Текст книги "Альфа Кассиопеи"

Автор книги: Станислав Гагарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

4

Утром Виноградов задержался на совещании у командира и обедать остался на Верхнем аэродроме.

Выходя из столовой, столкнулся с Александром Петровичем Шумиловым, командиром второй эскадрильи.

– Из отпуска? – спросил его Виноградов.

– Нет, Юра, летал в Москву на комиссию, – сказал Шумилов. – Таких стариканов, как я, только московские врачи выпускают в воздух.

– Будет вам, Александр Петрович, – сказал Виноградов. – Вас хоть на Венеру отправляй.

Шутилов улыбнулся.

– Разве что на Венеру… Ты вниз, Юра? Пойдем вместе.

Запахнув меховые куртки, они медленно шли вниз, где на льду Анадырского лимана временно расположились подразделения малой авиации. Ветер подталкивал летчиков в спины.

На половине дороги их внимание привлек желтый АН-2, он выкомаривал что-то в стороне от взлетной площадки. Вот снова с разворотом пошел вниз. У самого льда рванул в воздух, заложил резкий вираж и заходил для нового броска.

«Ну и черти», – подумал Юрий.

Он увидел фигуру скорчившегося у проруби летчика, который, не поднимая головы, сосредоточенно таскал из воды корюшку, всегда пахнущую зелеными огурцами. На пикирующий самолет рыбак обращал внимания не более, чем на несуществующих назойливых мух.

…У деревянного сарая, штаба эскадрильи, стоял экипаж зарулившего самолета.

– Я, понимаешь, чуть с него шапку не сбиваю, а он хоть бы хны. Ну и нервы! – слышался возбужденный голос Володи Кирсанова.

Второй пилот толкнул его в бок, Володя увидел подходившего Виноградова и обратился к нему.

– Юрий Иванович, разрешите…

Сегодня инструктор из Магадана принимал зачеты у командиров. А Коля Свитенко получил отгул. Ну и, конечно, с утра «отпал», как он выражался, к проруби подергать корюшку.

Инструктору хотелось прокрутить всех пилотов за один день, да возвратиться скорее домой. Потребовал он Колю к себе. Тогда Кирсанов, возвращаясь с основной полосы, решил вызвать пилота к инструктору таким оригинальным способом.

– И знаете, хоть бы пошевелился, – с жаром продолжал Володя. – Я и так, я…

– Подождите, вы знаете, как это называется?

Володя завял.

– Все ясно, Юрий Иванович. Хулиганство…

– Хорошо, что поняли сами. А объяснительную все-таки подайте.

В спину ударило брошенное кем-то:

– Сухарь…

5

Вера Якимичева, врач санитарной авиации, еще утром вспомнила, что надо зайти в отдел перевозок и узнать у Маши Козловой про новые выкройки, но собралась к ней только к обеду. В зале ожидания было пустынно. Три дня хорошей погоды позволили разгрузить аэропорт. Даже Океанск был открыт, а это что-нибудь да значило.

На полпути домой навстречу вывернул Николай Левченко.

– Далеко, Вера Васильевна? – вежливо сказал он.

Ей хотелось ответить резко и категорично.

Но это был Николай. Ему она не могла так ответить… Она вспомнила, как подошел он впервые и протянул конфету «Ну-ка, отними». Вера взяла. Они встретились во второй раз. И снова – такую же самую конфетку. Когда это случилось в третий, на языке вертелась насмешка, но она молча протянула руку. И Левченко ничего не говорил. И она ему тоже. А потом была Москва и случайная встреча в Сокольниках на катке…

– Далеко, Вера Васильевна? – сказал он.

– Домой, – сказала она.

– Пойдем вместе, – не то спрашивая, не то утверждая, сказал Николай.

Вера тихонько наклонила голову. Она согласна идти с ним вместе…

Они шли по белой дороге с рубчатыми следами гусеничных траков.

– Ты любишь море? – спросил Левченко.

– Я мало видела его. Была в отпуске, на Черном. И вот это, – она протянула руку в сторону Анадырского залива.

