Текст книги "Спасите наши туши!"

Автор книги: Станислав Пестов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

ОСЕЧКА

ШАБАШ НЕЧИСТЫХ

ПОСЛЕДНЕЕ МОКРОЕ ДЕЛО

НА ДНЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ

КОСЬКИНА АМНИСТИЯ

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАРЕНЬ

РЕКА, ТЕКУЩАЯ «НАЛЕВО»

САПОГИ «ВСМЯТКУ»

Более подробно о серии

INFO

Станислав ПЕСТОВ

СПАСИТЕ

НАШИ ТУШИ!

*

Рисунки Г. ОГОРОДНИКОВА

© Издательство «Правда».

Библиотека Крокодила № 3. 1984 г.

Дружеский шарж К. КУКСО

Так уж случилось, что, будучи по образованию физиком, автора угораздило стать как бы лириком. И со временем, изучая окружающий мир и самого себя, автор пришел к выводу, что это раздвоение не единственное.

С одной стороны, автор обожает природу – цветочки, ягодки, птичек и зверушек, а с другой – эту природу как бы уничтожает, время от времени собирая цветочки, кушая ягодки и добывая на охоте зверушек.

Вот и в этой книжке автор собирался воспеть самую древнюю страсть человеческую – охоту, а также самых правдивых рассказчиков – охотников, да вышло как бы наоборот – сплошь браконьеры и вруны, несущие дичь.

Впрочем, автор вовремя спохватился. И во второй части книжки «лирические» рассказы уступили место «экономическим» фельетонам.

Автор обещает впредь подобного не допускать.

ОСЕЧКА

Семен Елистратов, известный всей деревне своим прозвищем «санитар стола», жалобил собравшихся в курилке механизаторов слезными разговорами о здоровье матери.

– Уж не меня, а бога просит старуха свежей рыбки отведать в последние свои денечки… Свез бы кто в Сырую балку за высоковольткой. Место я там одно знаю. Красноперку, подлещика мешками можно таскать, а уж про плотву и говорить не буду. Ну? Славяне?

– Брат Митька помирает, ухи просит… – голосом генеральского денщика из кинофильма «Чапаев» передразнил Семена тракторист Беспадов и, хлопнув дверью, вышел из курилки.

Кому в деревне не было известно, что вся забота Елистратова о своей старухе сводилась к одной лишь кривобокой татуировке на руке «Не забуду мать родную»? Совершенно бесполезно было «матери родной» упросить Семена вспахать ей огород или на зиму дровец заготовить; если б не сосед Беспалов, не известно, как выкручивалась бы она на свою маленькую пенсию.

Зато уму непостижимо – какое было чутье у Елистратова на дармовую выпивку. Дед Макар только со старухой своей обговорил в пятницу вечером, как бы зарезать и сдать бычка, а уж утром в субботу ломился в двери Семен Елистратов.

– Куда Макар телят не гонял? – гоготал он, вынимая оселок и охотничий нож, и сам же отвечал: – В заготскот! А куда свою старуху не гонял? А поди в магазин, за косорыловкой?

Семен шел с дедом резать и разделывать скотину, на что он был великий и непревзойденный мастер, а Макарова старуха, вздыхая, пересчитывала рубли и отправлялась за первой бутылкой…

И вот таким манером, как общественная повинность, налагаемая на каждый бражный двор, кочевал по избам Семен, везде поспевая на именины, свадьбу, поминки. И уже ниоткуда не уходил до самого конца, пока не добирал последний глоток застольного зелья.

В ту пору в моду вошла забота о волках. По телевизору и в журналах стали расхваливать этого разбойника за его «санитарные» обязанности в лесу – подбирать и доедать больную и полуживую дичь, якобы спасая остальную тем самым от распространения заразы. Мужики только посмеивались над этими учеными затеями – на памяти были еще времена, когда в каждом дворе табунилась скотина, и не проходило недели, чтобы лесные бандиты не порезали десяток овец, а то и телку…

И как-то сразу, сейчас и не упомнишь, кто первый придумал – вероятно, многим пришло в голову такое сравнение – стали втихую сначала, потом уж открыто звать Елистратова «санитаром стола».

