Текст книги "До свидания, Сима"

Автор книги: Станислав Буркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Это что-то из области клонирования? – удивился я его белиберде. – Мне кажется, вы больше человек литературы, чем археологии и теологии вместе взятых. Литература это все-таки не наука, а скорее область знания. Наука – это изучение причин и закономерностей, поэтому литература только тогда соприкасается с наукой, когда занимается непосредственно языковыми структурами в виде филологии, лингвистики и так далее.

– Я вовсе не отрицаю чуда, – великодушно согласился Стэнли Тутай. – И даже верую в воскресение из мертвых, но согласись, если у тебя умерла мама, то ты имеешь право пустить слезу, несмотря на грядущее воскресение из мертвых.

– Конечно, это грусть расставания.

– Когда Лазарь умер, Христос прослезился.

– Но о чем были эти слезы? О грехе, о смерти, о человеческой слабости…

– Так значит, грусть по уходящему – это всего лишь слабость?

– Конечно, ведь все стоящее в этом мире будет в раю. Мне так кажется. Хотя мы и не знаем, что именно там будет и в каком виде.

– Тогда не грустите и вы, – по-отечески улыбнулся он мне. Но это только разозлило меня.

– Но ведь не каждый день уходит жена, а в Царствии Небесном, как известно, точно не женятся и не выходят замуж, – продолжил я без тормозов.

– Вы умничаете, а сами не можете совладать с собой.

– Потому что я не одиночка. Я очень люблю свою жену.

– Ну и что? Ведь сегодня ночью у вас была другая жена, – он сделал акцент на библейское слово «жена».

– Это не ваше дело!

– Если дело было здесь, значит, оно уже мое.

– Вас не интересуют мои проблемы, – разоблачительно скривился я, – вы просто скучающий старый осел, которому не хватает своих проблем!

Молчание после грехопадения.

– Как это мы скатились? Честное слово, – пробормотал я и надолго погрузился в почти безнадежное уныние.

– Не огорчайтесь так, – примирительно взмолился он после долгой паузы и просветлел. – Хотите, я покажу вам настоящее волшебство?

– Какое? – безразлично произнес я и поднял на него глаза. А он весело вскочил с дивана, вышел из таза на ковер и, кажется, немного разволновался.

– Настоящее! – затейливо повторил он, вытащил стул из-за стола, поставил его ко мне спинкой и оседлал его задом наперед. В руках у него оказался пакетик с семенами для огородничества.

– Смотрите, – загадочно сказал он, проглотив мизерное семечко, и показал мне свою правую ладонь.

– Ну и что? – через пару секунд нетерпеливо спросил я.

– Смотрите, смотрите.

Я нахмурился и сосредоточенно уставился в иссеченную линиями самую обыкновенную ладонь. Через минуту пристального наблюдения я увидел, что ладонь его неестественно сморщилась, линии стянулись, и на ней, тихо чмокнув, образовалось что-то вроде пупа или дырочки от задницы. Я, прямо скажем, остолбенел и забеспокоился, поддавшись странному чувству неправдоподобности, которое испытываешь в нормальной жизни, разве что когда узнаешь что-нибудь ужасное от врача.

Но на этом чудеса не закончились. Пупок зашевелился, пульсируя, вывернулся наизнанку, и из него змеиной головкой, трепеща, вылез чуть пушистый бутон цветка, который тут же и распустился светло-голубыми лепестками. Закончив убыстренное произрастание, цветок протянулся ко мне на десятисантиметровом стебельке, тихо покачивая мохнатой головкой то ли астры, то ли другого садового цветка, – я в них не разбираюсь.

– Как это? – уронил я и попытался дотронуться до неестественно народившегося растения, но он отдернул руку и спрятал ее за спину.

– Это будет заживать два-три дня, – обыденно сказал он. В отличие от меня чудо его очень развеселило. Видно было, что раньше он радовался этому только в одиночестве. Вот почему покойная матушка берегла его от женщин. Ведь только женщина могла заставить его корыстно применять свой необыкновенный и в чем-то может быть унизительный дар. Он смеялся и поглядывал на меня так задорно, как будто показывал забавный фокус, все еще очень смешивший его самого.

