Текст книги "Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга"

Автор книги: Стефан Кларк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Солнце зашло

Людовик XIV умер 1 сентября 1715 года от вызванной нарушением кровоснабжения гангрены, которую доктора поначалу диагностировали как ишиас, а потом пытались лечить лекарствами от оспы. И хотя по сей день его вспоминают как блистательного «короля-солнце» – главным образом те, кто обалдевает от размеров Версальского дворца и завидует количеству королевских любовниц, – в то время его уход был чем-то из серии «Бон вояж, и не возвращайся». Толпа встречала насмешками и улюлюканьем похоронную процессию, которая двигалась к собору Сен-Дени на севере Парижа, где находится королевская усыпальница. (Хотя, может, это местная традиция, поскольку французский президент, если проедется сегодня по этому северному пригороду, живой или мертвый, встретит такой же прием.)

На смертном одре Людовик, похоже, признал собственные ошибки и обратился к своему пятилетнему преемнику, будущему Людовику XV, со словами: J'ai trop aimé la guerre («я слишком любил войну».) Возможно, он просто пытался упростить положение вещей, потому что даже ребенку было понятно, что в словах отца кроется нечто большее. Людовик XIV растратил государственную казну на бездарные войны и огромный, как город, дворец, вдохновлял аристократию на пижонство и праздность, душил налогами простой народ, который все-таки потерял терпение и принялся рубить привилегированные головы спустя семьдесят четыре года. Хуже того, способствовав сплочению двух самых амбициозных и смелых солдат Европы – Вильгельма Оранского и герцога Мальборо, – Людовик лишил Францию шанса распространить свое влияние на весь континент.

И словно мало было нанесенных Людовику оскорблений, «Мальбрук» собрал все богатство, нажитое за годы своей блистательной карьеры, и отстроил собственный Версаль, грандиозный замок в английской провинции, названный (пусть и с ошибкой) в честь французского поражения: Бленхейм. Это здание представляет собой монумент французскому унижению, а его вход украшает скульптура герцогской короны на пушечном ядре, сокрушающем геральдическую лилию, гербовую эмблему французской монархии. И это еще не все. Дворец был построен на земле, дарованной герцогу благодарной нацией, и по сей день род Мальборо выплачивает британской монархии ежегодный символический взнос в виде флага с геральдической лилией.

Если коротко, родовое поместье Черчиллей-Мальборо служит вечным напоминанием об исторических «проколах» Людовика XIV, трехсотлетней антифранцузской шуткой, над которой ежегодно посмеиваются полмиллиона посетителей, включая членов британской королевской семьи.

Глава 9
Почему America[67]67
  Америка (англ.) – Прим. пер.


[Закрыть] не стала l’Amérique[68]68
  Америка (фр.). – Примеч. пер


[Закрыть]?

Что вполне могло произойти, если бы французы не угрожали британской корове…

В голове каждого француза есть крохотная жилка, которая никогда не перестает пульсировать.

Это вовсе не область мозга, связанная с сексом, о котором французы на самом деле довольно легко забывают – когда, например, обсуждают еду, болезни или права рабочих. И это не колония бактерий, которая проникла в череп из какого-то на редкость живого сыра.

Нет, речь идет о мозговых клетках, обдумывающих идею о том, что Барак Обама должен был родиться французом. И что Нил Армстронг, ступивший на Луну, должен был говорить о «гигантском прорыве для человечества» на французском языке. И вместо глобальной сети гамбургеров мир должен быть опутан «говядиной по-бургундски» на вынос. Согласен, все мы обкапались бы соусом, но французский инженер изобрел бы гениальное устройство для его сбора.

Короче говоря, эти пульсирующие нейроны неустанно твердят о том, что Америка на самом деле должна была стать заморским департаментом Франции, вроде островов Карибского бассейна – Мартиники и Гваделупы.

Ответ на это предложение вполне очевиден и сам по себе содержит вопрос, почему английские слова debacle, disaster, calamity, defeat (все так или иначе означающие катастрофу) изначально заимствованы из французского языка [69]69
  Справедливости ради стоило бы отметить, что victory, triumph, success, glory [победа, триумф, успех, слава (англ.) – Примеч. пер.] тоже французские слова, но это ослабило бы мои аргументы.


[Закрыть]. Как ни грустно это признавать, но у Франции был шанс в Америке, и она его упустила. Причем, не единожды, но на каждом этапе войны, в течение всего столетия полной неразберихи.

