Текст книги "Спасите наши туши!"

Автор книги: Станислав Пестов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Пил Семен шумно, с присвистом. Двигающийся вверх-вниз кадык создавал впечатление, что в его ненасытном горле какой-то механизм совершал тяжелую работу, это впечатление усиливалось глухим клекотом и пощелкиванием за ушами.

Перелив в свою утробу второй стакан, Елистратов задумчиво обратился к Макару:

– Дерет, она, конечно, знатно, но что-то не берет. Что, значит, заграница – никакого понятия в напитках. Ой, как нам не с руки ихний образ жизни!

Елистратов начал распечатывать вторую бутылку бессодержательного заграничного питья, но вдруг насторожился.

– Чой-то у нее крышка свободно откручивается? Постой, дед, а не спутали мы с тобой бутылки? У меня отрава в точно такие же налита была!

Макар испуганно заморгал и уставился на душегуба, который впервые в жизни совершал неслыханное кощунство и святотатство – прямо из горлышка бутылки поливал горящие головешки с тайной надеждой, что вот-вот вспыхнет синее спиртовое пламя и все случившееся окончится шуткой.

Головешки, однако, вконец погасли и зачадили едким дымом. Приговор был подписан и утвержден.

– Что жа теперь будет, Семушка? – заохал Макар.

– Молчи, старый хрен! Ты и выпил-то ничего! Я на себя весь удар принял, тебя – божьего одуванчика – можно сказать, от верной смерти заслонил, а вот сам…

По небритому лицу Елистратова ручьями потекли слезы.

– Мне чо жалко? Ведь водкой пруд поливал, всякую мелочь и головастиков опоил. И почему, думаю, хорошая рыба не всплывает? Может, кумекаю, попривыкла она к ядоудобрениям, что с полей стекают? Не берет ее кислота из-за этого? А я – дубина – родной сорокаградусной их накачал!

Глаза у Семена покраснели еще больше, и слезы, не переставая, продолжали орошать берег пруда. За всю свою жизнь он не исторг столько слез, сколько выдавливала теперь из него жидкость, которую раньше Семен не соглашался выменять на бочку коньяку.

Но разбушевавшейся в утробе браконьера кислоте и этого показалось мало. Изо рта душегуба сначала жиденьким ручейком, а потом почти фонтаном забила слюна. Даже известному своим наплевательским отношением к окружающим верблюду не грезилась такая производительная скважина.

– Может, тебе, Семушка, – заволновался дед Макар, – сунуть два пальца в рот, чтобы вывернуть нутро. Глядишь – полегчает!

Семен трясущейся рукой попытался осуществить рекомендацию Макара, но силы совсем оставили его. Дед решил самостоятельно выполнить задуманное мероприятие и, вытерев руку о подол рубахи, полез в Семенову пасть. Через минуту раздался старческий, дребезжащий крик, и Макар с прокушенной рукой забегал вокруг костра.

– Слушай, антихрист! – наклонился Макар к трясущемуся мелкой дрожью душегубу. – Скажи хоть напоследок, от чего помираем? Как эта гадость хоть называется?

– Жадность и глупость, дедок! – прошелестел в ответ неожиданно взломщик кладовых и природы. – Вот, как это называется. Все задарма хотим хапнуть, да поболе… Ох, круги синие в глазах пошли. Коли выживешь, старый дуралей, скажи, чтобы поблизости меня не хоронили, уж больно навредил я в окрестностях, покоя мне тут не будет… А прозывается отрава борной кислотой. Если ее знатно-наглотаться, то из человека слюна и слезы будут источаться, пока не иссохнет…

Дед Макар приложил подол рубахи к глазам и мелко мелко закрестился.

…Первые утренние лучи, разогнавшие туман, высветили печальную картину. В сторону деревни от Сырой балки медленно и неуверенно передвигались две мужские фигуры. Приготовившиеся к мученической смерти Елистратов и дед Макар после внутренней борьбы за жизнь, длившейся всю ночь, возвращались к жизни и обществу. Время от времени две вздрагивающие фигуры останавливались и начинали тереть глаза.

