Текст книги "Альфа Кассиопеи"

Автор книги: Станислав Гагарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

14

Лопасти вертолета часто-часто закрывают солнце, и кажется, будто оно подмигивает в иллюминатор.

Машина идет над затаившейся тундрой. Белое однообразие, отрицающее живое. И когда время от времени медленно наплывают полузасыпанные снегом кустики березы, это воспринимается как вмешательство чуждого, несвойственного этому миру.

Противно дрожит корпус вертолета. Мерзнут ноги. Второпях забыла надеть унты, а меховые сапоги – обувка ненадежная.

Она идет вперед, садится на чехол от двигателя, снимает сапоги и засовывает ноги в брезентовый рукав, откуда идет горячий воздух.

«Успеем ли»? – думает она.

Нащупывает рукой деревянный сундучок. Красный крест на нем поистерся. Вера улыбается.

– Параллели ищешь, подружка? Давай… Только ни слова об этом, и улыбка пусть остается, ведь ты самый веселый авиаврач в округе…

Бортмеханик нащупывает ногами перекладины, сгибается, протягивает ей записку.

«Вера! Не замерзла? Может, пошарим в зеленом сундучке? Не так ли грелся твой друг Блерио? Привет. Каюр Васятыргын».

Теперь Блерио! И где он имена эти собирает? Уточкин, Можайский, Братья Райт… Много авиазнаменитостей побывало в числе ее знакомых и друзей после того, как в одной из газет появился очерк о враче санитарной авиации. Всяко бывает, а тут корреспондент возьми и напиши, что налетала она свыше миллиона часов. Речь шла о километрах, да перепутали… Тут парни из эскадрильи и посчитали летать ей до такой нормы надо сотню и больше лет. Начались подначки, и больше других изощрялся Вася Хромых, он ведет сейчас вертолет.

Она спрятала записку в карман и вспомнила о Москве. Завтра Николай будет в Москве. Глупо, все глупо. И в тот парк, наверно, зайдет. И, может быть, не один… Ты не согласна? А какое имеешь право? Нет, он не сможет пойти туда не один… Ведь тогда… Как это было тогда?

– Ты не слушаешь?

– Знаешь, я так замерзла.

– Дай мне свои руки, вот так.

– Спасибо.

– Хочешь кофе?

– Да… Пойдем?

– Возьми мой плащ?

– Нет, нет я уже согрелась. Дай сигарету.

– Не кури натощак. Два кофе и бутерброды. Тебе с икрой?

– Лучше с сыром.

– Вот здесь, у окна.

– Горячо. А в кино пойдем?

– Пойдем. Пей.

– Ты знаешь, о чем я думаю?

– Ты согрелась?

– Я хочу большой и пушистый ковер. Чтобы ноги тонули по щиколотку. И одеяло. Пуховое.

– Выпьешь еще кофе?

– Ты не понял меня.

– Не сердись…

И она не сердилась. А ковер… Ну чем плох этот ватный чехол от мотора? Правда, техники маслом изрядно залили, а так хоть куда… И греет ее сейчас.

«Дочки что-то хандрят. Завтра в детсад не пущу. Пусть Андрей посидит с ними, у него выходной завтра».

Андрей, конечно, рад-радехонек будет. Любит он дочек. И ее любит Она это знает. Очень ее любит муж…

15

– Здравствуй, Элильгин! Показывай жену.

Оленеводческая бригада подкочевала к промежуточной базе. В распадке пульсировало темное пятно стада. Яранги стояли поодаль.

Она вошла в дом, Элильгин, было, следом.

– Ладно, покури, сами справимся.

Мария стонала. Рядом у ее ложа суетился молоденький фельдшер красной яранги. Бросился к врачу.

– Вера Васильевна, ничего не мог сделать. Нужна операция, кесарево…

– Сейчас посмотрим. Помоги.

Звякнул замок зеленого сундучка.

– Загрустил, парень? – спрашивал Вася Хромых Элильгина. – Не волнуйся, наш доктор и не такие штуки умеет делать. Курить хочешь?

Элильгин взял у него две сигареты, аккуратно снял с них бумагу и набил табаком трубку.

– Хороший доктор Вера, – сказал он.

– Ребята…

Она вышла из дома.

– Как со временем? Надо слетать в поселок за кровью. Успеете вернуться? Ее нельзя увозить с собой…

– Сколько надо? – спросил Хромых.

– Я написала записку.