– Недалеко от Одессы был рыбачий поселок, – сказал он. – Там я родился…

– Почему «был»? – спросила она.

– Сожгли немцы. А вырос я в Одессе… в детдоме.

Промерзшее солнце оторвалось от синих сопок и поползло вверх.

– День увеличивается, – сказала Вера.

– Да, – сказал он.

– Скоро будет много работы.

– Была бы погода…

Из-за низкого здания гостиницы вырвалась куча ребятишек. Они громко кричали «ура» и стреляли из деревянных автоматов. Один из них налетел на Николая. Левченко поймал его за воротник, подержал на вытянутой руке, улыбнулся и подтолкнул в спину.

– Вот и пришли, – сказала Вера.

– Да, – сказал он.

Они смотрели на зубчатые сопки и желтый диск холодного солнца.

– Мне пора, – сказал Коля.

Помолчал и спросил:

– Знаешь, подумал сейчас. Видишь, пацаны стреляют из автоматов… Играли бы они в войну, если не слыхали о ней, не смотрели кинофильмов, не читали книг? Как ты думаешь?

– Я думаю… Не знаю. Наверное, нет.

6

– Ну вот, ребята, – сказал Марков. – Погода отличная, теорией в такую погоду грех заниматься. Будем шлифовать технику пилотирования. Сначала пойдут командиры. Потом новичков попробую.

Машины ходили по кругу.

Бревенчатый дом на санях был завален снаружи ящиками и мешками, укрытыми брезентом.

«Много груза», – подумал Виноградов.

– Юрий Иванович!

Рыжиков, крепыш с черной бородой, бросился навстречу.

– Юрий Иванович, машину б нам, – сказал он.

– У Александра Петровича спрашивай, – сказал Виноградов. – Он геологов обеспечивает.

– У него все машины в разгоне. А нам надо в Тенкургинскую партию срочный груз…

– Подожди, сейчас сядет Марков, поговори с ним.

Он вошел в домик. Печка, двухсотлитровая бочка из-под соляра раскраснелась, гудела. Пахло жаром. Виноградов подошел к столу, за которым сидели девушка-диспетчер и Александр Петрович Шумилов.

– Что, шеф твой мальчиков выгуливает? – спросил он.

– Технику отрабатываем, – сказал Юрий.

– Нужное дело, – сказал Шумилов. – Только моя эскадрилья зашивается. Помогайте, ребята.

– Сейчас сядет Марков. Он с Ниной в воздухе, – сказал Виноградов.

Скорее на воздух, уж очень жарко, задержался.

Сетка с зелеными крокодилами из целлулоида лежала на коленях у женщины. Женщина куталась в серую шаль.

– Новая отрасль хозяйства на Чукотке? – спросил он.

Женщина улыбнулась.

Солнечный свет заливал лиман, и отражаясь от снега и льда, обесцветил небо. Виноградов надел темные очки.

Зарулил Марков. Через стекло правого борта Виноградов увидел Нину. Когда командир эскадрильи тяжело спрыгнул в снег, к нему подбежал Рыжиков. Нина осталась в машине, только пересела на свое место. К самолету подходил Шумилов.

– Выручай, Михалыч, – сказал он. – Бородачи одолели. Всегда у них груз самый важный.

– Ладно. Две машины снимаем, – сказал Марков.

Шумилов кивнул, Рыжиков бросился к своему грузу:

Юрий и Марков вернулись вдвоем к самолету.

– Готов? – спросил техника Марков.

– Да, – сказал техник.

– Сейчас – новичков, – сказал Марков. – Полетишь с ними, Юра?

…Земля провалилась, потом медленно стала крениться вправо.

Нервничал парень. Очень сразу доверился ему командир эскадрильи. И надо же так оплошать…

Юра молчал. Он любил хорошую черту в Маркове: доверять сразу. Но всякое бывает. И если парень не схватил намертво, подожди, пусть освоится и потом ухватит.

– Еще попробуем, – сердито сказал Марков.

– Наверно, не надо, – сказал Юрий.

Он видел, что парню надо успокоиться, все равно сейчас ничего не выйдет.