– А не всплакнуть ли нам на брудершафт? – нежно спрашивал Семен, и они кидались друг другу на грудь. У самой околицы участники мокрого дела вздохнули и покаяннно запели:

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело…

– Опять Листратов гуляет, – покачала осуждающе головой баба Груня.

Откуда ей было знать, что санитар стола и грабитель природы прощался навеки со своей шальной жизнью и былыми замашками?

НА ДНЕ

Степенная рыба – сазан Василий Пафнутьич лежал в илистой яме, неподалеку от глупого навозного червя, насаженного на заграничный крючок. Вверх от червя шла еле заметная леска.

«Конечно, – думал Василий Пафнутьич, – ежели где на периферии, в глубинке, то, может, и клюнут на такую дешевку, а у нас разве что ребята-ерши зальют за жабры, и ну озоровать – крючки откусывать…»

Василий Пафнутьич склонился в полупоклоне: между размокшим на дне матрацем и ржавым примусом медленно фланировала известная своим живоглотством щука Элла Константиновна.

«Ишь ты, санитар водоема, – презрительно мыслил Василий Пафнутьич, не забывая для виду раздувать как бы от радости слипшиеся мазутные жабры, – только и можешь все, что плохо лежит, хапать да молодь жрать…»

Элла Константиновна молча разглядывала его одним глазом, прикидывала отношение поперечного размера Пафнутьича к окружности своей пасти. Выходило, что это отношение больше числа «пи», да и стар, небось, соку настоящего в нем нету…

Брезгливо вильнув хвостом, Элла Константиновна отчалила, оставив густой запах нигрола и уксусной эссенции.

«Как же, разевай рот шире», – успел только подумать Василий Пафнутьич, и тут как бормашиной засвербило во всех плавниках и в пузыре – сверху подъехал Егорыч на своей моторке.

«Ну и валенки, – размышлял о рыбаках Пафнутьич, упиваясь собственным критиканством и нигилизмом, – опять Егорыч доить их будет. Подержите, мол, мои удочки, я в магазин за бутылкой слетаю, а те и рады – суют ему пятерки да трешки, нам, – дескать, тоже захвати заодно. Соберет Егорыч трудовые да и ходу… А эти в злости его копеечные удочки опосля на молекулы дробят, мат стоит – аж черви сохнут».

Мимо Василия Пафнутьича пронеслись, оставляя за хвостами плазменный след, окуни-наркоманы.

«Найдут, где от полей стоки с ядоудобрениями в водоем прут, сунут жабры под такую струю и балдеют. А потом озоруют, из воды нагишом выпрыгивают…» – ворчал про себя Василий Пафнутьич.

Не нравится ему, как хиппует молодежь, – немытые, в солидоле, одуревшие от суперфосфата и динитрохлорбензола – какой толк в такой рыбе?

Вспоминает Пафнутьич, как весной имел беседу с Осетром из главка. Рассказывал тот, что в былые времена каждый год он к морю дрейфовал, кругом чистота и солидной рыбе уважение. А нонче к морю и не прорвешься – сплошь плотины да шлюзы…

«Уйду в колхозный пруд, – затосковал Пафнутьич, – там хоть жратва по рациону и спокойствие. А что у них план, то уж как-нибудь отбодаемся…»

«А ну как не отпихнешься? – заволновался опять Пафнутьич. – Кончишь жизнь где-нибудь в рыбном магазине. Эх, нет в жизни счастья! Вот завтра пятница, опять понаедут стадами на машинах, масло отработанное сольют – ни вздохнуть, ни продохнуть. Банки консервные, бутылки битые градом посыплются… А уж грохот будет стоять – катера, машины, вопли транзисторные и уж, конечно, камыш зашумит… Ну где тут сил набраться – выжить на такой помойке?!»

Василий Пафнутьич закрыл глаза и с шумом втянул в себя корчащегося на заграничном крючке аппетитного навозного червя…

ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ

На слабом ветру мелко дрожал осиновый лист; теплые сырые запахи осени временами перебивались едкостью выхлопных газов тракторов, гремящих по Семеновскому большаку.

– Совсем из башки выскочило: пятница нынче аль четверг? – угрюмо бубнил меланхоличный заяц-русак Филимон.

