Текст книги "Схватка за Амур"

Автор книги: Станислав Федотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Лакей, как рыба, открыл и молча закрыл рот. Поклонился и исчез.

– Я, кажется, поразила его в самое сердце, – засмеялась Елена Павловна. – Видите ли, я вообще не пью – но сегодня можно. И даже нужно – по случаю моего выздоровления. Вернее даже сказать – воскрешения. А воскресили меня вы, Катрин. И мой вам за это низкий поклон.

И великая княгиня в пояс поклонилась юной генерал-губернаторше. Та смутилась и сказала первое, что пришло в голову:

– Вы стали совсем русской, ваше высочество.

– По-моему, Катрин, я была русской всегда. Даже когда знала по-русски одно слово – «спасибо». Помню, когда въезжала в Россию – мне тогда было шестнадцать лет, – встречавшие меня казаки кричали «ура!», я им кричала «спасибо!», и мне казалось, что я еду на родину, в свое отечество. Тогда еще отечество с маленькой буквы, но оно давно уже стало для меня – с большой.

– И ведь у меня тоже крепнет ощущение, что я в своем Отечестве, – все еще смущенно призналась Екатерина Николаевна.

Елена Павловна подошла к ней и крепко поцеловала:

– Я на это могу сказать лишь одно: моему милому пажу Николаше необыкновенно повезло с женой.

От таких слов на глаза Екатерины Николаевны навернулись слезы, и это не укрылось от глаз великой княгини.

– Что с вами, милая Катрин? – встревожилась она.

– Что со мной? – Екатерина Николаевна хотела спокойно промокнуть непрошеную влагу и ответить что-нибудь в духе: «Не волнуйтесь, ваше высочество, это минутная слабость», – но голос дрогнул, и все ее спокойствие рассыпалось-разлетелось в мелкие дребезги, как оконное стекло под порывом ветра. Она неудержимо разрыдалась.

– Боже мой, да что же это такое?! – Елена Павловна так разнервничалась, что топнула ногой на слугу, появившегося с подносом, на котором стояли и графинчик, и рюмки, и тарелки с закусками. Слуга от нежданной резкости своей всегда деликатной госпожи остолбенел, снова молча открыл и закрыл рот, потом поставил поднос на стол и исчез. – Ну что же вы молчите, дитя мое?

– Простите, ради бога! – Екатерина Николаевна вытерла лицо насквозь промокшим платком и глубоко, с дрожью, вздохнула, загоняя в глубь души не успевшие вырваться рыдания. – Это от вашей незаслуженной похвалы. Николаю Николаевичу вовсе не повезло: что я за жена, если не могу самого простого – родить ему ребенка?!

– Не можете? Но почему?! – Елена Павловна села рядом и заглянула ей в лицо. Екатерина Николаевна сидела, опустив глаза, и комкала в пальцах мокрый платок. – Расскажите, Катрин, вам станет легче, и, может быть, я чем-нибудь смогу помочь.

Екатерина Николаевна отрицательно помотала головой.

– Боюсь, что тут уже ничем не помочь. Я думаю, в этом повинна моя первая любовь, – начав вполголоса, почти шепотом закончила она.

– Это как же так? – удивилась великая княгиня.

– Да вот так, – вздохнула Екатерина Николаевна. – Сидит она во мне, как злой дух, и не позволяет родить.

– Глупости! – возмутилась Елена Павловна. – Какие глупости вы говорите, девочка моя! Любовь не может быть злым духом, это исключено! Иначе это – не любовь!

– Нет, дорогая Елена Павловна, это правда. Однажды я забеременела, но случилась встреча с Анри, и я… – Екатерина Николаевна запнулась, ей было стыдно и страшно облечь в слова то, что произошло почти два года назад.

– Вы с ним снова… сблизились?

– Нет! Нет! – почти вскрикнула Екатерина Николаевна. – Я слишком переволновалась и… и скинула дитя. – Все-таки она это произнесла, и, как ни странно, ей стало легче. По крайней мере, легче говорить. – Вот с того времени ничего не получается. И я не знаю, как теперь быть. Наверное, надо рассказать все Николаю Николаевичу и – будь что будет!