– А его учили, или нет? Я тебя спрашиваю: учили или нет? – сказал Марков.

– Учили, – сказал парень.

– Вот и бери штурвал, – сказал командир эскадрильи.

– Мокрая курица, – сказал Марков, – мокрая курица, а не летчик.

Они шли по утоптанному снегу аэродрома. Удрученный парень остался у самолета.

– Андрей Михайлович, нельзя же так, – сказал Виноградов.

– Как нельзя? Я всегда учу так. И меня так учили, – проговорил Марков. – Да помнишь, как тебя вывозил? Сразу штурвал в зубы, и ты полетел.

– Но люди-то разные, – сказал Виноградов.

– Люди разные, а летчики должны быть только хорошие. Летать – это талант, понял? Знаешь, что говорил Чкалов: «Настоящим летчиком можно только родиться».

– Знаю я эту теорию, – сказал Юрий. – Верно, таким, как Чкалов, нужно родиться. Но авиация сегодня – это не только рекорды. Это повседневная работа. Любой физически здоровый человек может научиться водить самолеты и летать хорошо, если будет соблюдать все правила, написанные кровью тех, кто ими пренебрег.

Правила похожи на религиозные обряды: они кажутся нелепыми, но они формируют людей. Разве я не прав?

– Положим, это не ты, а Экзюпери. Хотя, впрочем…

Марков замолчал. Поскрипывал снег под подошвами унтов.

– Последнее время ваш брат всегда оказывается правым, – произнес Марков глухим голосом. – Только с нами так не нянчились. За мной опыт тридцати лет и миллионов километров, я могу себе позволить летать так, как мне хочется…

– Да не об этом я, Андрей Михайлович…

За спинами летчиков нарастал рев стартующего самолета.

– Твоя Нина, – сказал Марков. – Смотри, как поднимает. Молодец, баба!

Проводив самолет взглядом, они повернулись и посмотрели друг другу в глаза. Марков улыбнулся.

– Видишь, даже женщину в авиации признаю.

7

Когда последний ящик выгрузили из самолета, бригадир подошел к ней.

– Спасибо, – сказал он. – Прилетай еще.

– Конечно, – ответила Нина. – Прилечу.

Она потрепала по черной головенке трехлетнего карапуза, дружески улыбнулась его молодой мамаше, присевшей на корточках у костра. Глянула на солнце. Оно побагровело и увеличилось в размерах, начертив на снегу длинные тени, которые отбрасывали и спокойные сопки, и чахлые кустики, и даже следы от нартовых полозьев. Стало холоднее.

– Пересаживайся на левое кресло, – сказала она. – Будешь взлетать сам.

И крикнула из кабины:

– От винта!

Пастухи не знали, что надо ответить: «Есть от винта!», но от машины отошли.

Самолет развернулся, запрыгал по застругам и стал набирать высоту.

– Тяжеловато отрываешься, парень. Ювелирности пока нет… А вообще, молодец.

Они возвращались. Назад уходила тундра, выбитая оленями, темные проплешины сопок.

Заскворчало в наушниках. Сквозь потрескивание помех и дробь морзянки пробился голос диспетчера:

«Необходимо взять больного на реке Тытельваам».

– Разворачивайся, – сказала она второму.

Сели у фактории.

– У нас нет никаких больных…

Когда взлетели, Нина попросила «землю» уточнить, где находится больной. Потом догадалась. Не ожидая ответа, повернула к геологам.

День заканчивался. Солнце падало к горизонту. Пришел ответ:

– Курс правильный, больной у геологов.

Сели. Очень трудно было подобрать площадку. Неровная тундра.

– Больной не у нас. Он в районе сейсмической станции.

Взлетели. Горючее на исходе.

Вот и сейсмологи.

– Да, больной у нас. Но его не довезли тридцать километров. Совсем плох, везти дальше не рискнули.

Солнце упало к горизонту. Взлетели. В Амадур пошла радиограмма: «Беру больного, обеспечьте встречу, дежурство на полосе».

– Устал, парень?