– Будто дело есть тебе до того, какой у них там день, – приподняла одно ухо легкомысленная зайчиха Фроська.

– То-то, что есть, – отвечал рассудительно Филимон, – если ноне пятница, то жди завтра псовую охоту. Из городу приедут да местных два смычка гончих, вот и подумай, куда ноги уносить…

При упоминании о собаках трусливый и слабохарактерный русак Антипка приподнялся из теплой ямки и начал дрожать всей кожей и ушами почти в такт с осиновым листом.

– Я как только ихний брех услышу, так у меня в животе слабеет, – чуть слышно прошептал Антипка и бессильно шлепнулся тут же в ямку, как бы демонстрируя эту самую слабость при одном лишь упоминании о ненавистном собачьем лае.

– Должно быть, все-таки четверг, – подняла и второе ухо кокетливая Фроська, – вчера по большой поляне возле болота Митяй на тракторе колдыбал. Он по средам всегда в Коковкино катается за водкой, там в магазин по средам водку завозят. А оттуда пьяный через лес прет и песни блатные орет…

– Надоть Коську в деревню послать, – пискнул Антипка из своей ямки, – пусть подслушает и поглядит, не набивает ли егерь Прокофьич патроны, иль дед Макар, може, гаубицу свою чистит.

– Этого Коську только пошли, – вздохнул Филимон, – базар и скандал такой поднимет, что охота начнется ужо… Давай-ка, братва, поближе к озимым двигать, темнеет быстро – как раз доберемся, пожрем хоть сегодня спокойно…

Проснулся русак Филимон от чувства свободного падения. Видать, еще во сне, толком не пришедши в себя, он ухитрился с испугу так высоко подпрыгнуть, что, опускаясь на землю, Филимон успел хорошенько оглядеться вокруг себя и выбрать площадку для приземления. А оглядеться нужно было непременно и как можно быстрее. По всему лесу катилось душераздирающее улюлюканье громкоголосых охотников.

Богатый опыт неспокойной жизни Филимона подразделял охоту на три стадии. Во время первой молчат собаки, кричат охотники. По ихним понятиям, во время первой стадии нужно поднять с лежки нашего брата – зайца, – чтобы дать собаке пахучий след.

Во второй стадии молчат охотники, орут мерзкие собаки, почуявшие бедного ушастого. Охотники замирают, и только их зыркающий глаз да гулкий стук сердца в грудной клетке наглядно выказывают недостойный азарт и плотоядный интерес к заячьему населению.

Наконец, наступает третья стадия. Здесь орут охотники, хвастая или обвиняя друг друга в позорных промахах, визжат собаки, потерявшие хозяев и друг друга, стонет весь лес от гулких выстрелов и звона разбитых бутылок.

Еще в воздухе Филимон понял, что дела не вышли из первой стадии. Все живое – съедобное и несъедобное – судорожно пряталось в норы, щели, дупла, лихорадочно неслось, летело, ползло прочь от накатывающегося воя человеческой стаи.

– Перво-наперво двойка и петля, – подумал Филимон, – потом уж скидка.

Если молодые зайцы, кичащиеся своей ученостью, путали след только перед лежкой, то Филимон никогда не считал лишним сделать замкнутый круг – петлю, затем пройтись по своему следу еще раз – сотворить «двойку» и уж после этого резко прыгнуть в сторону на несколько метров – ищи после этой скидки его в поле!

Братание с человеком, очень модное сейчас среди хиппующей заячьей молодежи, Филимон категорически отрицал.

– Сколько человека хлебом ни корми, он все в лес смотрит, кабы еще и зайчатины отведать, – любил каламбурить в таких случаях Филимон. – Пока не выведут новую человечью вегетарианскую породу, никаких компромиссов!

Филимон был глубоко убежден, что самое правильное во взаимоотношениях с человеком – это приличное расстояние. Поэтому после выполнения нескольких фигур высшего мухляжа он включил форсаж и начал набирать это заветное расстояние.

– Просчитались мы с календарем, – сокрушался на бегу Филимон, – теперь гляди в оба!

