент высшей пробы. Кит был одним из зачинателей мира альтернативной комедии, и каждый, кто пришел туда после него или, быть может, Малколма Харди[35]35
  В мире более широком известен танцем с воздушным шариком, который он исполнял голышом. Харди утонул в возрасте 55 лет и был оплакан тем, что обозначалось тогда оксюмороном: «альтернативный истеблишмент». Микрофонные его выступления были, о чем я мог бы и не упоминать, ошеломляюще несмешными, поскольку стоили ему огромных усилий. Однако сам он был человеком поразительно смешным. Вот тут и думай (прим. СФ).


[Закрыть], был в его глазах ренегатом. В «Занзибаре», а затем в «Граучо» я месяцами уклонялся от знакомства с Китом. В один прекрасный день он подошел с выпивкой к моему столику, сел и объявил, что я – великий артист. До крайности неудобно. Едва ли не каждому, кого я любил и кем любовался, он говорил, что они законченные дрочилы, а все их потуги – дерьмо и его производные. Как прикажете принять комплимент от такого кошмара? Естественно, я, трусливо поджав хвост, принял его с благодарностью, и мы подружились, хоть я и продолжал побаиваться Кита. Грифф Рис Джонс{64}64
  Грифф Рис Джонс (р. 1953) – английский комик, лауреат Премии Лоуренса Оливье за лучшее комедийное шоу.


[Закрыть], человек образцовой силы и храбрости, однажды признался мне, что боится Кита до полусмерти. Их сблизил покер, которому они отдавали в «Граучо» долгие вечера. Грифф – человек непьющий и правильный (если не считать покер пороком), и то, что Кит принял его, следует полагать в высшей степени лестным.

Почему кто-то может хотеть понравиться человеку столь неотесанному, грубому, неуправляемому и устрашающему? – можете удивиться вы. Харизма, надо думать. Прославившийся своими любовными похождениями, а теперь и успехом детей (сын Альфи сыграл Грейджоя в «Игре престолов», дочь Лили пишет и поет песни), Кит отличается веселостью и смелостью, которые не могут не притягивать людей более осторожных и буржуазных – вроде меня. И что бы ни говорили ваши инстинкты, могу вас уверить: он очень верный и щедрый друг, на которого можно положиться в любой беде.

Мы решаем подняться в бильярдную. О, часы, часы, часы и часы, которые я в ней провел. Я обзавелся разнообразной оснасткой. Устройством для выставления шаров. Рестами, спайдерами и удлинителями кия. Мелом. Кий у меня был из наилучшего английского ясеня. Таких редко хватает больше чем на две недели – потом они ломаются или их крадут. Бильярдная в клубе была маленькая, полноразмерный стол помещался в ней еле-еле. Ради нанесения некоторых ударов приходилось чуть ли не открывать окно. Если ты хотел ударить по шару с той или другой стороны синей лузы, тебе приходилось просить всех присутствующих присесть на корточки и тянуться над ними вправо или влево. Кокс, бильярд, водка, курево, разговоры.

Кто-то, спотыкаясь, ковыляет к нам по лестнице. Появляется молодой человек, круглолицый, с кустистыми бровями.

– Все вы – клепаные дрочилы, – с порога объявляет он. – А ты… – он тычет пальцем в Алекса, – где этот лысый индус?

Алекс сонно улыбается.

– Долдоны. Вам друг у друга и леденца-то не выиграть!

Странный пришелец хватает мой кий.

– Ты, – сообщает он мне, – голубой задрот.

– Верно, – говорю я. – В самую точку. Голубой задрот. Надо записать.

– Заткнись! – орет он, замахиваясь кием. Толстый конец кия врезается в потолок. Сыплется пыль.

Он роняет кий и бросается обратно к лестнице.

– Ну-ну, – говорю я. – Кто это, черт подери, такой?

Кит, взяв фломастер, залезает на стул.

– Одуреть можно, Стивен. Ты хоть кого-нибудь знаешь? Лиам Галлахер.

Он обводит кружком вмятину в штукатурке и приписывает рядом: «Метка мудака».

– «Оазис»! – восклицает Алекс. – Дурацкая шарашка, мы бацаем лучше.

– О, – выдавливаю я. – Ага. Ну да. Оазис. Понятно.

Ничего мне не понятно.

День переходит в вечер. Все новые люди, в том числе и множество особ, пользующихся дурной славой, – они никогда не могут купить или просто не покупают собственного припаса – появляются в бильярдной, чтобы окинуть тоскливым взглядом нас, со все возрастающей непринужденностью перепархивающих от стола к сортиру и обратно, неприметно выдувая из ноздрей остатки порошка. Неприметное посапыванье кокаиниста сильно смахивает на трубный рев слона и никого обмануть не способно – кроме него (или нее) самого. Так человек, напившийся виски, сует в рот мятную конфетку, или тот, кто испортил воздух, бросает полные подозрения взгляды на окружающих. Пустое притворство, кого оно может обмануть?