Второй пилот отрицательно качнул головой.

Из вездехода выскочил человек и, размахивая руками, стал показывать площадку на льду реки.

– Чудак, думает, буду садиться на лед.

Машина скользнула на белый снег.

– Быстрее, товарищи. В тундре ночевать неинтересно.

Больного запихнули в кукуль, уложили в кабине.

– От винта!

Солнца не было. В фиолетовом небе проклюнулись первые звезды.

На полосе ждала санитарная машина. Взвыв сиреной, помчалась по льду лимана.

Вылезая из кабины, Нина почувствовала, как устала она сегодня. Через несколько шагов обернулась. Второй пилот забросил планшет и барограф за плечо и шел сзади.

– Завтра не забудь оформить санзадание, – сказала она. – Есть зверски хочется…

8

Поселок на берегу Оки. Один берег занят Мещерским лесом, другой – пойменный, его заливает в половодье.

Весной и осенью поселок превращается в остров. Почту и редких пассажиров привозит «кукурузник». В жизни поселковых ребятишек его прилет величайшее событие. Обгоняя друг друга, падая и снова поднимаясь, с веселым гиканьем и визгом несутся они за околицу, едва заслышав тарахтенье летающего «примуса».

Нет, Юрка положительно счастливый парень! Сегодня он прибежит раньше всех и место займет у самой кабины. А летчик увидит его горящие от восторга глаза и сунет подержать громадные желтые краги. Потом улыбнется и натянет на Юркину голову шлем с марсианскими очками. Ребята едва не падают от зависти.

А Юрка, расстроганный, шмыгающий посиневшим от холодного весеннего ветра носом, стоит молча. Потом поднимает голову и щурясь смотрит на багровое солнце…

– Солнце! Командир, солнце!

Он открывает глаза. Коля Левченко отплясывает посреди комнаты довольно дикое.

– Гибрид твиста и галопа, – цедит сквозь зубы командир вертолета Степан Прохоров и идет к умывальнику.

– Замолчи, вертящаяся камбала, – ответил Коля, – Меня ждут в Анадыре две недели. Может, я обиженный человек, которого первый раз отметили в приказе. Еще немного, и я не попал бы на московские курсы…

Степан молча трет полотенцем шею. Входит Марков.

– Летим, Юрий Иванович…

– Кажется, летим.

Виноградов умывается.

Проклятое место. Две недели просидеть в этом Океанске. Впрочем, другие сиживали и дольше. Ну и климат. В прошлом году полторы сотни дней с нелетной погодой. Да и в этом не меньше будет.

Юрий вспоминает секретаря Океанского райкома, который не мог попасть домой сорок пять дней. Виноградов иногда заходил к нему в номер гостиницы в Анадыре и неизменно видел, как секретарь читал книги о космических путешествиях. Утешался, должно быть.

Марков взлетел первым. Самое страшное – перевал. Никто не знает, отчего делается так, откуда берутся дикие ветры, по самые крыши заваливающие Океанск снегом. В горах буйствуют вертикальные потоки, которые швыряют машины вниз, где угрожающе торчат неуютные скалы.

Никто не знает. И Марков не знает. Но он летает здесь десять лет. И нет на Чукотке летчика, подобного Маркову. Потому он первым идет на перевал.

Вторым – Виноградов. Две машины идут в Анадырь.

Впереди – облака. Коля Левченко ерзает на правом сиденье.

– Что, соскучился по дому? – участливо спрашивает Виноградов.

– Какой у меня дом, командир… Просто надоело в этой дыре.

– Ну-ну, – говорит Виноградов.

Он видит, как ведущая машина уменьшает высоту. Понятно, облака сверху, Марков хочет проскочить визуально…

«Но мы идем как раз на пределе, – думает Виноградов. – Меньше держать на этом маршруте опасно. Можно подняться выше, там свирепствует ветер, с ним не сладят эти машины. Значит, вниз?»

«Что он делает? Нельзя уменьшать высоту!»

Юрий слышит голос Маркова:

– Иду на безопасный, думаю, проскочить…

Ведь это неправда! На что он надеется? На свой опыт? Но ведь маленький просчет… Оправдан ли этот риск?