– Хорошо. Крути, Сережа.

…Когда улетали совсем, Элильгин тронул ее за плечо.

– Рад, Элильгин? – сказала она. – Еще оленевод родился…

– Старший сын будет оленевод. Этот хочу, чтоб на вертолете каюрил. Как думаешь, доктор Вера, может он на вертолете?

– Не только на вертолете. Он и к звездам полетит, твой парень.

– Шибко хороший каюр у вас есть, Виноград-летчик. Нас хорошо выручал в гололед. Хочу сына Виноград назвать.

– Об этом я обязательно Виноградову расскажу.

– Расскажи, доктор. И подарок от меня дай. – Элильгин протянул ей большой охотничий нож с рукояткой из моржового клыка.

– Шапка у тебя плохая совсем. Возьми пыжик, хорошие шкурки, доктор, шапку делай…

…Андрей был дома. Он затопил печь и приготовил ужин. Рассказал, что Юра Виноградов вырвался из Океанска, пощелкал языком и завистливо покачал головой, увидев нож – подарок Элильгина.

– Позвони Виноградову. Пусть придет за ножом, – сказала Вера.

– Везет людям! – вздохнул Андрей. – А ведь он и не охотник…

Юрий принес с собой охапку мороженого чира. «Куда мне его, холостяк ведь, берите». Помогал делать строганину, под нее пропустил с Андреем по стопке, спорил с хозяином на извечную тему: техники или пилоты важнее в авиации, поставил Андрею два мата, а третью партию милостиво свел вничью.

Девочки возились с куклами. Температура у них, кажется, спала. Вера открыла банку с малиновым конфитюром и пила в кухне чай. И ей казалось, что пьет она кофе.

16

Виноградов разжал ладонь. Ветер рванул белые клочки и принялся весело гнать их вдоль полосы. Было поздно. С аэродрома уходили техники. Ему махнули рукой и окликнули. Но он не слышал. Высоко прошли гуси. Юрий удивился. Обычно аэропорт они обходили. А сейчас шли косяк за косяком.

«Приспособились, – подумал, – а я вот не могу».

…День сегодня работал на авиацию. Разрывая морозный воздух, уходили тяжелые «Илы», на недавно открывшуюся площадку нового прииска – стартовали «Ли-2». Одна за другой срывались с полосы «аннушки», шли по маршрутам и без маршрутов, по расписанию и просто так: спецрейсом или на санзадание. Они садились на небольшие площадки колхозных поселков и полевых геологоразведочных партий. И в тундре у оленеводов, они откочевали сейчас к отдаленным пастбищам.

Сегодня аэропорт работал. Летчики успевали за весенний день сделать по нескольку рейсов. Иногда начинали трещать рамки санитарной нормы, но в такие дни на это закрывали глаза.

…Ему не досталось машины. Сегодня летал Марков, Юрий решил посвятить день внутриэскадрильным делам. Бумаги, отчеты, то-се…

Вышел из будки размять кости. Напротив – «две пятерки, два нуля» – машина Маркова.

«Вернулся с Красной», – подумал Виноградов.

На реке Красная стоят буровые. Геологи нефть ищут.

Машину Маркова заправляли. Потом, сердито рыча, бензозаправщик неуклюже отполз в сторону, и важно покатился в конец полосы.

Из-за вагончика авиатехников вывернул Марков.

– Загораешь, Юра? – весело спросил он.

– Загораю…

– Денёк-то, а?

– Хороший денек, Андрей Михайлович.

– Слетаем вместе? – спросил Марков.

– Отчет надо, – с сожалением сказал Виноградов.

Техник сунул под брюхо машины стеклянную банку на проволочной ручке. Упал столбик желтой жидкости.

«Отстой горючего сливает», – подумал Виноградов.

Марков стоял у дверцы, оббивая снег.

«Подожди… Какой к черту отстой? Ведь машину только заправили горючим…»

– Андрей Михайлович! – крикнул он. Тот не расслышал.

Протиснулся в дверцу. Виноградов подбежал к кабине. За стеклом показалась фигура Маркова. Он садился в кресло. Увидел Виноградова и открыл форточку кабины.

– Что ты, Юра?

– Андрей Михайлович, отстой техник слил сразу после заправки, – крикнул он. – А ну-ка сюда.

И Виноградов махнул рукой.

Молодой парень подошел к Виноградову.

– Почему не выждал срока? – спросил Юрий.