Внезапно истошный собачий визг остановил его на месте.

– Ай, ай, заяц-то теплый! Ай, ай, уйдет ведь, – застонала гончая Найда, пылая азартом погони. Много лет тому назад предки нынешних собак стали на путь предательства лесных жителей, пошли на службу двуногим за жалкую подачку – высосанную кость. И теперь совершенно зверели, стоило им почувствовать свежий след поднятого с лежки косого.

Филимон прислушался, определяя траекторию гона и расстановку охотников.

– Кого-то уже прихватили, – горестно подумалось ему, – небось Антипку добирают.

Ошалевший и бестолковый Антипка шел на левое крыло цепи, где на просеке наверняка встретит несколько пар ружейных стволов.

– Пропадет из-за понюшки пороху, – привычно каламбуристо подумал Филимон и на сильных махах кинулся наперерез собакам.

– Ага, скололись! – хихикнул он, услышав, как заметались собаки на перекрестке следов. Нарастающий лай гончаков подтвердил Филимону, что затея удалась – глупые псы пошли по его следам.

– Теперь пора выводить Антипку из района напряженности, – мыслил Филимон, – наверняка залег где-либо по ходу этих разбойников.

И точно: за мелким ельником он разглядел канавку, где трясся от страха бестолковый Антипка.

Шла вторая стадия охоты. Айкали гончие, за мощной сосной топтался грузный охотник, нервно вращая головой и обдавая округу запахом вермута местного розлива. Если Антипка выкатится на полянку, беды не миновать.

– Эх, где наша не пропадала, – вздохнул Филимон и кинулся прямиком на поляну.

Не веря своему счастью, ошалевший охотник непослушными руками старался вмять приклад в плечо.

– Ишь, переживает, волнуется, – спокойно и как-то отрешенно думал Филимон, – а ведь убьет, не пожалеет денег на патрон…

Подставляя правый бок охотнику, Филимон на бегу косил глазом в дышащие смертью черные глазницы ружья. Стрелок целил прямо в бок Филимону, и палец правой руки уже прилип к курку.

– Значит, так, – соображал заяц, – между нами метров сорок, стало быть, дробь долетит за две десятые секунды, одну десятую длится нажатие и срабатывание курка, две десятых – сгорание пороха и сам выстрел. Итого у нас – полсекунды. При моей скорости метров десять в секунду я успею переместиться за полсекунды… господи, ни логарифмической линейки, ни микрокалькулятора! Ну, соображай, Филя! Ага – 5 метров, значит, этот бандит должен целиться вперед меня… Двумя хлопками стеганули выстрелы.

– Первым номером дроби жарит, – отметил про себя Филимон, привычным взглядом рассматривая срезанные дробью ветки позади. – Никакой культуры охоты, эх, деревня!

…Антипка и Филька успели отдышаться и успокоиться в густом чапыжнике, когда услышали гон на краю болота. Фроську, по их расчетам, охотники не зацепили, значит, гоняют беляков.

Умоляющим взглядом смотрел Антипка на своего спасителя, в чье могущество он поверил окончательно. Филимон отвернулся, но затем не выдержал и вскипел.

– Я на беляка Тимоху зуб имею, – скаламбурил он и оскалил два острых резца. – Он мою заветную осинку начисто сглодал. И вообще беляки – хулиганы отъявленные, нажрутся травы с дустом и бузят, романсы распевают: «Были когда-то и мы русаками…»

– Так они не виноваты, что, их с самолетов этой отравой посыпают, – жалобно скулил Антипка. – Филь, а Филь! Будь русаком!

– Ну ладно, ладно! Давай Мустафу подымай!

Из густой крапивы выволокли вечно сонного и пахучего Мустафу – русака, знаменитого тем, что однажды, удирая от браконьера Елистратова, который охотился на зайцев с трактором и зажженными ночью фарами, ослепленный Мустафа вляпался в корыто с полужидким битумом, где и застрял бесповоротно. И только к полудню следующего дня, когда жаркое солнце растопило смолу, Мустафа еле вылез из корыта, весь измазавшись в битуме.