А может, и не только застольные подвиги Семена были причиной этого прозвища. Известен был он еще как лютой жадности охотник, хотя язык с трудом поворачивался у односельчан называть его охотником – скорее добытчиком. Замучился егерь Порфирьевич составлять на него протоколы и конфисковывать награбленное в лесу добро. То тетеревов, ночующих под снегом, начнет вылавливать сачком или сетями, то зайцев на озимях слепить мотоциклетной фарой…

Стали бояться с ним вместе в лес ходить – непременно в какую-нибудь историю втравит, если не соучастником, то свидетелем будешь числиться…

Только Митяй – шофер молоковоза, парень беззаботный и маленько безалаберный-клюнул нынче на рыбную приманку. До смерти не хотелось ему копать в своем огороде картошку, потому рад был сбежать Митяй от домашней работы на рыбалку.

– Только на кой леший нам машина? – спрашивал Митяй Елистратова. – До той Сырой балки ходу полверсты всего…

– Тихо ты, дурья башка! – Семен схватил Митяя за пуговицу фуфайки и потянул его за угол сарая. – Сколько в твою цистерну рыбы войдет?

– Да тонны две с гаком…

– То-то, что с гаком. А теперь сообрази – если цистерну с рыбой в город да по рублю килограмм пустить?

– Так молоко потом рыбой же вонять будет…

– А тебе пить его, что ли? – удивился Елистратов. – Давай заводи и огородами катись к стройплощадке, насос там захватим.

…Лихо объезжая лужи и колдобины на лесной дороге, натужно – чуть ли не до скрипа мозгов в черепной коробке – силился сообразить Митяй, где возьмут они такую прорву рыбы. Есть, конечно, в Сырой балке два пруда, разделенных между собой дамбой – по ней давно уже проложили насыпную дорогу. И рыбы пропасть в этих двух прудах, но столько под водой поваленных деревьев и коряг, что ни сетью, ни тем более бреднем туда не сунуться, иначе давно бы уж Елистратов все выцедил…

И только когда поставили привезенный насос на дамбу и Елистратов, опустив насосные рукава в пруды по разные стороны дороги, завел стрекочущий насос, начал Митяй потихоньку постигать тайну елистратовой стратегии.

«Вона, чо удумал, – внутренне холодея от грандиозности масштабов операции, соображал Митяй, – хотит из энтого пруда воду в другой перекачать, штоб по суху рыбу грести…»

– Ты чего рот разинул? – крикнул на него деловитый Семен. – Скачи в город по этому вот адресочку – там дружок мой обретается, мы с ним раньше лес вместе рубили. Обскажешь ему насчет нашей, рыбалки. Пусть готовится к приему товара.

…Когда вернули Митяй назад, не узнал он местности. В откачанном пруду судорожно билась, сверкала серебром разнокалиберная рыба, скопившаяся в ямках и бочажках, лещи, белые жирные караси, сазаны, язи – сердце запрыгало у Митяя при виде такого богатства.

По дну пруда, чавкая илом, ползал, преодолевая коряги, Елистратов.

– Нету, Митяй, такой кладовой у природы, – кричал возбужденный Семен, – для которой бы санитар Елистратов не подобрал отмычки.

И с разгону, в боевом задоре метнулся Семен под большой завал из бревен и коряг, где бился в мутной луже здоровенный сом.

– Давай бензовоз свой спускай на дно, – услышал Митяй из-под завала команду добытчика. – Подручней будет и быстрей грузить товар.

Митяй осторожно подогнал машину к самому завалу, чуть не вывалив из кабины ящики с карбидом, которые ему передали для газосварщика и так остались забытыми в кабине.

– Найди ключ на тридцать два или поболе, – раздался опять голос Семена.

Плохо понимая, что там собирается отвинчивать Семен у сома, сунул Митяй ему ключ и тут же услыхал тошнотворный звук – «хрясь»!

– Жизнь и на самом деле бьет ключом, – донесся из глубины голос Елистратова, но едва расслышал его Митяй из-за внезапно накатившегося водопадного шума.