Дело в том, что в какой-то момент у французов был готов мастер-план по колонизации не только Канады, но и всей Северной Америки, и, как мы увидим, у них имелись все возможности претворить его в жизнь. Но они проиграли или распродали все, что можно, за исключением разве что пары островов и названий некоторых улиц в Новом Орлеане.

Французы могли бы возразить на эту наглость, сказав: «Oui, mais [70]70
  Да, но (фр.) – Примеч. пер.


[Закрыть] вы, бритты, потеряли еще больше, поскольку Северная Америка была вашей колонией, пока вас бесцеремонно не выперли оттуда революционеры, которые вдобавок скинули в Бостонскую гавань целый груз с вашим драгоценным английским чаем». Туше!

Oui, mais, даже если считать в квадратных километрах, это некорректное замечание, поскольку Британия всегда владела колониями лишь на относительно узкой полоске восточного побережья.

И гораздо важнее то, что в британских мозгах напрочь отсутствуют эти пульсирующие нейроны. (Во всяком случае, если они и пульсируют, то уж точно не по поводу Америки: у нас есть гораздо более существенные поводы для головной боли.) Мы, бритты, не рвем на себе волосы из-за «утраты» наших американских колоний. Нас вполне устраивают независимые американцы, мы видим в них дальних родственников, которые разве что коверкают наш язык. Мы довольно успешно сотрудничали с Америкой в таких проектах, как освобождение Европы и изобретение поп-музыки. И у нас нет ни малейшего желания править Техасом.

Между тем французы по сей день нервничают из-за Америки, как если бы она улизнула из-под носа – ну, вроде как отлучилась в туалет, а сама шмыгнула на улицу через черный ход ресторана, или, скажем, повела себя, как неизвестный актер, который уехал из Франции, а потом прославился на весь мир. Их подсознание сходит с ума, и неслучайно они постоянно стонут из-за того, что французский не стал языком международного общения.

Трагикомизм ситуации заключается в том, что поражение Франции в Америке спровоцировали французские солдаты, которые угрожали жестокой расправой безоружной англо-американской корове…

Франция на прогулке по дикой стороне

Сегодня среднестатистический француз или такая же француженка даже не знают, как много они потеряли. Они смутно припоминают, что Франция владела Луизианой даже некоторое время после провозглашения независимости Америки, и в редкой критике Наполеона Бонапарта нет-нет да и проскочит упрек в том, что он продал этот последний уголок Юга США тем, кто говорит по-английски.

Только вот современным французам невдомек, что Луизиана изначально была вовсе не уголком, а гораздо более крупным и лакомым куском. Когда все только начиналось, французская территория Луизианы, своим названием призванная польстить Людовику XIV, занимала практически треть территории нынешних США. По площади она была сопоставима со всей Европой, просторы этой неизведанной земли тянулись от Великих озер до Мексиканского залива, от Иллинойса до границ на полпути к Тихому океану.

Луизиана задумывалась как барьер, защищающий от бриттов и испанцев, исследующих Запад, но была также попыткой взять в кольцо нефранцузские колонии на Атлантическом побережье, от Новой Англии вниз к испанской Флориде, и – pourquoi pas?[71]71
  Почему бы нет? (фр.) – Примеч. пер.


[Закрыть] – спихнуть их в океан и предъявить права Франции на весь североамериканский континент. Смелый был план – и он мог бы осуществиться.

Начало разыграл, совсем как в мольеровской пьесе, лишенный духовного сана священник в кудрявом парике. Рене-Робер Кавелье де Ла Саль, сын нормандского купца, учился в иезуитском колледже, но был исключен по причине, как он сам писал, его «моральной нетвердости». Решив попытать счастья в дальних краях, в середине 1660-х годов он отправился из Франции в Канаду, и вскоре его можно было встретить странствующим по рекам и озерам в поисках кратчайшего пути в Китай. Он так загорелся этой идеей, что, когда получил кусок земли под Монреалем, соседи-поселенцы в шутку стали называть его la Chine (Китай).

Впрочем, Ла Саль не давал сбить себя с пути и объединил усилия с Тонти, сыном итальянского банкира, могучим мужиком, у которого гранатой оторвало кисть; Тонти заменил ее железным кулаком, который часто использовал в качестве биты.

В первый же день нового, 1682 года Ла Саль и Тонти оделись потеплее и отправились из Форта Майами, что на юго– западном берегу озера Мичиган, неподалеку от нынешнего Чикаго, искать Китай.

