Текст книги "Неуютная ферма"

Автор книги: Стелла Гиббонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9

Когда она вошла, предполагаемый мистер Клоп поднял голову и радостно оживился. На столе перед ним лежали книги и листы бумаги, на которых он деловито строчил.

Вот тут Флора рассердилась по-настоящему. Как будто ей мало пришлось вытерпеть за сегодняшний вечер – не хватало теперь только слушать умные разговоры! Она сочла, что сейчас может позволить себе сознательную грубость, на которую имеет право лишь человек, чьи манеры в остальное время безупречны, поэтому села спиной к мистеру Клопу, взяла разрисованное гномиками меню и постаралась ни о чем дурном не думать…

Официантка в длинном ситцевом платье с неглажеными оборками принесла кофе, галеты и апельсин, который Флора посыпала сахаром и теперь медленно ела ложечкой. Официантка предупредила, что они закрыты, но, поскольку это не мешало Флоре сидеть за столиком, пить кофе и есть апельсин, та просто кивнула: мол, закрыты, и хорошо.

Она уже принялась за четвертую галету, когда ощутила, что сзади кто-то приближается, и не успела опомниться, как услышала голос над самым ухом:

– Здравствуйте, Флора Пост. Верите ли вы, что у женщин есть душа?

Мистер Клоп стоял за ее стулом и смотрел сверху вниз с выражением дерзкой загадочности.

Флора не удивилась вопросу. Она знала, что интеллектуалы, как Двуцветный Питон, Скалистый Змей у мистера Киплинга, всегда говорят вот так. Поэтому она ответила приятным голосом, но чистосердечно:

– Я этим совершенно не интересуюсь.

Мистер Клоп коротко и довольно хохотнул. Флора зачерпнула ложкой еще немного апельсинового сока, гадая, что в ее словах так понравилось мистеру Клопу.

– Не интересуетесь? Славная девочка… Главное, оставайтесь со мной откровенны и все у нас будет хорошо. Кстати, меня тоже не интересует, есть ли у них душа. Тело куда важнее. Можно я сяду? Вы же меня помните? Мы встречались у Полсветтов в октябре. Вы же не считаете, что я назойлив? Полсветты сказали, что вы здесь, и я все гадал, не столкнемся ли мы случайно. Вы близко знаете Билли Полсветт? Очаровательная женщина… такая простая и веселая, с настоящим талантом к дружбе. Он тоже славный малый… педераст, конечно, но все равно славный. Какой аппетитный у вас апельсин! Я, наверное, тоже себе закажу. Обожаю есть их ложкой! Можно я сюда сяду?

– Да, – ответила Флора, понимая, что спасения нет.

Мистер Клоп сел и, обернувшись, подозвал официантку. Та уведомила его, что они закрыты.

– Слегка беспардонно, а? – рассмеялся мистер Клоп, косясь на Флору. – Послушай, милочка, да какая разница? Просто принеси мне апельсин и сахар.

Официантка ушла, и мистер Клоп смог вновь сосредоточиться на Флоре. Он поставил локти на стол, уперся подбородком в ладони и устремил на нее немигающий взгляд. Поскольку она продолжала спокойно есть, ему пришлось сделать первый ход, а именно произнести: «Итак?» (У Флоры упало сердце: она узнала гамбит, к которому прибегают интеллектуалы, решившие в тебя влюбиться.)

– Вы ведь пишете книгу? – торопливо спросила она. – Помню, миссис Полсветт мне говорила. О жизни Брануэлла Бронте, да?

(Флора сочла за лучшее использовать сведения, полученные от миссис Каин, хозяйки «Висельника», и скрыть тот факт, что с миссис Полсветт, протеже миссис Смайли, она встречалась лишь раз и нашла ту чрезвычайно занудной.)

– О да, отличная будет книга, – объявил мистер Клоп. – Психологическое исследование, разумеется. Я добыл кучу нового материала, включая три письма, которые он написал в Ирландию старухе-тетке, миссис Пранти, в период своей работы над «Грозовым перевалом».