Он задрал вверх голову и побледнел. По размытой дамбе прямо к ним катился мутный и пенящийся поток воды. Видно, переполненный потусторонний пруд своим давлением сначала потихоньку – незаметно для них, – а потом и разом прорвал насыпную плотину и теперь с ревом возвращал похищенную у его соседа воду.

– Семен!!! Сматывай удочки! – дурным голосом завопил Митяй, но вместо самого Елистратова до него донесся еле слышимый сквозь шум воды голос санитара.

– Слышь, Митяй! Зацепился я тут намертво! Не согнуться, не разогнуться – кругом колючки и проволока. Дерни меня посильней или попробуй разобрать коряги.

Глядя, как быстро прибывает вода, заметался Митяй щуренком между затапливаемой машиной и погибающим Елистратовым. Он попробовал было растащить коряги, но те сцепились, как спруты, и не стронулись с места. Митяй нащупал под корягами фуфайку Елистратова и что есть силы потянул вверх – в руках у него оказался лишь кусок воротника.

А вода все подымалась и скрывала под собой тело Елистратова.

– Шланг… шланг сунь… мне в рот, – как будто донеслось из глубин.

Митяй кинулся чуть не вплавь в кабину, выдернул из-под сиденья шланг для заправки бензина и сунул один его конец в скрывающуюся под водой пасть взломщика кладовых природы. Другой конец он задрал вверх, но вода была уже и ему по грудь, поэтому Митяй забрался, не выпуская шланга, на крышу кабины и тут только услышал сердитое бульканье заливаемого водой карбида. Шел из карбида хорошо знакомый, резкий и противный запах ацетилена, и не было от него спасения.

Митяй наклонился ухом к концу шланга и послушал хриплое дыхание Елистратова.

«Как вроде на корабле, – подумалось Митяю, который отслужил срочную на флоте, – я за капитана, а он – в трюме, у дизеля». Вода перестала уже прибывать, но Митяю все равно было до невыносимости скучно.

В это время «из трюма» глухим голосом водяного заговорил Елистратов.

«Привяжи шланг… дуй в деревню… за трактором», – стонал мастер отмычки.

Митяй замотал конец шланга, надул запасную камеру и, екнув селезенкой, кинулся с крыши кабины в холодную, обжигающую воду, мстившую им обоим за нарушенное спокойствие…

Когда взломщика кладовых вытащили трактором, он весь переливался сине-зелеными оттенками от ацетилена, ила и низкотемпературных водных процедур. В одной руке он сжимал ключ на тридцать два, другой вцепился в жабру сома. Тихо икая, он постоял несколько секунд на берегу и, вдруг внезапно как будто– что-то вспомнив, кинулся карабкаться вверх по дамбе.

…– Эх, «санитар»! – жаловался потом Митяй, – обещал ресторан в городе снять, всех оттель выгнать и неделю гудеть! Вот и верь после этого людям!

ШАБАШ НЕЧИСТЫХ

Багровое солнце застыло на краю горизонта, как бы раздумывая – садиться ему или погреть еще немного земной шар и его уставшее за день население. Радуясь ласковому теплу и закатной тишине, водяные обитатели пруда с легкой грустью, похоже, вспоминали старые добрые реликтовые времена, когда венец и хозяин природы – человек, корнями своего генеалогического древа приросший, кстати, к их земноводной компании, еще не покорил, не подмял под себя безропотную флору и мятущуюся фауну, когда поверхность воды еще не казалась такой красивой в цветных переливах тонких пленок мазута, а стекающие в пруд пресные ручейки не щекотали язык рептилий соленостью минеральных удобрений и сладким дурманом пестицидов…

…Из-за куста трилистника выпуклый лягушачий глаз с явным подозрением разглядывал суетящихся людей вокруг дымящегося костра. Семен Елистратов угощал приехавших из города соучастников шашлыком из собачатины. Отчаявшись похитить барашка из частного стада, он махнул рукой на возвышенные гастрономические запросы гостей и втихомолку от них зарезал и лихо ободрал глупую и жирную собачку дачников Перепоевых.