– Не торопитесь. – Елена Павловна даже пальчиком покачала из стороны в сторону, затем встала и прошлась по комнате, что-то обдумывая. Екатерина Николаевна следила за ней с затаенной надеждой: а вдруг и впрямь поможет!

Великая княгиня остановилась перед ней:

– Скажите, Катрин… только честно, как на исповеди… – Екатерина Николаевна согласно кивнула. – Вы мужа любите?

– Мне кажется, что я люблю его с каждым днем сильнее и больше.

Елена Павловна удовлетворенно кивнула.

– А где сейчас ваш прежний возлюбленный?

Екатерина Николаевна пожала плечами:

– Не знаю. Наверно, во Франции. Мне это неинтересно.

– Ну, тогда все будет хорошо. На вас действует не злой дух, а психологический шок от выкидыша, он со временем пройдет. Обязательно пройдет! А теперь давайте все-таки выпьем!

3

– О-о-о! А-ах-х! – Элиза выгнулась дугой, раскидывая руки.

Дзинннь! Задетый бокал с приготовленной на ночь брусничной водой улетел с прикроватной тумбочки куда-то в угол и разбился.

Иван всем обнаженным телом воспринял судорожную дрожь, потрясшую Элизу, – мелькнула мысль: что-то слишком быстро сегодня все получилось, – приподнялся на руках, открыл глаза (обычно во время близости веки его были плотно сомкнуты) и в неровном свете одинокой свечи на столе ужаснулся при виде отнюдь не любовного наслаждения, а самого настоящего страдания на лице любимой.

– О-о-ох!! – Элиза оттолкнула Ивана, вывернулась из-под него, и ее вытошнило прямо на пол.

Иван вскочил с кровати, заметался по комнате, не зная, что делать, причитая: «Что с тобой, милая?» – в то время как его подруга с мучительными стонами выплескивала из себя все возможное и невозможное. В какой-то момент тошнота ее отпустила, и она прохрипела:

– Принесьи воды и позовьи: пусть придьот Лиза, de chambre [43] …

Иван, как был, метнулся к двери, но его остановил стон:

– Одьенься, me chagrin [44] !

Иван набросил халат, ломая спички дрожащими пальцами, зажег свечу и, прикрывая ладонью огонек, помчался в комнату Лизы. Поднял ее с постели, наказал принести воды, а сам почти на ощупь – свечу отдал Лизе – добрался до малой гостиной и рухнул в кресло. Он ничего не понимал и потому просто сидел, тупо уставившись на слабо освещенный молодым месяцем прямоугольник на ковре.

Время шло, светлое пятно медленно передвигалось, углы его изменялись.

В доме было тихо.

Сколько так продолжалось, Иван не знал. Сидел, откинувшись на спинку кресла, потом задремал. Разбудил его, как ни странно, легкий шорох Лизииых войлочных чувяков. Она шла по коридору в его сторону, он это понял по нарастающему свету в проеме двери.

Иван вскочил и ринулся навстречу с такой скоростью, что напугал горничную: она шарахнулась от него, выскочившего в коридор, и едва не уронила свечку.

– Что там?! Как там?! Что с ней?! – трижды выстрелил он вопросами.

– Уснула барышня, – сказала Лиза, зевнула сама и, переложив свечку в другую руку, перекрестила рот.

– Да что с ней было-то?! – чуть не в полный голос закричал Иван. – Отравилась чем?

– Ничем не отравилась, – удивилась Лиза и снова зевнула. – Ничего особенного не случилось. Беременная она.

Известие его не удивило, вернее, не успело удивить, потому что он был переполнен волнением о другом.

– А почему ее так рвало?!

– Это, Ванюша, бывает. – Лиза знала Ивана еще в те поры, когда он из солдат стал прапорщиком, была лет на пять старше и позволяла себе наедине называть его Ванюшей. – Поберегчись надо было.