В лесу к нему прилипли репейники, сучки и шишки. Мало того, что, идя по следам своих зайцев-однолесников, Мустафа сбивал смолой запах следов, его неожиданное появление перед охотниками вызывало иной раз короткий шок с длительными последствиями.

…Мустафа «сработал» и на этот раз своевременно и надежно. Сначала послышался вой и плач сбитых с толку собак, затем крики «Караул!», и спустя полчаса – жиканье пилы. Перепуганный до смерти черной образиной Мустафы, охотник взобрался от греха повыше на березу и, утробно икая, сидел на ней, несмотря на то, что «чудовище» давно скрылось в овраге. Товарищи безрезультатно приглашали его спуститься, было испробовано последнее средство: под березой расстелили стол и разлили по стаканам перцовку.

Однако и эта крайняя мера не помогла, тогда решено было березу спилить…

Поздно вечером, когда затихли бравые голоса охотников, которых увезла в город почтовая машина, на краю оврага бубнил уставшим голосом Филимон:

– Завтра местные будут лес прочесывать: от озимых до соснового бора, в понедельник дед Макар вылезет со своей мортирой – от него за версту держись, во вторник и среду Елистратов будет с фарами по полям шарить, ну а уж в четверг и пятницу – гуляй ребята – и у нас два выходных!

КОСЬКИНА АМНИСТИЯ

Заячьи следы вели от жировки прямо к середине поляны и там, возле одинокого стожка сена, терялись. Серега еще раз внимательно оглядел розовый от зимнего солнца снег – на чистом, как мелованная бумага, покрове легко заметить за сотню метров мышиные стежки, а уж заячьи отпечатки можно бы увидеть, казалось Сереге, чуть ли не с самолета. Сомнений не было. Отсюда, из-за елок на краю поляны, просматривался лишь один след, выходной отсутствовал. Серега знал по опыту, что звери любят подходить к одиночным резко выделяющимся предметам на открытых местах – камню, стожку, телеграфному столбу. Любопытство ли их тянуло туда, или просто нужно было им «отметиться» по своим звериным обычаям, этого Серега точно не знал, но он помнил, что старый охотник Свиридыч клал приваду и ставил капканы именно на таких перекрестках.

«Лиса обязательно сюда заглянет, – думалось Сереге, – значит, заяц, если он себе на уме, тут лежку делать не станет – либо клеверище в сене ищет, либо затаился от моих шагов».

От такого вывода гулко заколотило сердце, непослушными и суетливыми стали руки. Какой охотник не волнуется, скрадывая затаившегося зверя или птицу, а тут случай совсем особый, прямо из ряда вон. Крепкую имел Серега задумку – добыть не просто зайца-русака, а именно этого, который сейчас за стожком, персонально имеющего прозвище Коська. Слыхано ли было, чтобы дикий заяц, живущий на воле, имел кличку, но этот шкодливый русак действительно имел ее и вместе с ней – длинный список всяческих проказ и скандальных историй.

…Как-то летом агроном Исаев отбил у пастушьего пса Полкана маленького зайчонку – то ли «настовика», то ли «колосовика». У зайцев первый приплод появляется весной, когда еще не сошел последний наст на тающих снежных сугробах. Таких зайчат зовут «настовиками». Как только заколосится рожь, появляется второй приплод – «колосовики», третий помет – «листопадники» рождается в сентябре.

Деревенские, а в особенности пастушьи собаки ловят этих маленьких зайчат походя, почти играючи.

– У меня ноне, – хвастал жадный и вредный пастух Никанор, – Полкан четырех зайцев за день задавил…

Обычно спокойный и выдержанный, Серега вспылил тогда:

– Послушай, «ковбой» Никанор! Если хоть раз увижу твоего пса-душегуба с молодым зайцем, пристрелю на месте, так и знай!

Самого завалящего, а тем более толкового пастуха сейчас не сыщешь по всему району, поэтому, помня обидчивость Никанора, Исаев молча принес отбитого зайчонка домой и поставил его на морковно-капустное довольствие.