Он ждал, что Флора рассмеется или уставится на него ошарашенно, однако ее вежливо-заинтересованное выражение не изменилось, так что пришлось объяснять дальше.

– Понимаете, очевидно, что книгу написала не Эмили. Женщина так не могла… там ясно видна мужская рука… Я разработал теорию касательно его пристрастия к спиртному и выяснил, что он не был алкоголиком. Он был величайший гений, второй Чаттертон[23]23
  Имеется в виду Томас Чаттертон (1752–1770) – английский поэт, покончивший с собой в восемнадцать лет (как считалось, потому что его затравили критики).


[Закрыть], и сестры его за это ненавидели.

– Мне казалось, все современники пишут, что сестры его очень любили, – сказала Флора. Такой разговор ее вполне устраивал – лишь бы мистер Клоп не свернул на что-нибудь более личное.

– Знаю, знаю. Но они притворялись. Сестры сгорали от черной зависти к гениальному брату, однако не выказывали ее, чтобы тот не уехал в Лондон вместе с рукописями. Это испортило бы их маленькую игру.

– Какую игру? – спросила Флора, силясь вообразить Шарлотту, Эмили и Энн за какой-нибудь игрой.

– Выдать его рукописи за свои, разумеется. Сестрам нужно было держать Брануэлла при себе, чтобы красть его романы, продавать их издателю как свои, а на вырученные деньги покупать джин.

– Для кого? Для Брануэлла?

– Нет, для себя. Они все были горькие пьяницы, причем Энн – особенно. Брануэлл, обожавший ее, делал вид, будто напивается в «Черном быке», и таким образом добывал джин для младшей сестры. Ему пришлось – один бог ведает, какими трудами – создать себе репутацию талантливого и беспутного гуляки. Трактирщик гордился, что молодой мистер Бронте просиживает все вечера в его заведении (это привлекало посетителей), и отпускал тому джин в кредит – столько, сколько хотела Энн. Брануэлл, работая тайно по двенадцать часов в сутки, тем временем писал «Шерли», «Городок» и, разумеется, «Грозовой перевал». Все это я смог доказать на основании трех его писем к миссис Пранти.

– А что, в этих письмах он говорит, что пишет «Грозовой перевал»? – спросила Флора, зачарованная рассказом.

– Нет, конечно, – отвечал мистер Клоп. – Взгляните на вопрос, как взглянул бы на него психолог. Человек по пятнадцать часов в сутки пишет грандиозный шедевр, поглощающий всю его энергию. У него почти не остается времени на сон и еду. Он как мотор, приводимый в движение собственной демонической живой силой. Все его существо сосредоточено на том, чтобы завершить книгу. Из последних сил он пишет старой тетушке в Ирландию. А теперь вопрос: как по-вашему, станет ли он упоминать в письме работу над книгой?

– По-моему, да, – сказала Флора.

Мистер Клоп затряс головой:

– Нет, нет, нет! Конечно, не станет! Он хочет на время отключиться от работы, от маниакальной одержимости, которая пожирает все его жизненные силы. Конечно, он не будет говорить о ней никому – и даже тетушке.

– А почему «даже»? Он был настолько привязан к своей тете?

– Она была страстью его жизни, – просто и торжественно проговорил мистер Клоп. – Судите сами. Он никогда ее не видел. Она совсем не походила на тех угловатых некрасивых женщин, которые его окружали. Она олицетворяла загадку… женское начало… вечный непостижимый и недосягаемый икс. Разумеется, его тяга к ней была извращенной, но потому и более сильной. И от этого хрупкого, невероятно тонкого чувства юноши к старухе нам остались лишь три коротких письма. Ничего более.

– Так она на них не ответила?