– Откуда ж я знал! – растерянно сказал Иван. Он уже принял новость как данность, но еще не знал, радоваться ей или тревожиться. – Она вроде следила…

– Ох, все вы, мужики, одинакие, – вздохнула Лиза. – Иди, ужо, спать, я там все прибрала. – Иван побрел к себе, а она добавила вслед: – И мой Флегонт такой же позднолюбец. Ничегошеньки не знает и не понимает.

Наутро Элиза была хмурая, бледная и молчаливая. Иван к ней подлаживался и так и сяк – она не откликалась. Заговорить с ней о беременности он не решался. Захочет – сама скажет.

После завтрака ее опять стошнило, а потом она слонялась по дому в одиночестве – Иван ушел на службу. Он все еще пытался найти Вогула, но тот как сквозь землю провалился. А может, и вправду помер, и его втихаря закопали – от греха подальше? Увы, законопослушные обыватели так поступить не могли, поскольку обо всех покойниках следовало сообщать в полицию, а известия о ком-либо похожем на Вогула ни один участок не имел. Значит, если кто и похоронил, то только бандиты, и тогда месть за убитого очень даже вероятна. Следовательно, вне дома Элизу одну нельзя оставлять ни на минуту. Вечером, после службы, он попытался ей это объяснить, но Элиза взглянула как-то странно – вроде бы и в лицо, а ощущение у Ивана было такое, что она посмотрела сквозь него, – ушла и заперлась в своей комнате.

Что с ней? – мучился Иван Васильевич. Так расстроила неожиданная беременность? Но что же тут такого? Когда мужчина и женщина вместе спят уже два года, – то рано или поздно случаются промашки, которые приводят к тому самому, что и произошло. Хотя можно ли это называть промашкой? Насколько Вагранов знал, женщины в таких случаях обычно радуются: их матушка-природа предназначила для вынашивания новой жизни, – а те, у кого это не получается, чувствуют себя глубоко несчастными. Что тут далеко ходить – вон Екатерина Николаевна без ребенка мается. Двадцать три года уже – самое время рожать – ан нет, не получается. И кто тут виноват – Бог его знает. Николай Николаевич втайне от жены себя винит: лихорадка, мол, и прочие болезни-хворости, нажитые на военной службе, – но Иван Сергеевич Персин и Юлий Иванович Штубендорф, доктора Божьей милостью, только губы поджимают и руками разводят.

Объяснение находилось одно: Элиза ребенка не хочет! И сразу возник вопрос: почему? Двадцать семь лет – боится, что поздно? Мало ли женщин умирает во время родов! Самого Ивана мать родила, когда ей было за тридцать. Правда, он был пятым дитем, но сыном – первым, это да, потому и в рекруты попал. Ладно, возраст – одна причина. Неизвестно, насколько веская, но имеет право быть. Вторая: не хочет незаконнорожденного. Венчаться они не могут, так как Иван православный, а Элиза католичка и перекрещиваться отказывается. Сколько раз он заводил об этом разговор, однако она лишь смеялась: «Тебье что, с катольичкой пльохо жить?» Но, в конце-то концов, Иван от ребенка никогда не откажется – окрестит его по русскому обряду, даст свою фамилию и дворянство свое, службой добытое, и живи, малышка, радуйся! Значит, эта причина и не причина вовсе, а так, домысел.

Что еще? И тут пришла ему в голову простейшая мысль: а может, не надо искать какую-то причину? Может, дело в том, что Элиза просто не хочет ребенка ? Иван Васильевич даже растерялся от такой простоты, а, поразмыслив, решил: если догадка верна, он будет категорически против.

С тем и направился к комнате Элизы, намереваясь сидеть под дверью, пока она не выйдет по какой-нибудь нужде, тогда и поговорить.

На улице по-зимнему рано стемнело. До ужина было далеко. В отсутствие хозяев лишние свечи в доме не зажигали, поэтому в коридоре, где Вагранов уселся в принесенном из гостиной кресле, стояла темная тишина.

Ждать пришлось недолго – час или около того. Щелкнул замок и в проеме двери появился силуэт Элизы, призрачно обрисованный светом свечи из-за спины. Девушка как будто знала, что он тут сидит.

– Заходьи, – и посторонилась, пропуская его.