– Ну как тебе, а? Я же говорил, что у меня еще есть разные странности.

Он был весь красный, верхняя губа у него покрылась росинками пота.

– А вы можете делать это с чем-нибудь еще?

– Нет, – сказал он, разоблаченно поперхнувшись.

Я уже тогда знал, что колдун влюбился в мою вчерашнюю случайную спутницу и ему, наверное, было нестерпимо тяжело со мной. Но он был добрым человеком, таким, каких Старый Свет давно не видывал. Ведь злых людей много, очень много, а добрых волшебников так мало, и тем хуже, что чаще всего и те в итоге ненастоящие.

Поздним вечером, почти ночью, того дня я стоял на деревенском мостике в ста метрах от дома, естественно, под мухой, и чиркал одну за другой спички, бросая их в шипящую темноту ручья. Спичка яростно с дрожью вспыхивала, летела, мерцая голубой кометой, гасла, и тьма еще сильней ослепляла меня густой чернотой, в которой все казалось, что мост катится, вечно падая над ручьем. Я тратил спички и думал о бестолковой истине волшебства и о том, что бы в этой ситуации делал бы сам. Чем бы жил? Кем бы себя возомнил? Таился или старался хотя бы подзаработать?

5

Мы с ним мирно завтракали. Люблю в гостях просыпаться и завтракать, хотя меня немного раздражало отсутствие у него традиционного хлеба. Но сами понимаете, что жаловаться в таких случаях не приходится.

– Едешь в Лондон? – сказал он на «ты», как всегда, внезапно и добавил чуть сконфуженно: – В таком случае передашь мой цветик той француженке.

И указал на трогательный коротенький, словно полевой, цветок, запросто стоявший в стакане с водой.

– Можно мне взять вашу машину?

– Лучше, думаю, не стоит. Вы слишком неаккуратно водите. Тем более вас могут оштрафовать за велосипед, который вы не вернули.

Уже садясь на седло, я бегло пожал ему руку, превозмогая невольную неприязнь к сверхъестественному. И мне было неприятно принять от него кулечек с цветком, так как я воспринимал его вроде как отрезанную часть человеческого тела. Сам мистер Стэнли был грустным и выражал всяческое расположение. Наверное, он думал, что я больше никогда сюда не вернусь. Вряд ли он боялся, что я буду болтать. Мне ведь все равно никто не поверит. А вы бы поверили?

Солнышко припекало, я до бедер засучил штаны. Дорога пахла летом, и ветерок колыхал волоски под коленками. Я за час промчался сквозь промышленный пригород, частный сектор и влетел в суету города. Поплыли высоченные неповоротливые, как шкафы, автобусы, и я въехал на тротуар, тесный от восточных лавочек под навесами.

Что может быть поганее Темзы в жару с ее черно-белыми корабликами, когда окрошки так хочется? Я подъехал к парапету и, не разворачивая кулек, предал его высокой воде. Может быть, это и нехорошо было, но уж больно противно мне было таскать эту, в общем-то, довольно симпатичную штуку, если не задумываться, откуда она взялась.

– Главное, не запить! – напомнил я себе вслух и закрутил педали к Бэнеку – своему краковскому товарищу.

Бэнек – приятель мой – ухитрился подселиться в квартиру с двенадцатью в основном польскими девчонками, по четыре на каждую комнату. Я не знаю, с каких щей они пустили к себе этого вакхического бездельника, может быть, в качестве сторожевого пса, но я точно знаю, что работать он умудрялся только коротенькими сезонами на установке нестандартных окон, а все остальное время устраивал дикие, даже по русским меркам, квартирные вакханалии, называемые по-польски импрэзами.

Открыла мне какая-то незнакомая девочка, и я пожалел, что избавился от чародейского цветочка.