Бесславный конец перепоевской собаки – курцхара Тимки – был, по-видимому, предрешен в тот момент, когда хозяева решили вывезти его на лето в деревню. Лишенный насильственным образом самых привлекательных мужских качеств, перекормленный Тимка не пользовался интересом и успехом у прекрасной половины собачьего общества. А со второй половиной дела обстояли совсем скверно.

Среди устоявшейся иерархии деревенского собачьего коллектива давно было определено – кто кому уступает дорогу, с поджатым хвостом или без такового, на кого можно гавкнуть, а на кого лишь глухо заворчать.

Правом первой кости в деревне, безусловно, владел пастуший пес Полкан, считалось дурным тоном даже поднимать вопрос о его диктаторстве. В припадке тоскливого воя Полкан мог взять такую окрашенную замогильными обертонами ноту, что стыла кровь в говяжьих жилах у совхозного бугая Трошки. А ведь приходилось Трошке бывать в самых страшных переплетах – вместе с Полканом им пришлось как-то отбиваться от напавшей на совхозное стадо волчицы с необученным выводком. Пока Трошка исступленно гонялся за матерой волчицей, Полкан сумел придушить двух молодых волчат, чем принес немалую славу пастуху Никанору. Храбрый на домашней завалинке, ковбой Никанор оказался труслив на деле и во время волчьей вылазки отсиживался на жидкой осинке, которая вся трепетала от бившей Никанора дрожи. К концу баталии Никанор вовсе ослаб и свалился с осинки, придавив собою двух ярок и, еще более чем Никанор, напуганного барана. От такой напасти ошалевший баран кинулся, не разбирая дороги, прямо в самое пекло, чем привел в полное замешательство слегка помятую Трошкой волчицу и ее серое потомство. Решив, что их дела совсем плохи, если бараны первыми нахально нападают и сбивают с ног волков, лесные «санитары» кинулись в кусты, оставив на поле боя две трофейные шкуры. Ковбой Никанор – приписал, конечно, эти успехи личной храбрости и силе удара своего кнута, бросив тем самым тень на верного и храброго пса.

И надо же было случиться, чтобы городской курцхар Тимка, потерявший главные качества обольстителя, но не бросивший тем не менее блудливые манеры обращения, повстречался впервые Полкану в тот момент, когда Тимка пытался втереться в доверие полкановского гарема. Разогнавшись до скорости, граничащей с первой космической, пастуший пес сообщил курцхару импульс, от которого повалился по принципу «домино» весь уличный забор.

Тимкин позор докатился до самых захудалых конуришек, и ни одна завалящая дворняга не упускала возможности потрепать и повалять в дорожной пыли перепоевского кобеля. Для него деревенские собаки пренебрегли даже традиционным правилом – по неписаным обычаям считалось неприличным выяснять собачьи отношения в присутствии хозяев. Тимку кусали и драли при первом же удобном случае даже недоросли-щенки, и был замечен момент, когда он стремительно удирал от жаждавшего крови Макарова петуха.

Перед Елистратовым Тимка предстал в тот момент, когда душегуб Семен плелся с мешком по дороге, сглатывая обильную слюну, выделявшуюся в предчувствии скорой выпивки.

Собственно говоря, перед Елистратовым предстала лишь одна половина туловища, вторая половина курцхара находилась по другую сторону забора, разделявшего своей дырой переднюю и тыльную части корпуса кобеля. Видать, не выдержав побоев и укусов сородичей, всеобщего презрения и издевательств со стороны любой деревенской твари, Тимка решил выместить злобу на подвернувшейся кошке и, погнавшись за ней, заклинился в заборной дыре. Откормленный зад не позволял ему продвинуться вперед, а вернуться назад не было сил – задние ноги повисли в воздухе, не доставая до земли.

Дурным голосом выл Тимка от боли, обиды и отчаяния. Мало того, что сбежавшиеся на голос псы спокойно жевали Тимкины задние ноги и короткий хвост, мерзкая кошка в пяти сантиметрах от кончика его носа спокойно умывала свою шерстку, даже не глядя на исступленно воющего пса, который по высшим меркам собачьего искусства чуть было не приблизился к полкановой ноте.