Иван прошел и сел на пуфик, спиной к туалетному зеркалу-трельяжу. Два трельяжа он раздобыл через иркутских купцов и преподнес Екатерине Николаевне и Элизе в качестве подарка к новому, 1849 году. Ему очень нравилось наблюдать по утрам, как Элиза прихорашивается, отражаясь сразу в трех зеркалах; особенно, когда она в ответ на его любование улыбалась ему, подмигивала или строила смешные рожицы.

– Элиза, дорогая, – начал он, пытаясь подобрать в уме нужные слова, но девушка подняла руку, останавливая, и он послушно, с внутренним облегчением, замолчал.

Элиза присела перед ним на край кровати и с минуту разглядывала его, прихмурив брови, с недоуменно-тревожным выражением лица. Он терпеливо ждал.

– У менья один вопрос, – наконец сказала она. – Ты ко мне есть insensible [45] ?

Этого Вагранов никак не ожидал.

– Лизонька, милая, с чего ты взяла?! Да я тебя всю жизнь готов на руках носить!

Он вскочил и протянул руки, желая тут же, немедленно, доказать свои слова. Но Элиза усадила его на место и покачала головой.

– Ce matin [46] ты не стал спрашивать, как я себья чувствую. Le soir [47] говорьил про Вогула. Me état de sant [48] тебья не волнует!

– Это неправда! – вырвалось у Ивана. – Я только о нем и думаю!

– Почьему ты не спросил? Я ждала!

– Я думал, ты сама скажешь… про беременность…

Лицо Элизы омрачилось:

– О! Ma grossesse! L éventualité [49] … Я не хотьела… Надо делать аборт…

– Какой аборт?! Зачем аборт?! – подскочил Иван. – Никаких абортов! Рожать надо! Ро-жать!! Это же радость, счастье: у нас будет ребенок! Ты только представь: у нас будет маленькое дитё! Маленькая Лиза или маленький Ванька!

Иван подхватил Элизу на руки, закружил, споткнулся о пуфик и упал вместе с ней на кровать. И они оба затихли, словно прислушиваясь, не подаст ли будущее свой слабый голосок.

Глава 13

1

– Во всей Восточной Сибири регулярных войск всего четыре линейных батальона! Вы с ними хотите завоевывать Амур?! – Чернышев уперся кулаками в стол и уставился на Муравьева, сидящего в глубоком кресле напротив.

– А мы не хотим завоевывать. Мы просто возвратим то, что по праву принадлежит России.

– Это вы так думаете, дражайший Николай Николаевич. Китайцы думают иначе. – Чернышев устало опустился на свое место за столом.

– Дражайший Александр Иванович, что вы все выставляете пугалом этих китайцев? Они скоро у нас помощи попросят против англичан. Для того я и хочу создать Забайкальское войско, что сейчас у нас нечего предъявить наглым сынам Альбиона.

– Да создавать-то его не из чего и не из кого!

– Простите, но вы невнимательно читали мою записку. В состав нового войска должны войти казаки-пограничники – раз, Забайкальский городовой казачий полк – два, тунгусские и бурятские полки – три, все станичные казаки края – четыре и, наконец, все крестьяне горного ведомства Нерчинского округа, а это двадцать пять тысяч мужеского пола – пять! Первые четыре разряда составят конные полки, пятый – позволит спокойно сформировать двенадцать батальонов для защиты края, а при нужде – и за его пределами.

– Казачьи батальоны из горно-заводских крестьян, – расхохотался военный министр, – это же бред! Где вы видели казаков в пешем строю? После атамана Платова вся Европа знает русского казака: на коне гарцует, в руке – пика с флажком, на боку – шашка, на голове – шапка с этишкетом и шлыком. Вот каков казак! Им родиться надо!