– Здрасьте, а Бернард дома?

– Заходи, только не шуми, – сказала она, приставив палец к губам, – у нас тут номер намечается.

Она была маленькая, совсем еще зеленая, школьница. Наверное, к сеструхе своей старшей приехала. Это была классическая польская «станция» – большая квартира, коллективно снимаемая студентами и гастролерами, в которой за место платят не больше ста фунтов, в то время как в клоповнике нищенская конура обошлась бы во все четыреста. Я пошел по ее следам в глубину затемненной квартиры, прошелестел через цепочную шторку и оказался в мглистой от травяных дымов комнате. Бэнек Дионисом восседал в кресле-качалке, почесывая волосатую грудь под частично распахнутым халатом.

Увидев меня, он вскочил, отвел в сторонку от суеты и начал объяснять суть номера, одновременно намешивая мне шейк из зубровки и вермута с энергетическим напитком. Короче говоря, затея заключалась в том, чтобы устроить испытание новой девочке. Ее еще в Люблине при переписке предупредили, что на здешней станции есть одно непременное правило, что-то вроде посвящения в квартиранты. В соответствии с правилами ей предписывалось ходить по квартирам подъезда и предлагать соседям разные глупости, от канистры нитроглицерина, которая бы у нее вечно падала, до пакета героина или свежих донорских органов.

В блузке у нее была установлена маленькая черно-белая камера, и за ней кралась целая бригада, снимающая ее поход на видео. В комнате работали два воспроизводящих картинки компьютера и царила затаенная атмосфера, как перед пуском ракеты-носителя.

Бэнек вечно выдумывал что-нибудь экстремальное. Однажды мы поднимались с ним на рогатую башню Мариацкого костела, чтобы осмотреть Краков из бинокля, так он выдумал залезть в решетчатую будку ксендза и исповедал трех-четырех школьниц. Девочки выходили от него побагровевшие и даже, казалось, повзрослевшие. Один раз спросил у собиравшей пожертвования монахини, почем она, та не сразу поняла, и он на наших глазах умудрился даже поторговаться с ней. «Я работаю не ради денег», – упиралась монахиня. «Скажем, тридцать злотых устроят сестру? Всего за час». Ну и все в том же духе. Кроме того, он был одноклассником моей жены, и она мне частенько рассказывала о его диких школьных выходках, из-за которых, по ее словам, повесился завуч.

История с посвящением девочки кончилась совершенно отвратительно. Эти уроды постелили в подъезде газетку и навалили на нее кабачковой икры. Девушка позвонила в очередную дверь и начала дико извиняться, объясняя, что, мол, прохватило, не смогла добежать до квартиры. «Не дадите ли вы мне пакетик, чтобы убрать?» Богобоязненные англичане входят в ужасное положение девушки и спешат выполнить просьбу. Та радостно хватает целлофановый мешочек, перекладывает в него икру и неожиданно начинает с деловым видом ее есть, мало того, предлагает и сердечным соседям попробовать. Еще Бунин писал: «Вот сумасшедший народ эти проклятые поляки и польки!»

После чудного развлечения началась настоящая польская импрэза с немереным количеством алкогольных смесей, раздевалками и оглушительной музыкой. С полчаса поляки пьют за столом, но потом незаметно дружное застолье распадается, и все устраиваются отдельными группами – кто пьет, кто на балконе болтает, кто зажимает новенькую у туалета. Короче, благодать!

Мы тоже с одной молоденькой, той самой, что впустила меня, уползли в ванную, и я, забравшись на стиралку, велел ей раздеваться.

Она послушно, пританцовывая бедрами, стянула и растоптала джинсы, осталась, худая, как подросток, в коротенькой, недотягивающей до пупка белой блузочке и заползающих на животик белых трусиках.

– Все снимать? – спросила она совсем как девочка.

– Тебе сколько лет, красавица? – спросил я, мрачно усмехнувшись. Она насупилась. – Все снимай.