Семен нехорошо посмотрел на застрявшую собаку и, живодерски усмехнувшись, зашел по другую сторону забора. Он был суров и преисполнен долга – добыть мяса на шашлык для приехавшей к нему из города компании…

Через пять минут Елистратов забежал к Макаровой старухе выпросить уксуса и перца для маринада, а заодно и пустить слух, что перепоевскую собаку утащили волки и Семен сам видел, как они рвали на части бедного курцхара.

…На берегу пруда товаровед Лева, известный на родной базе под кличкой Лева-сиделец, с помощью ревизорских актов и фиктивных накладных пытался разжечь костер, когда затрещали в овраге кусты и на поляну выкатился с ведром в руках добытчик Елистратов.

– А… фуражир! – закричал Лева-сиделец. – Ну, что дала разведка боем?

– Какого барашка загубил, – начал причитать Елистратов, с большим трудом отводя взгляд от мелководья, где, по его расчетам, должны быть затоплены бутылки с водкой.

– Знакомься! – Лева ткнул пальцем в надутую физиономию с выпученными глазами. – Это научный работник, молодой, весьма поддающий…

– Анатоль Федутто, – захохотала физиономия, еще больше выпучив глаза, и без всякой видимой связи с предыдущим вдруг начала нудно и громко рассказывать – Я, когда плыл по Якутии, гляжу – бивень торчит на берегу. Ну, естественно, раскопали целого мамонта, мясо в мерзлоте полностью сохранилось – вот я вам скажу шашлык был из мамонтятины…

– Понес, понес… – сморщился Лева и повернулся к третьему соучастнику, – а это Вано Камикадзе – грузин-самоубийца!

Однако белозубая улыбка и черные маслины глаз никак не вязались с рекомендацией, было видно, что их хозяин жизнью вполне доволен и пока взял от нее далеко не весь перечень удовольствий.

– А помнишь, Семка, – обратился Лева к Елистратову, – как мы с тобой, лежа на нарах, мечтали вот так у костра за ухой из линя слопать по килограмму водки…

– Я в тундре, помнится, за один час восемнадцать зубров настрелял, – опять забубнил Федутто, – одну печенку ел, все остальное шакалам выбрасывал!

Все до единого рассказы Федутты имели в виде сухого остатка один непреходящий смысл: где-то, когда-то он – Анатоль Федутто – очень много чего-то съел и все – задаром.

Немного сбитые с толку обитающими на Крайнем Севере зубрами и шакалами, все неловко замолчали. А распаленный сладкими мыслями о большой еде Анатоль Федутто громко высморкался в кулак и стал нанизывать на свой шампур самые большие куски бывшей перепоевской собственности.

– Уха, она, конечно, способствует, – прервал молчание Семен, – да взять-то рыбу из этого пруда никак не могу. Уж какую только технику я не применял, сколько через то страданий вынес…

– Все твои страдания оттого, что со мною знаком ты не был, – назидательно произнес сиделец Лева, – а я, в свою очередь, с геологами. Смотри, что я у них добыл!

Лева тряхнул рюкзаком и вытащил пачки аммонала, моток бикфордова шнура и детонаторы – подарочный набор для браконьера, преступившего черту, разделяющую область административного воздействия от области уголовного преследования. У Елистратова зачесались руки и жадно засверкали глаза, сын гор зацокал языком, как будто ему привиделся священный кинжал.

– Что значит настоящая парная баранина, не то что у Левки на базе, – послышался вдруг голос Федутто. Воспользовавшись тем, что всеобщее внимание было занято пиротехническим набором, он похитил и сожрал три шампура мяса и уже принимался за четвертый. С большим трудом соучастники отняли шампур у этого вечно голодного монстра и, отогнав на всякий случай Федутто подальше от костра, присели для процедуры винотерапии. Все нечетные тосты посвящались мощности аммоналовых зарядов, все четные – жуткому количеству рыбы, которую собирались поднять со дна с помощью этих зарядов.