– Позвольте возразить, ваша светлость. Солдатами не рождаются, а пеший казак – тот же солдат. – Голос Муравьева напрягся, ему захотелось вскочить и пробежаться по просторному кабинету главы военного ведомства: энергия требовала выхода, – однако говорил он спокойно, только чуть громче обычного, да вертел в пальцах взятый со стола карандаш. – Но казак еще и земледелец, и кто лучше него освоит новые земли? Все казаки вначале были крестьянами. Они и остались – крестьяне, но – свободные от крепости и умеющие держать в руках оружие. А вы знаете, какова сейчас жизнь приписных? Она хуже каторжной! Они платят подати и оброки по три рубля пятнадцать копеек с души, а кроме того, обязаны перевозить руду, доставлять уголь и дрова на сереброплавильные заводы, и это им обходится в двенадцать рублей в год дополнительно. Непосильные деньги! А рекрутская повинность?!

– Эта повинность общая для всего государства, – бросил министр.

– Для них она – особенная: их рекруты идут не в солдаты, а в горно-заводские рабочие, где условия одинаковые с каторжными. Только каторжане отбывают срок и уходят на поселение, а горно-заводские тянут лямку всю жизнь. И дети их обречены на это!

– Каждому – свое, – буркнул Чернышев. – Так положено от Бога.

– Да нет, не положено! От такой жизни они готовы идти на преступление, чтобы получить срок, отбыть его и стать свободными поселенцами. И многие на это идут!

– Нельзя ли поспокойнее? – поморщился министр. – В голове звенит.

– Я не могу быть спокойным, видя это. Потому изменение их состояния будет благодетельным и в нравственном отношении. И, будьте уверены, приписные быстро станут хорошими казаками. Для этого нужно совсем немного – дать им свободу!

– Возмечтали прослыть освободителем и взойти на пьедестал?! Не оступитесь, милейший!

В руках Муравьева хрустнул сломанный карандаш. Генерал бросил обломки на стол, встал и выпрямился, став даже выше ростом:

– Ваша светлость! Я не ваш корпусной командир и даже высокое положение военного министра и председателя Государственного совета не дает вам права разговаривать со мной в столь неподобающем тоне. Если у вас есть возражения по сути моих предложений, то я надеюсь, что они будут подготовлены к особому совещанию, назначенному государем. Честь имею! – И Муравьев вышел из кабинета.

Чернышев, оставшись один, подобрал со стола сломанный Муравьевым карандаш, зачем-то попытался сложить его в целый, бормоча:

– Молод ты, братец, и глуп. Освобожденные рабы сначала затопчут освободителя, а потом не захотят работать даже для себя. И с радостью побегут за новым хозяином или вернутся к прежнему состоянию.

И бросил обломки в корзину.

2

– И какое у тебя сложилось впечатление от членов комитета? – спросил Николай Павлович цесаревича Александра.

Они втроем – император и два старших сына – пили чай в комнате отдыха рабочего кабинета на первом этаже дворца. Этот кабинет считался парадным, в отличие от того, действительно рабочего, что был на третьем этаже, в апартаментах императора. Николай Павлович его не любил, потому что отсюда вид был не на ангела, а на Адмиралтейство, но иногда и тут занимался допоздна, чтобы гуляющий народ в освещенном окне видел императора, склонившегося над столом, и благоговейно думал: «Государь трудится на благо Отечества». Что, в общем-то, соответствовало истине.

Ожидая ответа, Константин с любопытством взглянул на брата. Он знал в общих чертах о бушующих в комитете страстях и, будучи морским офицером, высказал Александру свое мнение:

– Поскольку батюшка меня прочит в морские министры, то мне позиция Муравьева и Меншикова положительно по душе. Флот на Тихом океане надо создавать! И не на Камчатке, а гораздо ближе и южнее – где найдется подходящая бухта. И не парусный, а пароходно-винтовой. Паруса устарели, будущее – за паровыми машинами, а машинам нужен уголь – значит, уже сейчас надо начинать искать там угольные месторождения. В общем, надо все досконально исследовать!

Старший брат невозмутимо выслушал пылкую речь юного контр-адмирала и ничего на это не сказал. Только улыбнулся и потрепал брата по волосам. А сейчас сосредоточился, наморщив лоб, и заговорил, обдумывая каждое слово:

– На мой взгляд, государь, все члены комитета – честные, благородные люди, пекущиеся о благе России, причем благо России и благо государя – для них одно и то же. Только понимание этого блага разное. Вы хотите, чтобы я сказал о каждом?