Она покорно и быстро вышла из всего сброшенного на кафель белья, и я увидел, как у нее надувается и сдувается животик от волнения. Я, холодея, как монстр спрыгнул со стиралки, расставил широко ноги и приспустил штаны. Она неловко шлепнулась передо мной на колени, тряхнув маленькими грудями, и посмотрела на меня снизу широко раскрытыми глазами как на идола.

– Мусора! Мусора! – дико заголосили вдруг на всю прихожую, все заметались из комнаты в комнату, мы тоже бросились, одеваясь и застегиваясь, послышался чудовищный удар, входная дверь прямо передо мной слетела с петель и упала как крышка гроба. Посыпалась штукатурка, заклубилась строительная пыль. В следующее мгновение на дверь приземлился тяжеленный черный таран с ярко-желтой трафаретной надписью «полиция». В квартиру с приказными окриками, под девичий писк, повалили черные штурмовики в вязаных масках, и я сам не заметил, как оказался на полу, лежа носом вниз возле дивана поперек комнаты. Все стихло так же внезапно, как и началось. Я медленно повернул голову набок и увидел напротив задумчиво-грустные глаза распластавшегося Бэнека.

– А должно было быть так красиво, – сказал он и всхлипнул.

Я поднял голову и увидел, что мы лежим на полу совершенно одни, на диванах и креслах отрубившиеся до облавы девчата. Тихо вскочив, я побежал к балконной двери, успел отодвинуть стеклянную дверь-купе, как два выпавшие откуда-то сверху армейских ботинка зверски ударили меня в грудь. Охнув, я с размаху полетел обратно в комнату, споткнулся о Бэнека и ударился головой обо что-то железное.

Глава пятая
День негров

1

Я слышал вой несущей меня по улицам Лондона реализации. Но иногда я проваливался, и какие-то ветки хлестали меня по лицу, словно я бежал через лес. На мгновение сирена возвращалась, но потом я снова проваливался и мчался до тех пор, пока мягкая от сырой гниющей листвы земля вдруг не исчезла из-под ног и я кубарем не скатился в темный овраг.

Из госпиталя меня забирала Моника – подруга жены. Она только и делала, что не переставая болтала, пыталась меня одевать, ругалась с персоналом, снисходительно назвала меня «человеком детского возраста», словом, вела себя как шустрая боевая мамочка стокилограммового неуклюжего дитяти с забинтованной головой и двумя фингалами под глазами.

Так меня с больничным одеялом на плечах усадили на заднее сиденье ее новенькой красной «Тойоты». Строгая медсестра сунула уже севшей за руль Монике какой-то конверт, и мы поехали.

– Нет, ты только скажи, и как тебя угораздило? Жена ходит целыми днями сама не своя, думает, что ее муж оставил, а он себе в госпитале прохлаждается. И не надо мне тут говорить, что не хотел ее волновать. В конце-то концов, можно было позвонить и наврать, что срочно куда-нибудь улетел, дать какую-нибудь весточку. А это что такое? – обратила она внимание на подсунутый сестрой конверт, который все это время держала между пальцами у руля. Мы въехали в пробку, и она начала пробираться в свободный перекресток тротуарами и газоном, между делом распаковывая конверт. – Твою мать! – закричала она хриплым голосом. – Ты что, не был застрахован? – и я увидел в зеркале заднего обозрения ее страшно расширенные глаза. – Тысяча сто фунтов! Они что, совсем страх потеряли? Да я им сейчас головы…

Тут она резко развернулась, так, что я завалился на бок, ударила по газам и, распугивая пешеходов, понеслась обратно в госпиталь скандалить.

Пока она ругалась с врачом, сестра всучила мне еще две квитанции на шестнадцать фунтов, которые ранее по доброте душевной хотели прислать жене по почте. С этими коварными бумажками я слоноподобной тенью бегал вверх и вниз по конструктивистским лестницам за своей сильно накрашенной, маленькой, но пробивной Жанной д’Арк.