Эти пограничные «форты», зачастую размером чуть больше бревенчатой хижины, окружал высокий частокол, призванный убедить недружелюбных индейцев в том, что нападать опасно. Индейцы были храбрыми воинами, но не самоубийцами: как заметил один иезуитский священник, «они воюют, чтобы убивать, а не для того, чтобы быть убитыми». Но все равно, покидая крохотный форт, Ла Саль сознавал, что оставляет позади последнюю опору и вступает в мир дикий и непредсказуемый. Кстати, это была одна из причин, почему, помимо двадцати двух вооруженных французов и восемнадцати индейцев, он взял с собой в поход также священника. Ла Саль подумал, что ему, возможно, понадобится кое-какая помощь свыше.

Экспедиция начала медленно продвигаться сквозь снежные заносы к югу и 6 февраля вышла к берегу Миссисипи. Ее воды были ледяными, поскольку верховье находилось в 400 километрах к северу, но река была широкой и быстрой и выглядела судоходной.

Поэтому Ла Саль сотоварищи построили плоты и двинулись вниз по реке: они дрейфовали до самого Мексиканского залива, преодолев в итоге тысячу с лишним километров к югу. Надо думать, Ла Саль тогда догадался, поскольку буддистских храмов по пути так и не встретилось, что река не ведет в Китай, но зато это путешествие позволило открыть вполне плодородные земли, не утопающие в снегу, – и это было в новинку для французских исследователей, привыкших бороздить просторы Канады.

Ла Саль был настолько доволен своим открытием, что решил закрепить господство Франции над этим обширным регионом – вдоль всей Миссисипи (хотя и не знал, откуда эта река берет начало) и ее притоков, 1500-километровой реки Огайо, вплоть до северо-восточной границы с английскими колониями. Так что он надел красный плащ с золотой вышивкой, который прихватил с собой на случай встречи с китайским императором, и провел церемонию наречения. На картине, изображающей эту сцену (признаемся, написанной после события), он даже, кажется, красуется в кудрявом парике.

В присутствии адвоката изготовленная из расплавленного котелка пластина была прибита гвоздем к гигантскому кресту, и так Ла Саль информировал мир (ну, или, по крайней мере, его франкоговорящих граждан) о том, что отныне здесь проходит официальная южная граница новой территории – Луизианы.

Ла Саль вернулся на север и самонадеянно постановил, что одна из территорий, по которой он путешествовал – Иллинойс, к западу от английских колоний, – должна стать новым эпицентром французской колонизации. Он справедливо рассудил, что здешний климат куда милосерднее, чем в Канаде, а потому земля будет гораздо плодороднее. К тому же она изобиловала бобрами.

Регион издавна служил охотничьими угодьями для ирокезов, но они были в хороших отношениях с французами, так что Ла Саль не видел препятствий для немедленного запуска программы колонизации. Его первоначальный замысел состоял в том, чтобы переселить сюда 15 000 человек, которым, как он предсказывал, будет гораздо легче обосноваться в этих краях, чем бедным замерзающим рыбакам и охотникам на севере. К тому же Франция была самой густонаселенной страной Европы, девятнадцать миллионов в сравнении с британскими восемью, и пожертвовать 15 000 крестьян могла безболезненно.

Впрочем, амбициозный план так и не стронулся с места, и по самой французской из всех причин.

Священник, который всегда сопровождал Ла Саля в его путешествиях и благословлял его открытия, не принадлежал к лагерю иезуитов (самому могущественному католическому ордену во Франции), а был реколлетом, монахом реформированного францисканского духовного ордена. Иезуиты очень активно занимались колонизацией Канады и на коренных жителей, индейцев, смотрели примерно так же, как светские поселенцы – на бобровые шкуры: короче говоря, они хотели быть монополистами. Для Ла Саля ситуация осложнялась тем, что иезуиты имели влияние на губернатора Нувель Франс, шестидесятилетнего Ла Барра, который уже готовился к встрече с Создателем, и все вместе они написали Людовику XIV прошение, чтобы вездесущего Ла Саля отстранили от дальнейшей колонизации. К огорчению Ла Саля, Людовик согласился и в ответном письме губернатору написал, что исследования земель за границами Канады «совершенно бессмысленны, и подобные экспедиции следует запретить».

Негативную волну подняли и франко-канадские купцы, которые не желали конкуренции со стороны новых южных территорий. Какой-то странный антиамериканский ген, казалось, помешал французским купцам задуматься: «Супер, мы можем открыть новые торговые центры в Иллинойсе!»

В общем, реакцию соотечественников на идею Ла Саля можно описать так: «Нет, нам не нужен твой выигрышный лотерейный билет. Во-первых, ты вписал цифры авторучкой не той марки. Во-вторых, нам совсем не улыбается идти за выигрышем целый километр пешком».