– Если и ответила, письма утрачены. Однако и его писем к ней довольно. Это миниатюрные шедевры подавленной страсти. Почти каждая фраза в них – ласковый вопрос. Брануэлл спрашивает тетушку, как ее ревматизм… оправился ли ее кот, Тоби, «от лихорадки»… и какая сейчас погода в Дерри-даун-дерри… вот в Хауорте не очень… и как поживает кузина Марта. Всего три слова – но какое литературное мастерство! Мы так и видим эту Марту, ее высокие ирландские скулы, мягкие черные волосы, чувственные алые губки… Брануэллу нет дела, что сейчас в Лондоне герцог и Пальмерстон сражаются из-за хлебных законов[24]24
  Хлебные законы – законы о налоге на ввозимое зерно, действовавшие в Англии с 1815 по 1846 г., источник нескончаемых политических баталий, отставок в правительстве и внутрипартийных расколов. «Герцог» – герцог Веллингтон (1769–1852), великий полководец и премьер-министр Великобритании с 1828 по 1830 г., затем влиятельный член палаты лордов. Лорд Пальмерстон (1784–1865) – премьер-министр с 1855 по 1865 г., а до того – министр иностранных дел.


[Закрыть]… ему куда важнее здоровье и благополучие тети Пранти.

Мистер Клоп сделал паузу и подкрепил силы ложечкой апельсинового сока. Флора сидела и размышляла над услышанным. По ее наблюдениям гении не пишут старым тетушкам в качестве отдыха от трудов; обычно эта обязанность ложится на сестер или на жен гениев. Ей подумалось, что скорее всего тетушкам писали Шарлотта, Эмили и Энн, но однажды утром они решили, что сейчас очередь Брануэлла отвечать тете Пранти, и не отставали от него, пока он не составил три письма, которые потом были отправлены через аккуратно рассчитанные промежутки времени.

Она взглянула на часы.

Было половина девятого. Флора гадала, когда «Дрожащие братья» выйдут из собачьей конуры. Пока они не подавали виду, что намерены расходиться. Из конуры доносилось громкое пение; по временам оно умолкало – видимо, братья дрожали. Флора подавила зевок. Ее клонило в сон.

– Как вы назовете книгу?

Она знала, что интеллектуалы подолгу обсуждают названия своих книг. Особенно важно правильно назвать биографию. Язвительное жизнеописание Томаса Карлейля, озаглавленное «Викторианские заметки», в прошлом году легло в магазинах мертвым грузом, поскольку все решили, что это скучные мемуары, а вот «Аромат чистоты» – нудную историю канализации с 1840 по 1873 год – расхватали как горячие пирожки, думая, что это разоблачение викторианской морали.

– Я не могу выбрать между двумя вариантами: «Козел отпущения. О жизни и творчестве Брануэлла Бронте» и «Барс некий дивный. О жизни и творчестве Брануэлла Бронте». Помните: «как барс в роскошном царственном движенье, дух некий дивный»?

Флора и впрямь помнила. Цитата была из «Адонаиса» Шелли. У почти всеобщего образования есть большой недостаток: кто попало знает твоих любимых авторов. Крайне неприятное чувство: как будто видишь свой домашний халат на пьяном незнакомце.

– Вам как больше нравится? – спросил мистер Клоп.

– «Барс некий дивный», – без колебаний отвечала Флора – не потому, что это название ей нравилось больше, а потому что, замнись она хоть на мгновение, последовало бы долгое и скучное обсуждение.

– Вот как… Занятно. Мне тоже. Тут есть что-то дикое, не правда ли? Я хочу сказать, наводит на мысль о диком звере, посаженном на цепь. А то, что у Брануэлла были рыжие волосы, развивает аналогию – вполне подходящий окрас. В книге я постоянно называю его огненным барсом. Разумеется, тут есть символический подтекст…

«Обо всем-то он позаботился», – подумала Флора.