Услышав, что можно где-то что-то съесть, из кустов вынырнул Федутто. Перспектива добыть большое количество рыбы с помощью взрывчатки и возможность ее съесть тут же заметно оживили перманентного едока. Он чуть ли не впервые в жизни начал рассказывать на тему, прямо не связанную с большой едой, хотя как и всегда невпопад:

– Бывают такие собаки умные, – начал он нудить, ковыряя в зубах. Три четверти курцхара в организме Федутто каким-то образом стали проникать в его сознание, настраивая на собачью тему, – бывают даже умнее хозяина. Чего? Не верите? Да у меня у самого была такая псина, Диком звали!

– А у меня собака дура-дурой! – чуть не пустил пьяную слезу сиделец Лева. – Послал ее на кухню за тапочками, а она взяла и кофе сварила!

Развитие собачьей темы сильно встревожило Елистратова, тем более что орлиный нос сына гор брезгливо и подозрительно обнюхивал кусок псевдобаранины.

– Давай рванем, пока солнце не село, – начал сладострастно Семен, – а то рыбу не найдем в темноте…

Запалить шнур и бросить пакет вызвался Федутто, который подарил компании очередной шедевр плотоядного искусства:

– Помнится, на Чукотке никак не могли лося завалить – ни карабином, ни базукой – ничем не проймешь. Так я четыре шашки толовых ему под каждую ногу заложил, да ка-ак жахну! А чтобы сподручней было, потом костер у него прямо в брюхе развел и там же палатку поставил. Так изнутри его жарил и ел – целую неделю, пока до шкуры не проел…

Распаленный утробными воспоминаниями, Федутто перешел к своему коронному рассказу о поедании кита, выброшенного на берег Кольского полуострова, совсем позабыв обо всем на свете, в том числе и о подожженном шнуре, по которому огонь подбирался к взрывчатке. Только когда сиделец Лева рухнул наземь и мелко засучил ногами, до пожирателя Федутто дошло наконец понимание обстановки.

С перепугу он метнул пакет так далеко, что, описав дымную дугу, взрывчатка шлепнулась на мелководье противоположного берега. Еще толком не понимая, чем это грозит, вся шайка инстинктивно рванулась на крутой склон оврага…

Взрыв в своем развитии прошел несколько стадий. Первая – звуковая – слегка парализовала слуховые органы удиравших от эпицентра потребителей, во время второй стадии многочисленные коряги, мотки колючей проволоки вместе с комьями грязи поднялись на положенную высоту. Часть этих предметов накрыла затем различные участки туловищ и конечностей потребителей, соприкосновения эти сопровождались высказыванием ряда слов и непарламентских выражений.

И только последняя, третья стадия не только не принесла новых травм, но даже явилась своеобразным эстетическим подарком – на фонтане поднявшейся воды в заходящих лучах солнца заиграла семицветная радуга.

Первым выбравшись из оврага, добытчик Елистратов глянул в сторону деревни и похолодел. По пыльной дороге к пруду неслась воинственная толпа односельчан во главе с Перепоевым. В руках каждого воина были предметы, вызывавшие в памяти ощущения боли и страдания, – палки, лопаты и ухваты. Егерь Прокофьич одной рукой сжимал двустволку, второй – пачку протоколов. Красный и потный Перепоев прижимал к телу вещественное доказательство – раскопанную щенком в огороде Елистратова шкуру курцхара Тимки, на лице Перепоена была написана вся программа мстительных мероприятий – вплоть до похорон Елистратова.

Семен понял, что бить его будут дважды, сначала деревенские, потом городские, хотя твердой уверенности, что городским что-нибудь еще достанется, у Семена не было.

– Все прошел: огонь, воду, а вот медные трубы нам ни к чему! – завопил «санитар» хриплым от страха голосом. – Давайте оврагом до леса, иначе ребра переломают!

Спринтерский бег возглавлял едок Федутто. Если на положительном полюсе эмоций у него находилось блаженное чувство неограниченного поедания, то на противоположном полюсе теснились болезненные реакции от битья за съеденное. А били его часто, как в детстве, так и после.