– Нет, – Николай Павлович отхлебнул ароматного чаю и разгладил усы. – Остановимся на их благородстве. Вот, взгляни на журнал заседания, который мне принесли на утверждение. Обрати внимание на последние записи.

Император подал наследнику раскрытый журнал. Тот пробежал глазами каллиграфический текст:

«…Занятие Амура нами не удобно. Есть опасение разрыва съ маньчжурами… Призванный въ заседание генералъ-губернаторъ Муравьёвъ согласился съ этимъ мнениемъ…»

– Каковы бестии! – не удержался цесаревич. – Я же был свидетелем возражений Муравьева!

– Вот-вот. И заметь, подписали все члены комитета, кроме Сенявина. Почему уж он не подписал, не знаю. А читай, что ответил Муравьев, когда ему принесли журнал на подпись. Вслух читай. У него почерк не столь изящен, видать, был не в духе, когда писал, но разобрать вполне возможно.

– «Изложенное в журнале резюме не соответствует действительности, – прочитал Александр. – Я решительно не согласен с его содержанием». Полностью подтверждаю, государь. Есть от чего прийти в ярость.

– Я бы еще не так написал! – воскликнул Константин. – Это же наглая подтасовка! Чтобы Муравьев согласился с разжалованием Невельского в матросы – никогда не поверю! Невельской – первоклассный моряк, человек чести, за Россию и государя голову сложит! Я же его с детства знаю, он меня морскому делу учил! Батюшка… простите, государь, этого никак нельзя допустить!

– Успокойся, контр-адмирал, не допустим. А вы оба делайте выводы – я имею в виду честность и благородство на словах и на деле. И ты, Саша, Николеньке своему, – лицо императора осветилось воспоминанием о первом внуке, – внушай: судить людей не по речам возвышенным, а по делам обыденным. Он – будущий наследник, ему это важно помнить.

– Да, государь, – склонил голову старший сын.

– Что еще интересного ты увидел на заседании комитета?

– Есть одно странное наблюдение… Не знаю даже, как сказать…

– Не знаешь, как сказать, – говори прямо, – улыбнулся отец.

– Муравьев был очень недоволен тем, что сведения об открытии Невельского перестали быть секретом, и намекнул, что в этом повинно министерство иностранных дел…

– Ну и…? – нахмурился император.

– Нессельроде и Сенявин как-то нервно на это отреагировали. Словно виноваты.

– Глупости! – сказал, как отрезал, император. – Об открытии Невельского знали многие не только в ведомстве Нессельроде и Сенявина – и у Меншикова знали, и у Берга, да и у Вронченко тоже. Впрочем, не исключено, что сведения могли просочиться и из Иркутска. Надо сказать Орлову, чтобы Третье отделение тщательнее занималось выявлением шпионов и их осведомителей. А в отношении графа и Сенявина – вздор!

Николай Павлович взглянул на большие настенные часы:

– Ну-с, дети мои, – он хлопнул ладонями по коленям, обтянутым темно-зеленым сукном форменных брюк и встал, за ним поднялись сыновья, – а сейчас будем восстанавливать справедливость.

Император позвонил в серебряный колокольчик – в дверях вырос дежурный секретарь.

– Кто в приемной? – спросил царь.

– Граф Перовский и генерал-губернатор Муравьев, ваше величество.

– Проси!

Царственные особы и ожидавшие приема высшие чиновники появились в кабинете из разных дверей одновременно. В свете свечей засияли золотые эполеты и шитые воротники, заискрились звезды орденов: министр и глава Восточной Сибири явились при полном параде, сыновья царя тоже в мундирах и наградах – лишь император был в рабочем виц-мундире без шитья.

Садиться Николай Павлович никому не предложил, сам во время аудиенции расхаживал по кабинету, останавливался, покачиваясь с пяток на носки.

– Слушаем вас, господа. Вы, Лев Алексеевич?

– Государь, я хочу сказать по поводу журнала комитета…

– А что тут говорить? – удивился император. – Там все написано и подписано. Мне осталось утвердить, и все!

– Ваше величество, я прошу не утверждать решение комитета. Князь Меншиков того же мнения.