– Барса, как и льва, узнают по когтям, и так же мы в конце концов узнали Брануэлла. Пусть он взял на себя алкоголизм сестер, пусть из какой-то извращенной жертвенности позволил им присвоить свои творения, острые когти своего гения он спрятать не сумел – они рвут и цепляют нам душу. Сегодня ни один думающий человек в Европе не верит, что «Перевал» написала Эмили.

Флора доела последнюю галету, которую долго приберегала, и теперь с надеждой поглядывала на собачью конуру. Гимн, который пели сейчас, мелодией походил на те гимны, которые звучат перед окончанием службы.

Рассказывая о своей книге, мистер Клоп смотрел на нее очень пристально, поэтому Флора не удивилась, когда он спросил резко:

– Как вы насчет прогулок?

Теперь Флора еще сильнее хотела, чтобы дверь собачьей конуры отворилась и Амос, как грозный ангел, пришел ей на выручку. Если сказать, что она обожает прогулки, мистер Клоп заставит ее отмахать десять миль под дождем, а сам будет все это время безостановочно вещать про секс, а если вяло проговорить, что любит, но недолгие, он усадит ее на мокрый перелаз через изгородь и попытается поцеловать. Однако и ответ «терпеть их не могу» не годится: либо мистер Клоп заподозрит, что она подозревает его в желании ее поцеловать, либо затащит в какую-нибудь гнусную чайную, где будет вещать про секс и поминутно спрашивать, как ей это нравится.

Спасения не было, разве что вскочить и выбежать на улицу.

Однако этого не потребовалось, поскольку мистер Клоп, не дождавшись ответа, перешел к следующему пункту программы:

– Я подумал, мы могли бы погулять вместе, если вы не против. Должен признаться, я довольно слаб… вот здесь.

И он с коротким смешком указал на левую сторону своей груди.

– Тогда лучше отложить прогулку до хорошей погоды, – с милой улыбкой отвечала Флора. – Если вы простудитесь, то не сможете работать, а раз у вас слабые легкие, лучше поберечься.

Судя по выражению лица, мистер Клоп много бы отдал, чтобы не услышать этих слов. У него уже была заготовлена фраза: «Понимаете, Флора, я всей душой ненавижу ханжеские условности и предпочитаю все говорить прямо…»

Однако мистер Клоп не привык беседовать с такими чистенькими и аккуратными девушками, как Флора, и это выбивало его из колеи, поэтому он пробормотал только: «Да… да, конечно» – и метнул в нее быстрый взгляд.

Флора задумчиво натягивала перчатки, глядя на «Дрожащих братьев», которые потянулись наконец из дверей молельного дома. Она боялась пропустить Амоса.

Мистер Клоп резко встал, сунул руки в карманы и уставился на нее сверху вниз.

– Вы тут с кем-нибудь? – спросил он.

– Мой кузен проповедует в церкви «Дрожащих братьев» через улицу. Он отвезет меня домой.

Мистер Клоп пробормотал: «Надо же, как занятно» – и добавил:

– Я думал, мы могли бы пройтись.

– До фермы семь миль, а мои туфли не годятся для долгих прогулок, – твердо ответила Флора.

Мистер Клоп иронически улыбнулся и пробормотал: «Шах королю!», однако Флора уже видела Амоса и знала, что спасение близко, поэтому ее не тревожило, кому шах.

– Мне пора, – вежливо промолвила она. – Кузен меня ищет. До свидания, и спасибо большое, что рассказали про свою книгу. Это было очень интересно. Может, когда-нибудь еще увидимся…

Последние слова неосторожно вырвались у нее по привычке, и мистер Клоп поспешил за них ухватиться. Он с жаром сказал, что увидеться будет замечательно.

– Я дам вам мою карточку. – И он вытащил большую засаленную визитную карточку, которую Флора без всякого желания спрятала в сумку.