– Комэск торопился, – сказал техник, – Быстрее, говорит.

– Что вы там спорите? – крикнул Марков.

– Срока отстоя не выдержали, Андрей Михайлович. Надо подождать.

– Что за чушь! – Крикнул командир эскадрильи. – Отстой сливал?

– Сливал, – сказал парень.

– Но ведь время… Сливать сразу пустая формальность! – крикнул Юрий.

– Ладно тебе. От винта! – крикнул Марков. Четырехлопастный винт превратился в круг, потом исчез вовсе. Вильнув стабилизатором, машина мягко сошла с места и, увеличивая скорость, направилась к старту.

«Я обязан задержать вылет. Я обязан, – подумал Виноградов. – Но он – командир эскадрильи…» Техник стоял рядом, опустил голову и ковырял снег носком сапога.

– Э, – махнул рукой Юрий. – Идите работать.

Машина приблизилась к старту. Сейчас развернется… Задыхаясь от быстрого бега, он рванул дверь командно-диспетчерского пункта.

– Аллея, Аллея, я – пятьдесят пять два нуля. Прошу вылет.

Виноградов поднял руку, чтобы схватить диспетчера за плечо. Диспетчер склонился к микрофону.

– Я – Аллея, я – Аллея… Пятьдесят пять два нуля, пятьдесят пять…

Виноградов опустил руку.

– Вам вылет разрешаю. Вам вылет разрешаю…

Диспетчер повернулся назад.

– Ты чего, Юрий Иванович? Шефа провожаешь?

– Так… Ничего… Да, провожаю.

Прикрыл дверь и пошел вниз, осторожно нащупывая ступеньки.

17

Рапорт писал долго. Тщательно рвал варианты. Мелкие клочки ссыпал в банку из-под сухого молока, служившую урной.

Смял в руке очередной листок. Сунул его в карман. Достал новый и изложил просьбу об освобождении от должности заместителя командира эскадрильи.

Командир прилетел последним, и Юрий встретил его у самолета. В штабе эскадрильи, куда они вошли вдвоем, никого не было.

– Ну что ты там суетился? – сказал Марков.

Виноградов протянул ему рапорт.

Командир удивленно вскинул глаза на Юрия, медленно развернул бумагу, не поднимал глаза, пока не прочитал до конца, свернул листок и положил на край стола. Юрий поразился бледности его лица. Он увидел глубокие морщины на лбу, лиловые мешки под глазами, и розовые паутинки сосудиков на щеках.

– Хорошо излагаешь, парень. Грамотно, – сказал Марков. Втянул в себя воздух. Сдержался. Так же спокойно и тихо:

– И фактаж подобрал. Что ж, согласен с тобой, заместитель командира эскадрильи… Лежачего бьешь? Этому тебя учил? На мое место метишь, щенок?

– Андрей Михайлович!

– В душу ты мне плюнул, ученик!

И хлопнул дверью.

18

Замполит Громов сидел у себя в кабинете. Стол завалили бумаги. Федор Никитич снял тужурку и был в одной рубашке. Мурлыча под нос, замполит делал пометки в лежащей перед ним ведомости.

– А, Юрий Иванович! Входи, входи… Закончились полеты?

– Давно, – сказал Виноградов.

– И верно. Время-то позднее. Это я тут засиделся, – сказал замполит.

– Федор Никитич, – начал Юрий, и замолчал.

– Ну, ну – сказал Громов. – Давай. Не поднимая головы, он продолжал писать на полях ведомости.

– Разговор к вам, Федор Никитич, – сказал Виноградов.

– Большой?

Виноградов кивнул. Громов с сожалением оглядел стол.

– Понимаешь, – смущенно сказал он, поднимаясь из-за стола. – Справку завтра в райком к утру надо. Требуют. Давай сведения и все тут. Может быть, завтра, а?

Юрий качнул головой и пошел к двери. Громов взялся за бумаги, потом резко поднял голову и глянул Юрию вслед.

– А ну, постой, – сказал он.

Виноградов закрыл дверь. Он услышал грохот упавшего стула. Потом голос замполита: «Виноградов, вернись!» Уже в коридоре услышал, как Громов открыл дверь кабинета.

Юрий поднял воротник куртки и сбежал с крыльца.

19

Танки ползли медленно.

«Как черепахи», – подумал человек и закрыл глаза. Они двигались изломанными курсами и иногда застывали неподвижно. И тогда темное жало пушки настороженно щупало горизонт. Они боялись, эти чудовищные черепахи.