Все в проигрыше

Поразительно, но Ла Саль не опустил руки. Он вернулся во Францию разрабатывать план захвата на побережье Мексиканского залива и в Техасе испанских колоний, чтобы те не мешали французской колонизации в регионе. Все, что ему нужно, сказал он, это 200 солдат. Основные же силы он собирался сформировать из дружественных ирокезов, которые наверняка прониклись еще большей симпатией к французам теперь, когда их охоте в Иллинойсе ничего не угрожало.

Этот доклад Людовик XIV выслушал с удовольствием: больше всего на свете ему нравилось посылать французские войска в атаку. Так что король план поддержал, и в июле 1684 года Ла Саль отбыл из Франции на пяти кораблях, с двумя сотнями солдат и сотней гражданских колонистов. Впрочем, что неудивительно, вместо того чтобы поручить руководство экспедицией человеку, знающему местность (Ла Салю), морское ведомство назначило своего командующего, моряка-аристократа по имени Танги ле Галуа де Божё, сына королевского камердинера. В те времена считалось, что француз, не имеющий в своем имени хотя бы одного «де», способен возглавить разве что поход на мусорную свалку.

Конфликт между Ла Салем и Божё вызревал в течение всего трансатлантического вояжа и обострился, когда один из кораблей пал жертвой пиратов в Карибском море. И, то ли из-за того, что Ла Саль не смог найти устье Миссисипи, то ли потому, что Божё отказался следовать его указаниям, уцелевшие суда не пристали к показавшемуся берегу, а продолжили двигаться на запад, выискивая удобное место для швартовки, пока не случилась катастрофа. Один из кораблей подхватило подводное течение, и он затонул, унося с собой на дно груз продовольствия.

Когда Ла Саль наконец ступил на сушу, он в ярости послал Божё «обратно во Францию», а может, куда подальше. Если так было на самом деле – другие источники обвиняют Божё в том, что он просто-напросто вышвырнул колонистов на берег, а сам удрал, – то жалеть об этой вспышке гнева Ла Салю оставалось недолго.

Он построил форт и выгрузил провиант с единственного оставшегося корабля, «Ла Белль», трюмы которого были набиты сушеным мясом (2000 кило), вином и бренди (10 бочек), порохом (4500 кило) и ружьями, большими запасами соли, уксуса и растительного масла (видимо, они планировали найти картофель и начать производство чипсов). Вскоре был сооружен безопасный аванпост, и жизнь, похоже, стала налаживаться – пусть даже без Миссисипи.

Оставив часть солдат и поселенцев в форте, Ла Саль отплыл на восток искать устье реки. Несколько его людей двигались по мелководью на каноэ, а «Ла Белль» шла на глубине. Неудачи не замедлили себя ждать: капитан «Ла Белль» умер от удушья, уколовшись колючками опунции[72]72
  Опунция – род кактуса. – Примеч. пер.


[Закрыть], а вскоре местные индейцы убили группу путешественников, среди которых был и помощник капитана корабля, когда те спали на берегу.

Ла Саль решил, что единственный выход – поставить корабль на якорь, оставить на борту двадцать семь мужчин, а также женщин и детей, а самому с отрядом солдат идти дальше на каноэ. Он обещал вернуться, как только найдет устье Миссисипи. Но Ла Саль пропал на несколько недель, и вскоре запасы питьевой воды на корабле стали подходить к концу. Пятеро мужчин сели в баркас и отправились на поиски пресной воды, но не вернулись, так что тем, кто остался на борту, пришлось утолять жажду вином и бренди. Как ни печально, но даже французская печень не выдерживает длительную алкогольную диету, и, когда люди стали умирать от обезвоживания, моряки решили возвращаться в форт. Однако среди них не было опытного капитана или штурмана, так что вскоре корабль потерял управление, его вынесло на топкий берег, где он увяз в трясине. Только шестерым из двадцати семи мужчин удалось спастись и добраться до форта.

Когда Ла Саль вернулся в форт и узнал о том, что произошло, он принял единственное логичное решение – идти пешком в Канаду за помощью, то есть 1500 километров, по дикой местности, – на этом фоне современные телешоу а-ля «Игры на выживание» выглядят вальяжными интервью знаменитостей в креслах.

Он взял с собой тридцать шесть мужчин, обещая остающимся в форте людям, что вернется и спасет их.