– Должен предостеречь, – добавил мистер Клоп. – Я мрачный нелюдим. Никто меня не любит. Я как ребенок, которого так часто били по рукам, что он избегает рукопожатий. Однако если вы копнете чуть глубже…

Флоре совершенно не хотелось копать глубже, однако она улыбкой поблагодарила его за карточку и торопливо зашагала к Амосу, стоящему посреди улицы.

При виде Флоры тот попятился и, указав на нее пальцем, провозгласил:

– Любодейка!

– Нет, нет, кузен Амос! – Обвинение было тем обиднее, что мистер Клоп не вызывал у нее ничего, кроме гадливости. – Мы просто встречались в Лондоне у общих знакомых.

– Все одно… и даже хуже, раз он из Лондона, города сатаны, – мрачно произнес Амос.

Впрочем, чувствовалось, что это скорее формальность, чем подлинные его чувства. На обратном пути Амос не развивал темы и вообще по большей части молчал, только заметил, что его проповедь произвела на братьев большое действие и Флора много пропустила, не оставшись на дрожание.

Флора ответила, что понимает, но его красноречие оказалось чересчур сильным для ее слабого и грешного духа. Затем она твердо добавила, что ему непременно надо подумать о фордовском автофургоне, на что Амос тяжело вздохнул и сказал, что она – дьявол, посланный его искушать.

Однако семя было брошено. Ее кампания продвигалась успешно.

Уже у себя в спальне, глядя на карточку мистера Клопа при свече, Флора обнаружила, что он не мистер Клоп, а Мейстерклопф и живет на Шарлотт-стрит. Оба открытия ее не обрадовали, однако позади был долгий, богатый событиями день, так что в ту ночь она спала крепко и без сновидений.

Глава 10

Шла третья неделя марта. В сеголетках пробуждали и бродили жизненные соки. На живохлебке набрякли почки. Брюквенная страда закончилась, свекольная еще не началась, а значит, у Иеремии, Урка, Амоса, Сельдерея, Кипрея, Ездры, Анании, Азарии и четверых работников, не связанных со Скоткраддерами родством, появилось довольно много свободного времени. Для Сифа, напротив, наступила самая жаркая пора. Адам в овине тетешкал новорожденных ягнят. Рувим готовил поля к следующей страде; он всегда трудился без отдыха и срока. Однако остальные Скоткраддеры были близки к точке кипения.

Флора плела сразу несколько интриг. Только человек вполне искренний и чистый, которому всякие козни обычно скучны, способен оценить всю прелесть интриги, когда берется за нее в первый раз. Когда их много и есть опасность запутаться, удовольствия еще больше.

Разумеется, не все интриги развивались одинаково удачно. Идея научить Адама мыть посуду щеточкой, а не скоблить терновым сучком, полностью провалилась.

Однажды, когда Адам после завтрака вошел на кухню, Флора сказала ему:

– Вот вам щеточка, я купила ее в Воплинге. Правда удобная? Попробуйте и убедитесь.

В первую минуту казалось, что сейчас Адам вырвет щеточку из ее рук, однако выражение ярости на его лице постепенно сменилось каким-то другим, более загадочным.

Щеточка и впрямь была премилая: деревянная ручка с небольшим сужением ближе к концу, чтобы удобнее держать, и головка из мягких белых волокон, не спутанных, как у почти всех кухонных мочалок, а висящих свободно. Трогательнее же всего выглядела алая веревочка с петелькой для подвески, привязанная на сужении рукоятки.

Адам осторожно тронул щеточку пальцем.

– Она теперь моя?

– Да, конечно. Ваша собственная. Берите.

Адам бережно взял щеточку и замер. Его глаза подернулись дымкой, как незрячие атлантические озерца перед бурей. Узловатые пальцы сомкнулись на рукоятке.

– Моя… она моя, – бормотал он. – Ни кола ни двора, а щеточка моя!.. Моя щеточка!

Он вытащил терновую веточку, заменявшую ему пуговицу на рубахе, и вставил на ее место щеточку, затем подумал и вернул все обратно.