Об этом зайчишке вспомнили в ноябрьские праздники, когда после праздничного стола собрались мужики около магазина побалагурить, поспорить. Как тот камень-валун в чистом поле – магнит для зверья, так и магазин в селе – обязательный перекресток деревенских путей. Здесь всегда самые последние новости мировой и уличной важности, здесь заключаются договоры и рождаются заговоры, а уж для местных пьяниц – это прямо-таки как пункт дежурства.

Ничего удивительного, что в праздничный день почти все мужики, попыхивая папиросками, сидя на пиленых чурбаках и крылечке магазина, гоготали над затейливым враньем Семена Елистратова про небывалые охотничьи трофеи. Но как только разговор зашел о кучности и меткости, тут зашумели вдруг все сразу. Каждый кричал, перебивая соседа, беззастенчиво нахваливая свое ружье и личные снайперские качества.

Неизвестно, чем бы кончился такой спор, но тут Елистратов сбегал во двор бывшего в отъезде Исаева и приволок на веревке упиравшегося, как баран, упитанного русака.

– Во, славяне! Выноси ружья, щас проверим на мокром деле, чья пушка метче бьет!

Пока все ходили домой за ружьями, Елистратов привязал зайца за ствол большой ели, росшей на лужайке перед магазином, и, свистнув так, что взвыли все деревенские собаки, заставил зайца носиться на привязи, как угорелого, вокруг елки.

Мужики построились в ряд и по команде вскинули дробовики, каждому чудились запахи тушеной зайчатины и слава первейшего стрелка. Первым, однако, ухитрился пальнуть дед Макар из своего дробомета ужасающего калибра. По преданию, его принес в деревню Макаров прародитель чуть ли не во времена Крымской войны. Макар таскал его на охоту, кряхтя и сгибаясь от тяжести этого древнего оружия да вдобавок еще рогульки, на которую он клал свою мортиру, изготавливаясь к стрельбе. Хорошенько прицелившись в затаившегося косого, Макар затыкал уши ватой и. перекрестившись, бухал так оглушительно, что враз слетали со старой церкви вороны и галки, в соседних деревнях начинали молиться несознательные бабки в предчувствии скорой войны, а в райцентре охотовед Филькин, приложив ладонь к уху, говорил уважительно: «Макар, видать, зайца топчет».

И если не попадал в зайца полфунтовый заряд дроби, то все равно сдыхал он тут же на месте от разрыва сердца. Очень часто, снимая шкурку, никак не мог Макар найти хоть одну дырочку от дробины.

И вот, когда жахнул дед Макар посреди деревни из своей страшной гаубицы, список последствий оказался» невообразимо обширным. У Козловых досрочно опоросилась свинья, упала с печи в стиральную машину Макарова старуха, заработал вдруг неисправный телевизор у Беспалова, а сколько пришлось вставлять оконных стекол – не счесть того без районной ЭВМ! Но самое курьезное случилось из-за пристрастия деда Макара к черному дымному пороху. Когда его дробомет отрыгнул испугавшее бы даже Змея-Горыныча количество дыма, то всем остальным стрелкам пришлось из своих казавшихся теперь детскими пукалками ружей палить почти наугад, ибо не только приговоренного зайца, но и самой елки не стало видно из-за смрадного дыма.

И только сняв с себя пиджаки и куртки, смогли мужики «прорубить» небольшое оконце видности в бело-синей стене сгоревшего зелья. И видно было через такое оконце, как мчался по дороге в поле шальной заяц с обрывком веревки на шее – видать, впрямь чье-то ружье оказалось кучным.

То был первый случай в Макаровой пальбе, когда ушел от него без инфаркта косой, и это стало началом дикой и шкодливой жизни выросшего в деревне русака. Он словно поставил себе целью в жизни как можно больше напакостить и взбаламутить все вокруг себя.

Он мог влететь на скотный двор во время дойки молока и, насладившись зрелищем переполоха и опрокинутых бидонов с молоком, промчаться по деревенской улице и спрятаться там, где его меньше всего ожидали – под той елкой у магазина, к которой однажды был привязан Елистратовым. Он мог залечь в курятнике или под крыльцом дома, до смерти пугая старушек и слабонервных селян своим неожиданным прыжком из-под ног.