Впрочем, к этому времени его авторитет лидера пошатнулся, что неудивительно, и он стал первым убитым в Техасе европейцем, получив пулю в голову от одного из своих людей – не иначе как в ходе спора о дележе мяса. Французы никогда не были поклонниками вегетарианства и, похоже, от американской голубики попросту озверели.

По жестокой иронии судьбы, карьеру одного из самых целеустремленных и дальновидных французских исследователей оборвала одна-единственная пуля, выпущенная из мушкета, который он с таким трудом тащил из Франции. Если у Ла Саля было время на последнюю мысль перед тем, как его мозг навсегда отключился, он, наверное, пожалел о том, что не послушался Людовика XIV и не прекратил свои «бессмысленные открытия».

А тем временем через дебри Техаса, все дальше к северу, пробиралась группа выживших французов, но их становилось все меньше: ни дикая природа, ни враждебные индейцы их не щадили. В конце концов только пять человек добрались до французского поселения в Канаде, и, разумеется, каждый из них божился, что не убивал Ла Саля. Никого из тех, кто остался в форте на берегу Мексиканского залива, больше не видели.

А сахар-то не так уж и сладок

Смерть Ла Саля не остановила Францию в попытках колонизировать Северную Америку. Французы по-прежнему устраивали набеги из Канады, доставая колонистов Новой Англии, и в 1689 году даже предприняли поход на большую и процветающую колонию Нью-Йорк, которую бритты только что выменяли у голландцев на Суринам. К счастью для ньюйоркцев, французский флот заблудился в тумане и вернулся в Канаду.

Французы не утратили интереса и к побережью Мексиканского залива. Похоже – спасибо Ла Салю! – они все-таки поняли, что Миссисипи может стать грандиозным торговым путем между Канадой и островными колониями Карибского моря, которые становились все богаче благодаря плантациям сахарного тростника.

С тех самых пор, как европейцы впервые ступили на землю Америки, они рассматривали ее как Эльдорадо, а сахар стал для них жидким золотом. К тому же его не надо было выкапывать из-под земли или платить за него – он рос на деревьях. Ну, хорошо, содержался в сахарном тростнике.

Бритты особенно полюбили этот экзотический натуральный сладкий продукт, который вдруг оказался таким доступным и относительно дешевым. Помимо использования сахара в десертах и выпечках, они стали применять его для изготовления спиртов и даже добавлять в чай, свой новый национальный напиток. Французы не так активно применяли сахар в выпечке и производстве алкоголя – у них было вино, – но обожали продавать его, вот почему сахар в гораздо большей степени, чем табак, финансировал войны в Америке и укреплял бриттов в их решимости до конца бороться за свои американские колонии. Сахар, который покупали или производили бритты, не весь отправлялся в Старый Свет – он был важной составляющей в высокодоходной торговле между колониями и Англией. Хотя эту схему обычно называют трехсторонней торговлей, на самом деле все было гораздо сложнее. Товары английского производства, такие как ткани, отгружались в Африку, где на вырученные за них деньги закупали рабов. Этот живой груз везли через Атлантику, и тех, кто выжил, продавали сахарным плантаторам. Прибыли делали на сахаре, который либо отправляли в Европу, либо развозили по всему Атлантическому побережью изнывающим от ромовой жажды колонистам. Колонисты, в свою очередь, загружали те же корабли своей соленой треской, которую Африка охотно обменивала на рабов, поставляя их в северные колонии для работы на табачных плантациях или же продавая французам.

За всем этим стояло величайшее человеческое унижение, но прибыли были баснословные, так что все предпочитали закрывать на это глаза: получая огромные барыши, бритты с французами даже забывали о том, что находятся в состоянии войны. Между тем на море буйствовало взаимное пиратство, предпринимались попытки захватить друг у друга Карибские острова, но к концу семнадцатого века в бизнесе установился некоторый порядок, и можно было не переживать, что кто-то перекроет канал поступления легких денег. Бритты стали крупнейшими работорговцами, французы – главными покупателями рабов, поскольку нуждались в постоянном притоке рабочей силы на свои сахарные острова – Сан-Доминго (Гаити), Мартинику и Гваделупу.

Так, за период с 1687 по 1701 год численность рабов, закупленных французскими плантаторами, возросла с 28 000 до 40 000, и производство сахара, а также последующие прибыли увеличились прямо пропорционально.

Пусть Франции не удалось (пока что) вытолкать бриттов в Атлантику, и Луизиана развивалась болезненно медленно, все шло к тому, что Америка должна была стать источником солидных доходов для безденежных французов.

И тут в дело вмешался шотландец, утопив их надежды в долговой трясине.