И снова голос: «Виноградов, держись поближе, следи за мной»…

Две машины идут в Анадырь, их ведут два лучших летчика Чукотки. Один из них грубо нарушил правило о безопасной высоте полета. Он идет на риск. Второй считает его неоправданным…, Но идет за командиром!

«…Да, победителей не судят… Но что делать мне? Промолчать?»

Они пили чай в уютной квартире Марковых. Идти к ним сегодня Виноградову не хотелось, да Мария. Порфирьевна затащила.

Здесь все было по-прежнему. Портрет хозяина в форме учлета, «аннушка» из моржового клыка – подарок эскимосских резчиков, фотографии Александра, единственного сына Марковых, бросившего горящий «Миг» в «Летающую крепость» в пятьдесят втором…

– Андрей Михайлович, – сказал Юрий и замялся.

– Выкладывай, парень, – сказал Марков.

– Следовало повернуть, высота была ниже безопасной…

– И сидеть еще? До морковкиного заговенья?

– Но ведь это нарушение… Я ведь ваш заместитель, за это других гоняю, а вы, командир эскадрильи…

– Пусть другие с мое полетают. Мать, положи нам варенья. И потом, откуда ты взял, что я нарушил?

– Но я же сам видел, и барограмма.

– Что? Так ты еще проверять меня станешь? Заместитель… Забыл, как справа сидел?

– Что случилось, Андрюша? – спросила Мария Порфирьевна. – Чего ты на него набросился? Бери варенье, Юрочка.

– Ничего я не забыл, – сказал Виноградов, – ни правого кресла, ни острова Духов, ни ваших уроков. Да только…

Он махнул рукой и поднялся. Марков встал тоже, вышел в другую комнату, и было слышно, как он ворчит, чиркает спичкой, пытаясь разжечь папиросу.

Юрий одевался в прихожей, в дверях появился Марков.

– Нина Субботина подала рапорт, – сказал он. – Просит перевод в эскадрилью Шумилова. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Виноградов.

– Ну и правильно, что понимаешь. Рапорт я ей подписал. Хорошего работника теряю, но так будет лучше…

В этом доме дверь открывалась наружу…

Виноградов разбросал ногами полуметровый сугробик, словно дворовый пес улегшийся на крыльце, и потянул дверь. Поперек коридора голубели полосы снега. «Успели вовремя, – подумал он. – Такая пурга на неделю. Может и прав старик?»

Юрий не снял еще куртки и стряхивал снег с нее, но Нина подошла к нему, и он осторожно поцеловал ее в глаза. Она потерлась щекой о его подбородок и мягко высвободилась.

– Подожди, сейчас я покормлю тебя. У меня языки оленьи есть.

– Я чай пил у Марковых, – сказал Юрий.

– Так то чай, – сказала Нина. – Подожди немного…

– Ты уходишь из нашей эскадрильи?

– Уже знаешь? Надо было сказать тебе раньше, но не пришлось. Мне лучше перевестись, правда?

– Боишься, что призовут нас пред светлые очи замполита?

– Что ты, Юра, ведь мы свободны, и счастья чужого не заедаем.

– Свободны… Да разве это свобода? Пойми – я не могу так, украдкой. Когда в наши спины упираются сальные взгляды, мне кажется, будто за пахузу сунули десяток лягушек.

– Разве тебе плохо со мной?

– Нина, не надо, давай поговорим, еще раз…

Поговорили…

«Новоиспечённый Гамлет, – подумал Виноградов. – Так сказать, быть или не быть…»

И почему она не хотела? Она сказала почему. Это не означает разлуку, они будут вместе, и одновременно врозь.

«Отсталый я тип, – думал Виноградов. – Накручиваю километры, с экзотикой на «ты», ни одной модерновой книжки не пропускаю, где рецепты современной жизни изложены, а вот как жить по ним – не научился».

Вслух сказал:

– Нет ли у тебя зеленого горошка?

Она недоуменно поглядела на него.