«А ведь им некого бояться», – горько подумал он.

Человек был один. Один на все большое, словно переболевшее оспой, поле.

Малиновое яйцо солнца равнодушно висело над горизонтом. Справа синели одинокая вершина. Она курилась еще заметным в лучах солнца дымом. Скоро наступит вечер. Для всех, кроме человека.

Черепахи близились. Пахло полынью, кровью и фиалками.

«Почему? – промелькнула мысль. – Почему фиалки?»

Он силился понять, откуда доносится нежный запах фиалок. На склоне вершины, потемневшей от собственной тени, дымились обломки его самолета.

«Жалко, – ему показалось, что не он, а кто-то рядом сказал вслух. – Жалко. Хорошая была машина».

И вспомнил: фиалками пахнет шарф на его груди.

– На память, камрадо, – сказала чернобровая девочка с красной лентой в волосах.

«Их было слишком много, – подумал человек. – Слишком много. Даже на хорошую машину…»

Черепахи были совсем рядом. Одна из них повела своим жалом, нашла его, человека, и потянулась ужалить в сердце.

Хлопнул выстрел.

«Как форточку ветер», – подумал он, становясь невесомым…

Мелькнула тень у окна.

– Ты чего? – спросил Марков.

– Пурга на дворе, Андрюша. Я форточку закрыла, – сказала жена.

– Чай есть на кухне? – спросил он.

– Конечно, но поздно ведь…

Он не ответил.

Пачку «Беломора» со стола положил в карман наброшенной на плечи куртки.

– Ты спи, Маша, – и осторожно прикрыл дверь…

…Обида? Какая обида… Может быть, зависть… Молодости завидуешь. А разве твоя была хуже? Нет, но ведь она была… Именно, была, и ее не вернешь, необратимый процесс – эта штука время. И старики об этом знают лучше других.

Молодые… Почему они такие? Самоуверенные скептики и романтики одновременно. Я знаю, что мы уступим дорогу, которую проложили потом и кровью. Мы ведем их к этой дороге за руку и бережно обмываем носы, которые они разбивают, споткнувшись о камни. Эти камни будут всегда лежать на дороге, они учат мужеству. Каждый разбитый нос укрепляет сердца мальчишек; а наши, терзаясь за них, устают все больше и больше. Потом не нужна им становится наша рука, они уходят вперед и ворчат на нас, если мы отстаем на этой дороге. И нет уже дела до наших усталых сердец…

Нет, мы сделали их такими, и они не имеют права списывать нас в архив. Могут ли плечи их вынести то, что нас не согнуло в те годы? Быть бы уверенным в этом…

За окошком печально смеялась пурга. Огонек папиросы погас. Он поднялся и вышел из кухни. Прилег на диван, потом повернулся на спину, заложив руки за голову.

…Последний раз они говорили с сыном в Москве. Александр улетал рано утром.

– Как ты, отец. История повторяется, – сказал сын.

– Нет, Саня, история не повторяется. Но я хочу, чтоб она повторилась. Береги себя. И возвращайся. Как я.

– Конечно, отец, я вернусь, – сказал Александр. – Маме что-нибудь полегче придумай.

– Да, сын. Ей не надо знать всего…

И она не знала.

Потом, когда сын ее стал героем… Для отца, для матери, для товарищей. Для мира, который узнает об этом позднее.

История повторилась.

А ведь он понимал сына. Почему так трудно понять другого, который стал для него сыном? Может быть, я ошибся в нем? Что заставило его пойти против меня? Мог бы я также, тогда, в тридцать девятом… Чего он хочет, этот парень? Летать лучше меня? Он уже почти делает это. Летать… Летать. Все время летать…

Он свечой прошел сквозь «мессеров», вытолкнул одного в сторону. И спокойно – очередь в хвост.

– Сзади, Андрей, сзади! Уходи вниз, уходи вниз! – кричало в шлемофоны.

Физически ощутил, как проходит разящий металл сквозь легкое тело его машины. И едкий запах горящего самолета. Он взял на себя ручку, но машина валилась вправо. Вправо и вниз. Сброшен фонарь кабины. Свистит разрываемый воздух и мчится навстречу земля. Он пытается встать, чтобы, забросив тело, перевалиться за борт и оставить машину. Он пытается встать, но что-то держит его ноги, ветер срывает с головы шлем, машина идет к земле, она уже близко, земля…

Он резко рванулся всем телом…

И открыл глаза. От неудобной позы затекли ноги. Потирая колени, поднялся. В кухне сунул в бочку аллюминиевый ковш и, звякнув льдинками, зачерпнул воды. Заломило зубы. Не зажигая света присел у стола, тряхнул пачку «Беломора» и выудил папиросу.