– Ну чего ты молчишь? – наехала она на меня, когда мы повторно воспроизводили отъезд из больницы. – Что – язык проглотил?

Я оживленно покивал ей в зеркальце. Она посмотрела на меня озабоченно и ударила по тормозам, да так, что меня прямо болезным лицом впечатало в спинку переднего сиденья, какой-то негритенок въехал на скутере нам в зад, и меня, как набитую тряпьем куклу, бросило обратно на диван.

– Ты что, правда потерял дар речи? – спросила она, мохнато прищурившись густо накрашенными ресницами.

Я снова покивал.

– Во дела! – искренне изумилась она. – И что, совсем не можешь ничего сказать?

Негритенок в большом круглом шлеме, похожий на сперматозоид, подошел к ее двери и, плаксиво извиняясь, подал ей десятифунтовую бумажку.

– Отвали! – сказала она головастику, повернулась ко мне, но через секунду спохватилась, выскочила из машины, дала ему по каске, выхватила деньги и начала осматривать и гладить задницу своей машине. Вмятина была почти незаметная на пластмассовом бампере.

– Ерунда, – сказала потерпевшая, усаживаясь за руль и запихивая деньги под заслонку. – Эти козлы на скутерах, как мухи в супе, вечно они мешаются.

Я обернулся и через тонкополосатое заднее стекло увидел мальчика, стоя рыдавшего над завалившимся набок мотороллером.

Мы приехали к нам домой. Жена и ее сестра были на работе, и Моника начала выполнять женские функции, отправляя меня в ванную со стопочкой белья и поторапливая к разогреваемому обеду. Раньше мы меняли квартиры хотя бы раз в год, потому что моя любила новые места, а я вечно привыкал, прирастал, и мне было трудно покидать даже съемную хату. Но потом стали в целях экономии постоянно снимать с ее сестрой, и поэтому я испытал по-дурацки трогательное чувство возвращения в отчий дом.

Хоть я и был рад, что она от меня не ушла, но я все же боялся увидеть жену и даже подумывал как мальчишка удрать из дому.

Подкрепившись, я сидел молча у стола, думал об этом и трогал жесткий, как гипс, бинт на своей голове. Кухня у нас маленькая, и поэтому, когда Моника начала мыть посуду, ее аппетитная попа оказалась непосредственно напротив моего лица. Подчиняясь инстинкту, я протянул руку и взял ее за ягодицу. Она разбила тарелку и сердито обернулась, потом расслабилась, видя мою безмолвную кривую улыбочку, и промекала козой:

– Бе-едный.

Я вздохнул и потупился. Она поспешно выключила воду и уселась ко мне на коленку.

– Трудно тебе не разговаривать?

Я отрицательно помотал головой.

– Хочешь меня?

Я пожал плечами.

– Блокнотик хочешь?

Она принесла огрызок карандаша и блокнот, в котором я старательно накорябал печатными буквами: «Я не готов с ней увидеться».

– Хочешь, поедем ко мне, а там что-нибудь придумаем?

«А что придумаем?»

– Ну, что тебя еще куда-нибудь долеживать отправили.

«Куда?»

– В санаторий за городом. Мы можем тебя туда и вправду устроить. Как у тебя с деньгами? Ах да! – вспомнила она про квитанции и задумалась. – Ну, короче, придумаем.

«O’кей».

Мы прихватили ноутбук, кое-какие другие мои вещи, замели следы и поехали на другой конец города. Вечером к Монике прискакала жена и начала буйно искать меня по шкафам и закуткам. Но я надежно стоял за дверью в комнате и знал, что там она меня не найдет. У нее вообще были кармически нехорошие отношения с дверями. Потом она долго плакала в объятиях хозяйки, а я стоял рядом и ненавидел себя. Моника дала ей чего-то выпить и увезла домой, пообещав, что как только мой врач разрешит, отвезет ее в загадочный санаторий.