По-щенячьи просительные глаза халявщиков расстраивают меня. Кит, как обычно, игнорирует их. В бильярдную приходит, чтобы составить мне компанию в парной игре, Лиам Карсон.

Всего день назад я имел возможность понаблюдать за Лиамом в деле. Повседневное управление таким клубом, как «Граучо», требует решения проблем самых неожиданных. Как обходиться с печально известным завсегдатаем богемного Сохо Дэном Фарсоном, когда он, пьяный, тащит проститутку мужеска пола к спальням наверху клуба? С блевотиной в самых неожиданных местах? С забывшими о скромности нюхачами, которые, подрывая нашу репутацию, сооружают дорожки прямо на обеденном столе? С лишившимися тормозов кутилами, которые полагают, что клуб доступен всем желающим, и рвутся в него после закрытия пабов («Граучо» владел лицензией на продажу спиртного до двух часов ночи)? Лиам обходится спокойно. Под его мирным, отчасти рыхловатым обличием кроется стальная ирландская решительность. Он – ученик легендарного Питера Лангэна, отца всех лучших лондонских рестораторов. Питер родил Лиама. Питер родил также Джереми Кинга и Криса Корбина, давших нам «Ле Каприс», породил «Айви», «Дж. Шики», «Уолсли», «Делоне», «Колбертс», «Пивную Зеделя», «Скоттс», группу ресторанов Марка Хикса и т. д. и т. п. Все, чем может гордиться лондонская индустрия гостеприимства, по прямой линии происходит от Лангэна.

Итак, прошлой ночью я сидел в заднем углу пивного зала «Граучо», болтая с Лиамом и потягивая водку с тоником «стройная талия»[36]36
  Так он, во всяком случае, назывался, однако толстеть мне нисколько не мешал (прим. СФ).


[Закрыть]. Лиам ублажал себя бокалом шардоне – в ту пору этот виноград и это вино еще не подверглись осмеянию, не были сочтены старомодными и не уступили место «Совиньон-Блан». Лиам был алкоголиком из тех, что полагают, будто вино можно пить ведрами, это ничего не значит. В счет идут только крепкие напитки. Наш разговор прерывает прибежавшая из приемной раскрасневшаяся девушка.

– Лиам, там какой-то жуткий оборванец пришел. В старом замызганном плаще, стоит, руки в карманах, и смотрит перед собой. Что нам делать?

Лиам неторопливо встает:

– Не волнуйся, дорогая. Сейчас разберемся.

– О, а можно я с тобой пойду?

Я еще не видел, как Лиам управляется с незваными гостями. Знаю, конечно, что грозить им и гадости говорить он не станет. Лиам человек добрый. А кроме того, одна из его задач – избегать скандалов.

В Сохо, где люди светские, знаменитые и преуспевающие обедают, выпивают и вообще процветают в такой близи к параллельному миру нужды, проституции и невзгод, типчики вроде меня испытывают горькую отрыжку либерального стыда, смущения и вины (от чего никому лучше не становится), это своего рода социальный кислотный рефлюкс – цена, которую мы платим за то, что ведем слишком приятную жизнь. Беднякам, должен сказать, от этого ни жарко ни холодно, они предпочли бы получать от нас деньги, а не извинения, сопровождающиеся румянцем стыда и заламыванием рук.

Я следую за Лиамом, уже открывающим дверь, которая ведет из бара в приемную. Рядом со мной идет испуганная девушка, ей так же, как и мне, не терпится увидеть, как Лиам обойдется с «оборванцем», – словечко из детства, но чем его заменить? Бомж? Хобо? Перекати-поле? Это все как-то по-американски звучит.

Оборванец стоит спиной к нам, я вижу великоватый ему плотный плащ, в карманы которого засунуты его кулаки. Как только он оборачивается, Лиам радушно протягивает ему руку:

– Добро пожаловать, мистер Пачино. Чем можем быть полезны?

Девушка тихо тает рядом со мной, обращаясь в лужу. Понять ее ошибку нетрудно. Глаза великого актера сильно походят, если воспользоваться старинным выражением, на дырки, прописанные в снегу. На щеках щетина, «прикид» не из лучших. Возможно, вероятно даже, что он вживается в какую-то новую роль. Думаю, это было еще до его проекта, посвященного Ричарду III, но, может быть, Аль Пачино тогда уже думал о нем.