«Не уснуть…»

Окна посинели. Пурга стихла. Может быть, днем погода наладится. Тогда будем летать. Теперь дни большие. Весна.

…Я должен сказать ему. Обидел его… Но и он меня тоже. Мог бы сказать. Просто сказать. Как отцу. А разве он не говорил это раньше? Яйцо учит курицу… Что ж, в этом тоже есть свой смысл. Диалектика. Но известно ли яйцу, каково курице слышать это? Вряд ли они думают о нас… Их не тревожат бессонные ночи тех, кто заходит на последнюю посадку. И все-таки они правы. Всегда брюзжали старики, во все времена и народы, а последнее слово оставалось за самоуверенными юнцами. Они идут дальше и оставляют нас, когда мы передадим им все, что умели сами.

А так не хочется оставаться на обочине… Поэтому выдумываем конфликт, которого нет в действительности. Суровая правда жизни. Но обидно… Просто так, по-человечески, обидно.

Когда после войны в военной авиации появились реактивные истребители, старые асы никак не могли привыкнуть к тому, что перед глазами не вращается пропеллер. Потом привыкли, или перешли в Аэрофлот. Все необычное требует от человека менять самого себя. Молодым изменить себя легче. Старые кости после перелома срастаются плохо.

– Андрюша, ты встал? Что так рано?

– Не спится, Маша, наверное, весна… Ты встаешь тоже? Поспала бы…

– Сейчас растоплю печь и приготовлю завтрак.

– Я схожу за углем.

На крыльце снега было немного.

«Пурга бесснежная, – подумал он. – С полосой не придется возиться».

20

Хлопнула форточка. Виноградов встал и подошел к окну. Серебристая пыль упала ему на лицо. Начиналась пурга.

– Дела… Только летать настроились.

Он вытянулся на тахте, стараясь стереть в мозгу сегодняшние впечатления. Это было трудно, и Юрий изменил тактику.

«Какое сегодня число?» – подумал он.

Сразу не припомнилось. Начал пересчитывать с воскресенья.

– Да… Ведь сегодня первое апреля. День всех дураков, как говорят англичане…

Он принялся вспоминать, где был и что делал в этот день пять лет назад, три, два, год.

«В прошлом году… Где был в прошлом году?»

Улыбнулся. Конечно же они были с Ниной в Хабаровске. Он летел в Саратов на трехмесячные сборы. Нина возвращалась на Север из командировки, и сейчас она улетит дальше.

Они сидели в знаменитом ресторане «Аквариум», стеклянные стены запотели. Казалось, будто машина идет в тумане.

– Хочешь мороженого? – спросил он.

– Очень. Не сердись… Ладно? – сказала она. И виновато улыбнулась.

– Граждане пассажиры! Отлетающие…

– Это ты отлетающая…

– Потерпи. Я буду и в другом качестве. И ты придешь встречать меня… С гвоздиками, – сказала она.

– С гвоздиками, – сказал Юрий. – Ты не опоздаешь?

– Выгоняешь уже?

– Тебе не стыдно?

«Будут яблони цвести…»

– Я пришлю тебе веточку…

– С Марса?

– Это далеко, – сказал он. – Но ты получишь ее, яблоневую веточку.

– У нас еще холодно, – сказала она. – Мороз убьет яблоню.

– Убьет, – вздохнул он.

– Не огорчайся, я оживлю ее дыханием.

– А меня? – спросил Юрий.

– Что тебя? – спросила она.

– Оживишь?

«… Я хочу пойти к Нине, – подумал Виноградов. – Хочу пойти к Нине. Мне так плохо…»

Он резко поднялся и заходил по комнате.

«Тебе плохо? Бедненький! Ну иди, поплачь на ее плече, чтоб и ей стало плохо… Нет, ты сам найди выход».

Щелкнул выключателем. Желтый свет лампы ударил в глаза. Виноградов поморщился, подошел к окну и потянул форточку. Пурга лизнула его мокрым языком. Провел ладонью по лицу.