– Моя щеточка! – Старик смотрел на нее, как во сне.

– Да. Это чтобы щигрить миски, – твердо сказала Флора, предчувствуя новую опасность.

– Ну уж нет! – возмутился Адам. – Разве можно щигрить старые миски такой красотой! Я уж терновыми веточками обойдусь. А мою щеточку буду держать в коровне, рядом с нашей Неумехой и нашей Нескладехой.

– Они могут ее съесть, – заметила Флора.

– Верно ты говоришь, дочь Роберта Поста. Ладно, повешу ее на красной веревочке над раковиной. Не стану я кунать мою милую щеточку в грязную посудную воду. Щеточка моя ненаглядная, краше, чем майский день.

И, прошаркав через кухню, он аккуратно подвесил щеточку над раковиной и замер, любуясь. Флора, кипя праведной досадой, отправилась на прогулку.

Ее часто подбадривали письма от лондонских друзей. Миссис Смайли была сейчас в Египте, но писала регулярно. За границей, в жарком климате, она носила белые платья, разговаривала мало, а все мужчины в гостинице в нее влюблялись. Чарлз тоже писал в ответ на короткие послания Флоры. В сжатых фразах на двух сторонах листа голубой почтовой бумаги она излагала обстоятельства своей жизни; Чарлз писал о погоде в Хартфордшире и передавал приветы от своей матери. Было в его письмах и кое-что еще, очень для Флоры приятное; она ждала их с нетерпением. Еще писала Джулия, коллекционировавшая книги про гангстеров, Клод Харт-Харрис и другие члены ее компании, так что даже здесь, в глуши, она не чувствовала себя одинокой.

Иногда, прогуливаясь в холмах, она видела Эльфину: легкую фигурку с контурами гуттаперчевого мальчика-хориста кисти Боттичелли на фоне бледного весеннего неба. Эльфина сторонилась Флоры, что той было очень не с руки: она хотела дать девушке несколько тактичных советов касательно Ричарда Кречетт-Лорнетта.

Адам поделился с Флорой своими страхами касательно Эльфины скорее всего бессознательно: он доил корову и бормотал себе под нос, а Флора стояла рядом и все слышала.

– Заглядывает в окна Откутюр-Холла, смотрит на этого молодого фуфыря, мастера Ричарда, – бормотал Адам (он произносил «Откутюр-Холл» как «Окотень-Холл»).

Что-то земляное, темное, узловатое, словно побеги черевики, пробивающиеся сквозь влажную почву, прозвучало сейчас в голосе старика, отголоски чего-то давнего и позабытого.

– Это молодой сквайр? – спросила Флора как будто между делом. Ей хотелось докопаться до сути вопроса, но при этом не выдать свой интерес.

– Да, чтоб ему пусто было, блудливому молокососу!

В голосе старика клокотал гнев, но сквозь гнев проступали очертания другого, потаенного чувства: ясноглазое вникание в духовитую науку скотного двора, намек на простые вожделения курятника и утиного пруда, сочный, бесстыдный интерес к извечной драме, в которой мужчина слепо атакует, а женщина неизбежно покоряется.

Флоре стало немного гадко, однако, если она хотела навести в «Кручине» порядок, надо было расспрашивать дальше.

Заранее зная ответ, она спросила, когда молодые поженятся. Адам издал громкий непривычный звук, в котором Флора с трудом угадала горький смешок.

– Когда на живохлебке созреют яблоки, тогда и похоть купит себе подвенечный наряд, – с нажимом отвечал старик.

Флора скорбно кивнула, хотя при этом подумала, что Адам наверняка сгущает краски. Вероятно, Ричард Кречетт-Лорнетт питает к Эльфине лишь умеренную симпатию, и мысль о том, чего страшится Адам, ему и в голову не приходила. А если и приходила, он немедленно ее оттуда выкинул.