– Но там стоят ваши подписи.

– Мы были введены в заблуждение и теперь свои подписи отзываем.

– Вот, значит, как… – Император подошел к окну, выглянул, ангела не увидел и разочарованно крякнул: – М-да… – Отвернулся от окна, покачался с пяток на носки (Николай Николаевич вспомнил, что он точно так же качался, когда сказал ему о назначении генерал-губернатором, и это показалось сейчас знаменательным) и неожиданно усмехнулся: – А твое слово, Муравьев?

– Мое слово в особом мнении, – сказал генерал-губернатор. – Вы его читали, государь. Могу лишь добавить в отношении разжалования капитана Невельского…

– Знаю, знаю, что скажешь, – махнул рукой император. – Я долго думал и теперь могу сказать, что учреждение Николаевского поста нахожу поступком молодецким, благородным и высоко патриотическим. За это жалую его орденом Святого Владимира четвертой степени. Он этой награды был достоин и в прошлом году, но допустил наказуемые промахи.

– Государь, он выполнял мои указания…

– Ты тоже был наказан – лишний год проходил исправляющим должность генерал-губернатора. Невельской нынче заслужил контр-адмирала, однако опять… – Николай Павлович развел руками. – Достаточно, что я отменяю разжалование. Пусть считает, что за один час прошел все чины от матроса до капитана первого ранга. Ни у кого еще не было такой карьеры! – Император засмеялся; его поддержали все, кроме Муравьева.

– И опять же, государь, он действовал с моей санкции, – упрямо сказал он.

Император обернулся к сыновьям, стоявшим в стороне:

– Вот вам, господа, яркий пример того, о чем мы говорили. Только в противоположном смысле. – Они склонили головы в знак понимания. Император взял генерал-губернатора под руку и прошелся с ним по кабинету. – Я тебя понимаю, Муравьев. Будет твой Невельской адмиралом. И контр-, и вице-, а может, и полным. Пусть еще послужит на благо России. И под твоим началом. Не возражаешь?

– Никак нет, государь.

– И запомните все, – император обвел взглядом собравшихся, – где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен!

Слова были столь же просты, сколь и торжественны, а торжественность требовала паузы. И все ее выдержали.

После чего Муравьев счел возможным попросить у императора разрешения обратиться к великому князю Константину Николаевичу.

– Обращайся, – несколько удивившись, сказал Николай Павлович.

Муравьев повернулся к контр-адмиралу:

– Ваше высочество, прошу у вас аудиенцию как у председателя Императорского Русского географического общества.

Константин расправил плечи и даже как будто приосанился:

– По какому вопросу, господин генерал-губернатор?

– По вопросу открытия Сибирского отдела общества.

– Хорошее дело! – сказал император. – Только заметь, Муравьев, общество должно быть по-настоящему русским, патриотическим!

– Истинно так, государь.

– Так назначайте же аудиенцию, великий князь, – повернулся император к сыну.

– Да хоть завтра! – как-то по-мальчишески вырвалось у Константина, но он тут же поправился: – Жду вас завтра к двенадцати часам, генерал.

– Ну, кажется, все! – Лицо Николая Павловича неожиданно сморщилось, и он громко чихнул.

– Будьте здоровы, ваше величество! – дружно воскликнули присутствующие.

– Буду, буду. – Император вытер нос и усы большим батистовым платком. – Наверно, и правда, все.

– А как с журналом, ваше величество? – напомнил Перовский.

– С журналом? Ах, да! Александр Николаевич, принесите его из комнаты отдыха.

Цесаревич принес журнал. Император взял ручку-вставочку со стальным пером, обмакнул в серебряную чернильницу и размашисто начертал на свободной странице: «Комитету собраться вновь под председательством наследника великого князя Александра Николаевича». Посыпал текст песком, сдул его в песочницу (делая все неторопливо, обстоятельно) и вручил журнал старшему сыну со словами:– Берите, ваше высочество, судьбу крайнего востока России в свои руки.

3

И снова Невельской и Корсаков мчались на тройке через всю Россию, Урал и Сибирь – сначала до Иркутска, затем до Якутска. Там их пути должны были разойтись.