В дверь постучали. Кто может так поздно? Или пурга просится в дом?

Снова раздался стук.

«Сказки остались в детстве, – грустно подумал Виноградов. – Видно, сосед, кончились папиросы…»

– Не спишь, Юра?

Большая снежная баба поворачивалась в передней, отряхивала белые одежды, и, голосом Нины:

– Ну и пурга! Чуть не заблудилась!

– Сумасшедшая, – сказал Виноградов. – Ну разве можно в такую пургу одной…

Он помог ей раздеться, с силой тряс одежду, снег падал на пол и таял, блестя лужицами в электрическом свете.

– Стала уже засыпать и слышу твой голос. «Нина», – говоришь. Перепугалась, почудилось всякое…

– Но ведь пурга какая…

– Значит, зря к тебе примчалась, да? – сказала она.

– Глупая, – прошептал он.

– Ну ладно. Раз пришла, угощай чаем.

…– Не могу с ним работать и все, – сказал Виноградов. – Правда, потом я разорвал рапорт, Нина.

Она молчала. Ни разу не перебила его, пока рассказывал и сейчас молчала тоже.

– Подай спички, – сказала она. – Я виновата перед тобой. Заметила неладное у вас в эскадрилье, но…

– Мне трудно, Нина. Я вовсе не уверен в своей правоте, но с Марковым не согласен тоже. А я так обязан ему. Он не хочет меня понять. А ведь ты тоже летчик, ты ведь меня понимаешь?

– Не только летчик, но и твоя любовница. Не кривись, мне нравится это слово, оно производное от слова «любовь».

– Но погоди, – продолжала она. – Ты сказал, что Марков перестал тебя понимать, а ты его? Ты его понимаешь? Эх, Юра, себя надо на его место поставить. Возьми лучше мои, болгарские.

Она протянула Виноградову сигареты.

– Конечно, старик в чем-то сам виноват. И со школой его я не всегда согласна. Сам по себе он имеет право летать так, как ему хочется. Он завоевал это право. Но за ним потянутся новички и, не имея марковского опыта, будут биться один за другим. Здесь ты, конечно, прав. Но попробуй стать на время Марковым. Летает давно, классик летного дела. Тебе он передал все, что знал сам, ты наследник его, Юра. И вдруг ты, именно ты, восстаешь против того, что вошло в плоть старика. Ты знаешь, я раньше тебя стала летать, знала таких, как он. Только небо для них уже умерло, а для него умирает сегодня.

– Как умирает? – спросил Юрий.

– Ты был в Магадане, когда его «зарубили» наши врачи. Вызывают на московскую комиссию, верный признак, что скоро снимут на землю. Ведь он пробит, как решето.

Нина замолчала, Виноградов сидел, опустив голову. Сигарета его погасла. Он положил ее на край стола и взял из пачки другую.

– Где-то и ты прав, Юра, но нельзя собою мерять других. Мол, если я могу, то пусть могут и другие. Ты сам того не замечая, по отношению к Маркову занял такую же позицию, какую он занимает по отношению к новичкам. Чего ты не принимаешь в нем, Марков увидел в тебе. Всем ты взял, а вот человечности надо бы добавить. Только я, твоя женщина, скажу тебе об этом в глаза. Понимаешь, не человеколюбие вообще, а человечности. Это тонкая штука, быть человечным. Не смешивай человечность с добротой. Бесчеловечными бывают и добрые люди.

Виноградов вздохнул, хотел заговорить, но промолчал.

– Думаешь мне не бывает трудно? Скажу тебе прямо, бывает тяжело, когда смотрит на тебя такой юнец, хотя вроде и я не старуха, и вижу, как глаза его осуждают, как говорит про себя: «Баба и есть баба». Думаешь не вижу этого? И прав он и не прав. Станет старше, наверное, поймет. Но тогда уже забудет, что сделал когда-то мне больно. А пока я изо всех сил тянусь, чтобы не отстать от вас. И не только не отстать, а идти впереди. И Андрей Михайлович тоже хочет идти впереди. А кто не хочет этого, Юра?

– Хорошо, Нина, все это так, но почему он в последнее время со мной не поговорил? Мы поняли б друг друга, – сказал Юрий.

– Чудак, – сказала Нина. – Видно, где-то треснула ваша дружба и кто-то первый должен был перешагнуть через эту трещину. Трудный ты человек, Юра. Жалко тебя, не мужчину жалко, а ребенка в тебе…