Флора знала английскую сельскую знать. Помещики – люди простые и терпеть не могут любых сложностей. Поэзия (Флора не сомневалась, что Эльфина пишет стихи) вгоняет их в сон. Они предпочитают собеседниц, которые произносят по одной фразе в двадцать минут. Им по душе отлично выдрессированные собаки, хорошо одетые девушки и погода, благоприятная для охоты. Маловероятно, что Ричард Кречетт-Лорнетт планирует соблазнить и бросить Эльфину. Однако еще менее вероятно, что он хочет на ней жениться. Ее экстравагантные наряды, прическа и поведение начисто это исключают. Такая мысль просто не могла прийти ему в голову, куда мысли вообще заглядывают нечасто.

«И если я ничего не предприму, – подумала Флора, – то Эльфина останется у меня на шее. И уж точно никто не захочет на ней жениться, пока она расхаживает в своих балахонах. Если, конечно, я не сведу ее с мистером Клопом».

Однако мистер Клоп был по крайней мере временно влюблен в саму Флору, что составляло еще одно препятствие. Да и стоит ли бросать Эльфину, совершенно неподготовленную, на съедение львам и львицам из Блумсбери и с Шарлотт-стрит, этим писателям и писательницам, которые меняют мужей и жен раз в две недели самым свободомыслящим образом? Они всегда напоминали Флоре пирующих селян, изображенных на вазах в рассказе Диккенса: «у каждого – видимо как знак их безудержного веселья и полной свободы – одна нога поднята вверх под самым необычным углом»[25]25
  Ч. Диккенс. Очерки Бата. Глава «Лавка ростовщика».


[Закрыть]. Как им, наверное, обидно всякий раз обнаруживать, что новая любовь – точная копия предыдущей. Все равно как на скучной вечеринке брать один воздушный шарик за другим и видеть, что они все одинаково дырявые и не надуваются.

Нет, Эльфину нельзя отправлять на Шарлотт-стрит. Ее надо привести в приличный вид и выдать за Ричарда.

Итак, прогуливаясь по холмам, Флора продолжала выискивать глазами Эльфину.

Тетя Ада Мрак сидела у себя в комнате на втором этаже… одна.

В ее одиночестве чудилось что-то почти символическое. Она была сердцевиной, центром, фокальной точкой дома, а вы когда-нибудь слышали про два центра у одного предмета? Вот то-то же. И все же все волны страстей, желаний, ревности и вожделений, прокатывающие по дому, сходились здесь, в этой старухе. Она ощущала себя сердцевиной фермы… бесконечно, необратимо одинокой.

Слабеющие весенние ветра овевали старый дом. Мысли старухи теснились в жарко натопленной комнате… Ты не хочешь видеть племянницу… не хочешь подпускать ее к себе…

Придумать какой-нибудь предлог. Она здесь уже месяц и до сих пор тебя не видела. Она находит это странным, намекает, что желала бы с тобой встретиться. Нет, ни за что… Ты чувствуешь… при мысли о ней ты чувствуешь что-то странное. Ты не разрешишь ей сюда войти. Твои мысли медленно кружат по комнате, словно звери, трущиеся о дремотные стены. А на свободе ветры дремотными зверями трутся о стены. Мысли и ветры равно дремотны. Как утомителен теплый ветер ранней весны…

Когда ты была совсем маленькой – такой маленькой, что самый легкий ветерок раздувал твою юбочку с кринолином и набрасывал ее тебе на голову, ты увидела в сарае нечто мерзкое.

Ты запомнила это на всю жизнь.

Ты ничего не сказала маменьке… ты и сейчас помнишь запах бетелевого ореха, которым каждый день натирали ее туфли… но увиденное навсегда осталось в твоей памяти.

И оно… изменило тебя. То, что ты увидела в дровяном сарае, превратило твой брак в нескончаемый кошмар.

Почему-то ты никогда не задумывалась, каково приходилось твоему мужу.