У Моники я написал первые главы этой книги и постановил, что жена должна их прочитать, прежде чем мы встретимся и будем что-то решать. В женской квартирке было до пошлости удобно. Хозяйка баловала меня вкусностями и ругала за беспорядок. Она была одной из тех дамочек, которые успешно совмещают модные журналы, регулярное чтение молитвослова и блуд. По воскресеньям водила меня в католическую церковь, и в целом мне даже с ней нравилось, но жить у подруги жены было слишком опасно, да и глупо, и недели через три я перебрался за город обратно к Тутаю. Он встретил меня стиснутой английской улыбочкой «амфайн», и мы зажили с ним в прежнем темпе.

Однажды, когда я почти смирился с вечным безмолвием, я взял кулек с красками, залез к Тутаю на чердак и начал вновь рисовать. Это был день негров, потому что, кроме них, я ничего не запомнил из того дня. По улице имени Тэтчер гордо ехал старый негр на велосипеде в клетчатой кепке и с длинной папиросой во рту. В какой-то подворотне писали две негритяночки. В пригородном поезде напротив меня сидел черный юноша, весь погруженный в чтение Библии. Когда он заметил мой взгляд, долго и мудро смотрел мне в глаза. И я был уверен, что он знает обо мне все и слава богу, что он не отверз уста и не сказал: «Встань и следуй за мною». Его-то первым за долгие месяцы я и нарисовал. Получилось, и я весь тот день тихонько торжествовал.

На углу Уайтхэд-стрит и холмсовской Бейкер-стрит я робко подошел к пузатому господину банкомату и спросил у него небольшую сумму, он крупно написал мне короткое неприличное слово всего из трех букв и выплюнул мою карточку.

– Подлец! – остервенело сказал я банкомату и мысленно отчитал свою бестолковую карту, пряча ее в бумажник. И вдруг упал перед подлецом на колени и расцеловал его в брюхо за то, что он вернул мне утраченный дар речи.

Но денег от этого не прибавилось. Пришлось в тот же день идти в один мафиозный восточноевропейский профсоюз (с плакатом на входе «DO ANGLII NIEJEDZIEMY POLSKIE DZIECI UCZYC CHCEMY!!!»[2]2
  Батрачить в Англию не летим – польских детишек учить хотим! (польск.)


[Закрыть] – который здесь, в Лондоне, выглядел злобно). Поддержкой этой организации мне пришлось заручиться, на случай если Питер быканет, когда я вернусь на работу.

В «Скрибл» все, как всегда, бездельничали и угорали как свинюги. Ник сказал, что вчера, подравнивая волосы, обрезал челку своей девушке, потом она обрезала ему еще кое-что. Мэри влюбилась в очкарика и целый день билась головой о фанерную перегородку между нашими столами, отчего с моей стороны перегородки отваливались благочестивые фотографии.

Они делали проект интерьера для жилища однополой пары, где в соответствии с заказом все должно было напоминать Древний Рим. Я самолично добавил в проект прихожей неожиданно торчащие из стены лепные женские груди и фаллические штыри для шляп. Чтобы подчеркнуть благородность затеи, под каждым штырем я расположил вдавленные в стену латинские цифры, которые предполагалось позолотить. Шикарное ложе в виде торчащего из стены носа триремы мы украсили балдахином и мускулистым Нептуном с подзорной трубой, скажите спасибо, что не с биноклем.

– Заинька, возьми меня, возьми!

– А тебя не смущает, что я женат, торможу после черепно-мозговой травмы и совершенно без денег? – спросил я у Мадлен, которая на обеде радостно схватила меня за яйца по случаю моего возвращения.

– Глупый ты человек, мне все равно. – А если переводить ближе к правде: «Чува-ак, да наблевать и растереть».

– А то, что я рисую цветы и которую неделю сожительствую с мужиком?

– Мы живем в свободном мире, заяц.

– Я дрочу.

– Я тоже.

– У меня, кажется, грипп начинается.

– Ну и проваливай тогда в жопу, если ты такой мудак и тебе меня хочется!