Однажды Никанор, от жадности редко топивший свою баню, напросился к деду Макару в его каменку. Париться Никанор был большой любитель, а чтобы крепче проняло, он из парной бегал покататься прямо в снежном сугробе. В тот вечер Макар натопил так, что березовый лист сох и отваливался от веника. Никанор пропарил себя до малинового цвета и голышом кинулся за баньку – в сугроб. Тут же он почувствовал, что кто-то дико заверещал под его животом и полоснул, словно бритвой, ему кожу, аж круги пошли у Никанора перед глазами. Весь срамной и окровавленный, с дикими воплями «Караул! Нечистая!» влетел он в Макарову избу и до того напугал бабулю, что она, еще не совсем пришедшая в себя после падения с печки, кинулась на улицу звонить в рельсу.

Прибежавшие с фонарями односельчане увидели за баней заячьи следы и лежку с отпечатавшимся на ней туловищем Никанора.

Пастуха Никанора отпоили «Экстрой», но он с тех пор стал каким-то тихим, временами заикался. Не было страшней обиды для него, чем приглашение попариться «со снежком».

Другой жертвой шоковой эпидемии стал сам дед Макар. Темными сумерками крался однажды он на совхозное поле с мешком – срубить для себя кочанов, временами останавливаясь и входя в рассуждения о вреде воровства, с одной стороны, и о гниющей капусте – с другой. Родимые пятна прошлого проявили себя в конце концов с полной силою, и Макар со стоном кинулся на ближайший кочан. В жизни бывают совершенно непредсказуемые совпадения. Например, Нинка – дочка заведующей сельпо зашла однажды в райунивермаг и совершенно случайно увидела, как появилась в продаже дубленка ее размера и роста. А тут как раз в кармане были деньги в нужном количестве. В этакое можно бы еще поверить. Но чтобы во всем огромном поле случайно выбрать на вырубку кочан, под которым дремал хулиган-заяц? Если б не веревка, которую таскал на себе русак после «расстрела» у магазина и которую зацепил и сорвал Макар, защищаясь от сиганувшего ему прямо в лицо сонного косого, не было деду никакой веры, а тут – вещественное доказательство!

Немало крови попортил этот русак и Сереге. Дружный и вязкий смычок – русские гончие Тайга и Найда, известные на весь район, вдруг теряли уверенность и азарт, как только Серега ставил их на след Коськи, как прозвал он этого отчаянного зайца. Совершенно спокойно бежал Коська от собак прямо на скотный двор, оттуда – к механизаторам, по мазутным лужам и по большаку мог скакать перед едущим трактором, пока не теряли его след Тайга и Найда среди других пахучих запахов.

После такого гона собаки приходили домой совершенно бестолковые, растерянные и к вечеру начинали выть на луну и лаять без причины, хотя Серега считал кощунством говорить на гончую, что она лает – полагалось бы «голос подает», – но тут действительно ничего, кроме дворняжьего лая, нельзя было услышать от затосковавших гончих. Начал всерьез бояться Серега за их собачий рассудок.

А тут еще Татьяна Беспалова после случая с опрокинутым молоком спросила, глядя на Серегу своими темными глазами, от которых сжималось сердце: «Ну что, Сереженька? Никак не поймаешь этого хулигана?»

– Все, – решил про себя Серега, – нужно кончать с этим?

С чем «с этим» он еще и сам не понимал. То ли с Коськой, то ли с неизвестностью в отношениях с обожаемой им Татьяной, но, подумавши, определил программу-минимум: кинуть к ее ногам хулиганскую шкуру – вон, дескать, хвостик, можешь носик попудрить…

В ближайшее воскресенье, несмотря на жестокий мороз, Серега собрал всю деревенскую детвору и провел такой грамотный загон, что Коське некуда было деться, кроме как выйти на большак, где ждал его Серега. И чуть не затряслись Серегины руки, когда прямо на него пулей вылетел Коська, и без веревки Серега его узнал бы из тысячи. Чтобы выиграть дело наверняка, Серега дома перепроверил каждый патрон, разобрал и смазал ружейный замок. Но моментально вспотел он, когда понял, что слишком перестарался – замерзло масло в замке от дикого сегодняшнего мороза и не сработали курки. Кинул он шапку с досады в Коську да так и пошел домой…