Вот почему ты рожала детей с отвращением. Вот почему и сейчас, в семьдесят девять, при виде велосипеда, проезжающего под окном, у тебя все внутри обрывается… ты видела это в велосипедном сарае, что-то ужасное, когда была совсем маленькой.

Вот почему ты сидишь у себя в комнате – вот уже двадцать лет, с тех пор как Юдифь вышла замуж и ее муж поселился на ферме. Ты сбежала от огромного пугающего мира в эти четыре стены, о которые твои мысли трутся, как сонные яки. Да, именно так. Яки. В точности как яки.

Мир вокруг полон лодочных сараев, где может случиться ужасное. А здесь ничего произойти не может. Ты об этом позаботишься. Никто из твоих внуков не должен уходить с фермы. Юдифь не должна уходить. Амос не должен уходить. Сельдерей не должен уходить. Урк не должен уходить. Сиф не должен уходить. Иеремия не должен уходить. Ездра не должен уходить. Анания и Азария не должны уходить. Кипрей может уходить иногда, поскольку он каждое субботнее утро кладет выручку от фермы в Пивтаунский банк, но остальным уходить нельзя.

Никто из них не должен уходить в большой гнусный мир, полный сенных сараев, в которых творятся мерзости, пугающие маленьких девочек.

Они все у тебя вот здесь. Ты сжимаешь старую морщинистую руку в кулак и тихо смеешься. Ты держишь их в горсти, как Господь держал Израиль. Ни у кого из них нет собственных денег – только то, что даешь ты. Ты даешь Иеремии, Урку, Сельдерею, Анании, Азарии и Ездре по десять пенсов в неделю на карманные расходы. Кипрей получает шиллинг на автобус в Пивтаун и обратно. Они все у тебя под каблуком. Они – твоя умывальная чаша, на них ты простираешь сапог свой.

Даже Сиф, твой любимец, последний и самый пригожий из твоих внуков, у тебя в старческой горсти. Он получает в неделю шиллинг и шесть пенсов на карманные расходы. Амос не получает ничего. Юдифь не получает ничего.

Как похожи на яков твои дремотные мысли! Они медленно кружат в полутемной комнате. Зимняя округа, раскрывающаяся под натиском весны, назойливо стучит в окна.

Ты живешь от одного вида еды до другого (понедельник – свинина, вторник – говядина, среда – жареные колбаски, четверг – баранина, пятница – телятина, суббота – курятина, воскресенье – отбивная на косточке). Однажды… ты такая старая… как все упомнить… ты пролила на себя суп… ты хныкала… другой раз Юдифь принесла тебе на завтрак почки, они были чересчур горячие, и ты обожгла язык… День идет за днем, месяц за месяцем, год за годом… Ты… ферма «Кручина»…

Иногда к тебе заходит Урк, твой внучатый пасынок, и говорит, что ферма гниет и рушится.

Не важно. Скоткраддеры живут в «Кручине», сколько она стоит.

Да, пусть гниет. Не бывает ферм без сараев, сарайчиков, сараюшек (лодочных, дровяных, сенных и велосипедных), а там, где есть сараи, все неизбежно гниет… К тому же ты два раза в неделю проверяешь все амбарные книги и знаешь, что дела на ферме идут совсем неплохо… Так или иначе, ты здесь, и они все рядом, при тебе.

Ты говоришь им, что безумна. Ты сошла с ума, когда увидела нечто мерзкое в сарае, годы и годы назад. Если кто-нибудь отсюда уедет, твое безумие обострится. При любом намеке, что кто-то хочет уйти с фермы, у тебя случается приступ. Это неприятно, но с другой стороны очень удобно… Увиденное в сарае семьдесят лет назад что-то сдвинуло в твоем детском мозгу.

А учитывая, что благодаря этому ты держишь всех в кулаке и тебе приносят еду пять раз в день строго по часам, надо признать, что это было очень удачно – увидеть в сарае что-то мерзкое.