Корсакову, теперь уже майору, генерал-губернатор предписал заняться обустройством нового Аянского тракта – определить наиболее удобные места размещения семей, которые будут обслуживать тракт и переселить на эти места потребное количество старообрядцев, обеспечив их всем необходимым для начала хозяйствования. Старообрядцы, или, как их еще называют, староверы, имеют удивительное свойство приспосабливаться к самым тяжелым условиям, и генерал-губернатор очень рассчитывал на эту их способность. А еще на льготы – освобождение от податей, от рекрутской повинности, особенно – на разрешение отправлять свои староверческие обряды. В общем, и Муравьев, и Корсаков были уверены, что желающих найдется много. Ну, а не найдется – волю государя придется исполнять другими способами.

Правда, у обустройства Аянского тракта, да и самого порта в Аяне, были и оставались противники, и первый среди них – Геннадий Иванович Невельской. Он упорно продолжал твердить, что деньги, отпущенные на тракт и порт, будут выброшены на ветер. Упрямство капитана вызвало неудовольствие генерал-губернатора.

– Геннадий Иванович, как вы не понимаете: всему свое время, – с явным раздражением сказал он при их расставании в Петербурге. – Я уже говорил вам: Аянский тракт и порт будут нужны в любом случае. Когда еще мы сможем снабжать Камчатку и тот же Николаевский пост по Амуру! Я бы рад уже этой весной организовать сплав, но вы же видите, через какие препоны нам приходится продираться при каждом упоминании Амура. Слава богу, что отстояли контроль за устьем и патрулирование в Татарском заливе.

Муравьев имел в виду последнее заседание комитета по амурскому вопросу уже под председательством наследника цесаревича. Капитан не знал, а генерал-губернатор не счел нужным его извещать, сколько сил он положил перед заседанием, стараясь убедить Александра Николаевича в правильности и полезности для России их с Невельским позиции, однако преуспел лишь частично: наследник не скрывал, что на него давит авторитет графа Нессельроде, тридцать лет уже бывшего министром иностранных дел.

– Поймите, Николай Николаевич, – проникновенно говорил он, – как я могу не считаться с вельможей, к мнению которого прислушивался мой дядюшка Александр Благословенный и которого почитает мой батюшка. Сердцем я понимаю и принимаю ваши доводы, но ум мой все время оглядывается на них. Однако в обиду дать вас я тоже не могу.

Поэтому с зубовным скрежетом «стая Нессельроде», как ее называл Муравьев, приняла новое постановление, по которому Николаевский пост оставался в виде лавки Российско-Американской компании, а суда, заходящие в пролив, должны предупреждаться, что без согласия российского и китайского правительств никакие действия в этом районе непозволительны. Об этом, по указанию императора, в трибунал внешних сношений Китая был отправлен специальный лист.

Кроме того, постановили учредить Амурскую экспедицию под началом Невельского и верховенством Муравьева, которой из Сибирской флотилии выделялось 60 человек матросов и казаков, при двух офицерах и докторе, – для строительства жилья и служб в Петровском и Николаевском, для охраны и других надобностей (что за надобности имеются в виду, в постановлении не разъяснялось, но капитан втихомолку решил, что это – изучение Нижнеамурского края и острова Сахалин).

Решение получилось половинчатое, но и за то, сказал Муравьев, низкий поклон новому председателю комитета.

А Невельской остался недоволен. И самим постановлением, и тем, что на экспедицию выделялась ничтожная сумма денег – много меньше, чем на губернатора Камчатки с его малочисленной канцелярией. Всю дорогу он отмалчивался, хотя славный человек Миша Корсаков старался его развлечь то рассказом о своих похождениях в столице, то красотами за окном кибитки, то армейскими анекдотами, которых он знал великое множество – о великом князе Михаиле Павловиче, о графе Аракчееве, о министре Чернышеве, о войне Двенадцатого года… Геннадий Иванович вежливо слушал, иногда улыбался в особенно смешных местах, однажды решительно оборвал попытку майора поскабрезничать в отношении знакомых дам, а в общем больше был погружен в собственные мысли.