– В отпуске с химиком познакомился, – сказал Юрий. – Говорил мне он, что в горошке глютаминовая кислота содержится и припятствует она развитию кретинизма… Вроде самое время сейчас съесть мне пару банок.

– Мрачно остришь. Не надо так.

Да, просмотрел я… Почему мне, как другим, нельзя? Свободная любовь. Вот сейчас, здесь, предлагается мне, и я не могу… Ну и пусть! А что пусть? Разве тебе наплевать, что любимая женщина не хочет назвать тебя мужем? А может, ты собственник просто…

Он чувствовал, что мысли разбегаются. «Как оленье стадо в грибную пору», – подумал Виноградов.

Ему захотелось вдруг встать, грохнуть кулаком по столу, закричать, чтоб вздрогнула она, и знал – никогда не крикнет. Он может сейчас уйти, но снова вернется, а потому не стоит и уходить.

– Кофе или чаю? – спросила она.

Нина знала – сегодня решающий разговор. И не хотела больше говорить.

– Я не могу так. Понимаешь, не могу! – выкрикнул он.

Она молча смотрела на него и улыбалась. Он хотел сказать ей, что ему не до улыбок, что далеко не бревно, но и не кобель, между прочим, и хочет, чтобы была она женой ему, черт возьми, к которой не надо ходить украдкой!

И она улыбалась.

– Ты слышишь меня? – позвал Виноградов.

Нина молчала.

«Никогда он не был таким. Это радовало и пугало ее. Ну кто ей подскажет ответ? Сердце? У нее нет его. Ее сердце давно его сердце. Разум? А что он понимает в любви?

Я знаю, чего он хочет. От меня, по крайней мере. Осознанной необходимости. Семья… Я тоже хочу ее. А восемь лет? Восемь лет, на которые я имела несчастье родиться раньше его… Восемь лет… Много и мало.

Юрий не понимает этого, и именно потому, что моложе меня. Я хочу быть с ним вместе, но у меня не хватает сил назвать его мужем. Как это объяснишь ему… Мужчине этого не понять».

Юрий подошел к полке, вытащил книгу. Раскрыл. Может быть, здесь ответ? Давно существует литература, но никогда и никто не следовал ее наставлениям в жизни. Поистине, количество эмоциональных нюансов бесчисленно, и мир чувств человеческих бесконечен. Но он, как и мир материальный, в бесконечности и познаваем. В бесконечности… А я – человек с очень уж небольшим кусочком времени в кармане, и ответ мне нужен сегодня, сейчас…

Он провел ладонью по книжным корешкам.

– Ты уйдешь…

– Это продолжение разговора? – Юрий злился, и Нине не хотелось видеть его таким.

Он смотрел на Нину. Время – гадина! Ну разве виноваты они, что кто-то обошел друг друга на дорожке?

– Я раньше тебя постарею…

– Дура!

– Это ты говоришь сейчас, а через десять лет?

– Прости. Я теряю голову.

– Она понадобится, чтоб вовремя одуматься.

И снова. Все то же снова.

Такое было не по нем. В голодные годы он не мог украсть кусок хлеба. Кусок хлеба. Ласку воровать не мог тоже…

И сегодня все шло комом. В дверь постучали. Ввалились, похожие на дедов Морозов, ребята. В гости, мол. А что делать? Тем более, со своим коньяком.

Но все ничего… Только дернуло Семена Дегтярева притащить с собой трехлетнюю Маринку. Мать была в ночной смене, отцу надоело нянчиться одному, и он потянулся в гости.

На коленях у Виноградова девочка разговорилась. Она смешно спрашивала его:

– Дядя, вы спирт или молочко разбавленное пьете?

А больше ничего не было. И он не видел, как Нина смотрела на него и Маринку глазами больной важенки и, отвернувшись к плите, украдкой смахивала слезинки. И снова плакала, когда все разошлись.

Юрий неумело утешал, потом понял, что лучше сегодня ни о чем не говорить.

У порога она спросила:

– Скажи, почему люди плачут? Верно, от слабости, или, может, те, кто плачет, человечнее других…