Сиделец Лева, условно освобожденный от сидения, бежал ради спасения условности расчетливо и экономно. Блудный сын гор старался не бежать, а быстро идти, ухитряясь как-то сохранять кавказское достоинство и презрение к врагу.

В обнаженном осеннем лесу стало ясно, что шансы уйти от крупного разговора у шайки подрывников значительно уменьшились. От основного массива леса их отрезала мобильная часть мстителей во главе с собственником Перепоевым, другая часть блокировала выход из оврага. Оставался один шанс – попытаться через кусты и болото уйти в глухой сосновый бор. В топком болоте стало понятно, что спринт перешел в основательный марафон и что противник, не злоупотреблявший нарушениями режима, становится все ближе и ближе к намеченным мероприятиям. Хорошо знавший это болото Елистратов решился на последнее средство – по его команде все залезли в грязный и смрадный бочажок, где, сидя по горло в болотной жиже, ожидали, когда преследователи пройдут мимо.

Все так и случилось бы, наверное, если б на сидельца Леву вдруг не напал внезапный чих. Трясущимися руками Семен сломал медвежью дудку и сунул каждому в рот пустотельный стебель. Без лишних слов шайка опустилась на дно, только немного гудела трубка Федутто, он, как всегда некстати, пытался рассказать, что его жена – директор столовой – однажды оставила его наедине с котлом борща, и он – Федутто – съел весь борщ за один вечер…

Темной ночью выбившаяся из сил компания достигла заветного бора, где Семен Елистратов первобытным способом запалил костер. Грязные, всклокоченные и оборванные, они прыгали вокруг костра, выдирая из глубин одежды и волос пласты засохшей болотной корки. Заблудшие ягодницы из соседней деревни – баба Груня и тетка Марфа – шли на огонь костра и, когда выбрались на поляну, просто остолбенели.

Шайка голых мужиков бесовского вида с диким вытьем рвала на себе волосы и со скрипом чесала ногтями покрытую коростой кожу. Срамной вид и нечеловеческие проклятия еще, может, не так сильно потрясли бы ягодниц, но в довершение всего Федутто уронил в костер свою куртку, в кармане которой оставался неиспользованный аммонал, с детонатором.

Взлетевшие вверх головешки и столб черного дыма превратились потом в рассказах Марфы в стартовую площадку дьявольской ступы, отправившейся на ведьмин шабаш. Самыми страшными клятвами божилась Марфа, что самолично видела, как грызлась нечистая сила и волосатый сатана плясал около костра лезгинку. Баба Груня ничего не рассказывала, а только начинала мелко трястись, когда ее спрашивали об этой истории. Заметили только, что она усердней стала посещать церковь и горячо отмаливать грехи молодости.

ПОСЛЕДНЕЕ МОКРОЕ ДЕЛО

Старый дед Макар, сидя на завалинке, задумчиво ковырял в зубах. Эта привычка осталась у него еще с поры батрачьей молодости, когда сытый и потный мироед Мандросов после своих кулацких щей с убоинкой выходил на мир хвастать застрявшим мясом в «лошадиных» зубах. Макар тогда садился напротив паука-эксплуататора и тоже начинал ломать щепки, громко ругая вязкую говядину…

Нынче у Макара мясное не выводится в избе, из коробков со спичками можно пирамиду построить, но почти нет у него самого главного – тех самых зубов, которыми можно грызть мясо и в которых можно потом поковыряться спичкой.

Только рыба была еще по зубам Макару, а от юшки из свежего линька впадал он в почти божественную блажь.

– Слышь ты, Сенька, – остановил Макар проходившего мимо Елистратова, – сказывала мне Катька, что вроде водку такую в магазины привезли, «джином» называется, дух от нее крепкий, все равно как скипидара глотнешь…

Как и все горькие пьяницы, Семен оживлялся тотчас, лишь речь заходила о выпивке или была близка перспектива наполнить стакан. Две пустые бутылки из-под этого самого джина, найденные им около магазина, представляли собой единственный капитал предполагаемого опохмелочного мероприятия.