И вот сегодня за стожком его ждала развязка слишком – затянувшейся охоты. Тихо, как кот, крался Серега по мягкому, пушистому снегу, осторожно пробуя сначала сугробы, прежде чем поставить ногу. Вся деревня знала про его дуэль с Коськой, его уж и звать стали Серый – вроде как волка из мультфильма «Ну, погоди!». И не расслышал Серега, как губы сами прошептали это волчье заклинание и вся фигура его приняла хищные очертания.

Не подходя близко к стогу, Серега сделал круг, весь вздрагивая от шороха собственных шагов. Зайца не было видно, он сделал второй круг, третий. Порядочный заяц никогда не станет зарываться в сено, но от этого можно было всего ожидать. Серега разогнался и с ходу опрокинул стожок, стал ружьем раскидывать копну, зорко глядя по сторонам. Коськи нигде не было. Неужто летать научился? И тут, взглянув нечаянно на свои следы, Серега понял, как его подло обманули и на этот раз. Пользуясь стожком, как экраном, Коська выбрал момент и быстренько по Серегиным следам метнулся в ельник. Где он был до этого – на копне, или, прячась, ходил кругом, так и осталось загадкой…

Солнце совсем уже поднялось, когда Серега подходил к дому. Он решил пройти задами, через огород, и, подходя к оврагу за их домом, вдруг онемел. На той стороне оврага лениво ковылял по тропинке самый настоящий Коська. Немножко постояв и оглядевшись, он прыгнул в кладку напиленных и сложенных у Серегиного плетня дров. Прыгнул так, что не оставил ни малейшего следа, ведущего к рядам поленниц. От Такого нахальства, а может, и расчета Сереге стало не по себе. Прекрасно ведь знал Коська, что в этом доме живут две гончие собаки и охотник, почитавший его, Коську, личным врагом номер один. И еще лучше, вероятно, знал он, что никто не станет его искать именно здесь.

Мелькнула у Сереги мстительная мысль – подкрасться к дровам и обрушить ряд полей на Коську, завалив его наглухо. А потом потихоньку разобрать и вытащить живого за уши и обязательно посмотреть в Коськины нахальные глаза перед тем, как выпустить из него дух. Но, зная изворотливость и хитрость бедового зайца, махнул рукой Серега на эту затею и просто-напросто зашел в тыл своему супротивнику.

– Вот сейчас пальну ему в зад и точка! – решил Серега, но тут же передумал: не дело это – стрелять в спину.

И неожиданно для самого себя Серега свистнул резко и коротко. Как будто пружиной подкинуло Коську на самую вершину поленницы. Еще секунда, и мелькнет он уже на той стороне оврага, но Коська вдруг стал на задние лапы и обернулся к Сереге.

Не мог поверить своим глазам Серега – заяц улыбался ему: растянулся в улыбке рот, опустились уши, белели, как у малыша, два передних зуба. Не насмешливая или издевательская улыбка была на его морде! – лице, а добрая и озорная. Мигом представилось Сереге, насколько скучнее и бледнее станет в их деревне жизнь без этого веселого и шкодливого зайца, без всей той кутерьмы и суеты, которая поднималась вокруг него.

И никакая сила не могла уже заставить Серегу вставить приклад в плечо и хлестнуть третьим номером дроби по бывшему до сего времени его противнику.

В довершение всего – показалось ли ему, возможно, так же, как и улыбка, или то было на самом деле – вдруг как будто подмигнул ему Коська одним глазом и стрелой полетел к оврагу, пару раз перекувырнулся через голову под уклон и скрылся раньше, чем успела опасть поднятая им снежная пыль…

С легким сердцем, чему-то радуясь, и в то же время с чувством грусти шел Серега домой.

– Расскажу Татьяне, – думал он, оглядываясь в поле, где давно уже пропала, слилась с фоном серая точка, – она не засмеет, поймет. Должна понять!

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАРЕНЬ

Матвей Федорович явился с охоты домой без ружья и мрачный.