– Тебе-то что? – резко притормозил Елистратов возле деда и беря сразу быка за рога.

– Вот я и говорю, – таинственно начал дед Макар, – за ушицей из линька можно было б и усидеть такую «джину»…

– Две, – отрубил Семен, – две тащи, дедок, мне одна кислота дороже станет.

– Какая еще кислота? – удивился дед.

– Борная, деревня ты темная, – заговорил рифмой повеселевший от сладостных предчувствий Семен. – Мне один знакомый литру этой кислоты достал, я ее за бочку коньяку не выменяю.

Пораженный таким страшно неправдоподобным в устах Семена заявлением, дед Макар почувствовал легкий ужас.

– Ее в водичку только капни, – продолжал Елистратов, – вся рыба тут же кверху пузом всплывает! И что интересно, та кислота в рыбе вовсе не скапливается, можешь сразу жрать. Я когда у кореша в гостях был, так мы с перепою в евойный аквариум накапали этой кислоты. Он как глянет, что рыба вся сдохла, так и говорит: давай концы в воду, а то от жены крепко попадет. Сунул туда электрокипятильник и прямо в аквариуме уху сварганили – во уха была, и никаких последствий! А пропажу рыбы на кота свалили.

При упоминании об ухе дед Макар болезненно застонал.

– Ладноть, Сенюшка, пущай две будет этой «джины», только побегли сейчас прямиком на пруд.

Чуть заметно вздрогнул Елистратов, услышав про коварный пруд, из-за которого не раз находился на волоске от гибели. Там он тонул, горел, трясся от высоковольтного провода. Поклялся в душе Елистратов, что ноги его там больше не будет никогда.

– Я на том пруду, дедок, прошел огонь, воду и медные трубы, да видно заколдована в нем рыба…

– Ну и то правда, – схитрил Макар, доставая из-под подкладки картуза засаленные пятерки, – мы уж с Прокофьичем удочкой попробуем пошарить, можа, клюнет… – Целых полторы секунды колебался Елистратов, затем махнул рукой:

– Давай, дедок, дуй в магазин, а я пойду налью в эти пустые бутылки кислоты.

… Дед Макар вскипятил котелок, почистил картошку, а Семен все еще шлепал по мелководью, поливая направо и налево из бутылок с голубоватыми наклейками. Те места, где ступала нога отравителя, были разукрашены плавающими телами обитателей пруда. Но добыча выглядела очень странной и несъедобной – водомерки, пиявки, жучки вперемешку с лягушками и головастиками. Изредка попадалась мелкая рыбешка. Вся эта живность дрыгала ногами, хвостами, лапами, подпрыгивала и мельтешила – словом, вела себя так, как будто бы не собиралась помирать, а всплыла на поверхность, чтобы хорошенько повеселиться в подходящей компании. Хищный взгляд душегуба Елистратова напрасно метался по зеркалу пруда с надеждой заприметить жирного линя или молочного сазанчика. Ни вертлявого ерша, ни даже самой захудалой плотвички! Семен окончательно рассвирепел и бросил бутылки с остатками отравы прямо на середину пруда.

– Эх, не могут у нас еще качество обеспечить, – бормотал он, глядя, как тонут бутылки с хваленым ядом. – Уж сколько сил отдал я стройкам большой химии, а где результат?

Заплетающейся походкой разочарованного в своих лучших намерениях человека Елистратов потащился к костру.

– Наливай, старче, душа горит! Пока рыба пропитается отравой и всплывет, мы с тобой успеем по одному «джину» слопать, – подмигнул Семен, доставая из кармана надерганные в чьем-то огороде пучки зеленого лука.

С умилением, чуть ли не со слезами на глазах смотрел Елистратов на знакомый до самых мелочей сладостный процесс откупоривания бутылки и розлива по стаканам. Блаженная истома не усыпила, однако, бдительности Семена – он вовремя перехватил локоть слишком поспешившего деда Макара и держал его до тех пор, пока над елистратовским стаканом не появился выпуклый мениск переполнившей жидкости, одобрительно кивнул деду, который и на треть даже не наполнил свой стакан.