– Совершенно недопустимо, чтобы так хамила девочка! – сказал я и повел наказывать проказницу в укромное местечко на верху лестницы.

Самое херовое – это когда Питер начинает звонить домой. Это значит – страшное рядом. Или, по крайней мере, нехорошее. Есть народная мудрость: «Если хочешь, чтобы тебе отказали, позвони по телефону». Наш деревенский босс усвоил ее с другой стороны – чтобы отказывать.

– А как же трудовая страховка? – возмутился я, когда он отказался оплачивать мне документально подтвержденное лечение в больнице.

– Видишь ли, Алекс, – вечно он что-нибудь ядовито объясняет, – по английскому трудовому кодексу не гражданин…

– Ради бога, давай не будем углубляться в законодательство! Тем более я как резидент Европейского союза не имею здесь разве что права голоса.

– Ну а чего же ты тогда возмущаешься, если у тебя нет этого права голоса?

– Блядь-ть! – не выдержал я (первый раз за всю книгу), зная, что он даже не прикалывается. – Право, ты недооцениваешь возможностей организаций по защите трудящихся. А, черт! Если бы я не был человеком строго религиозного воспитания, я бы пошел к русской мафии и предложил бы тебя отправить на российские прилавки в консервных баночках. Но постольку, поскольку я человек с принципами, я буду выбивать из тебя бабки другими верными способами. Хотя трудно будет бороться с искушением…

– Ну так, милый мой, выбирай, – протянул он по-отечески. – Думаю, быстрее ты заработаешь на мне, продавая твои баночки. Советую согрешить. Ты уж послушай меня. Господь зарплату не платит.

– Знаешь, Петя, я давно хотел тебе сказать, – произнес я с риторическим придыханием, – что больше люблю бога, чем тебя.

Для него это был удар, но он виду не подал, только помолчал и сухо ответил:

– Да? В таком случае – ты уволен. – Кляп-с! И по линии пошли гудки.

Так я пострадал за религиозные убеждения. Христианский мученик, блин. О, как это было обидно! Мне даже коллег-бездельников из «Белки» было невыносимо видеть. Стыдно. И все из-за этого истинного арийца-англичанина. Однажды этот кучерявый гамадрил, оправдываясь перед нами за очередную задержку выплаты, посетовал на то, что помогает голодающим детям Африки.

Когда я последний раз с прискорбной папочкой выходил из подъезда, где Питер арендовал офис и где я последнее время частенько на верхней необитаемой площадке воспитывал Мадлен, я вышел и заметил отъезжающую скромную машину своей жены. Тогда-то я и понял, что она за мной следит. Мне стало ее жалко, и я снова и снова почувствовал себя последней свиньей. Я понял, что медлить больше нельзя, и стал выдумывать место и час покаяния.

Возвращение блудного сына, или, точнее, блудливого мужа, состоялось просто и почти романтично. Когда синяки под глазами исчезли и шрам на голове почти зажил, я позвонил и назначил ей свидание в кафе в польско-ирландском Кэмдене. Там я передал ей первую часть своей исповеди и сказал, чтобы она решала, прощать меня или нет, только после ее прочтения.

Через неделю я забеспокоился, не выдержал, позвонил ей, но она положила трубку. Тогда я подсторожил ее возле подъезда и прочитал ей целую лекцию на тему приемов литературного преувеличения, о гиперболах, метафорах, художественных пигментах и так далее. Но, увы, и это не сработало.

2

После этого случая я твердо решил стать серьезнее. Наспех нашел себе какую-никакую работу, чтобы Тутая совсем не объедать, прикупил полуспортивный, как мне показалось, «писательский» костюм и отпустил бороду.

Работа моя заключалась в раздавании рекламных открыток магазина детской одежды, при этом сам я должен был одеваться в чудовищную желтую утку. И без того не осиная, моя талия за счет поролона увеличилась на два метра в объеме, и ноги из-под округлого, если не сказать шаровидного, зада-брюшка торчали двумя затянутыми в красные колготки палками с мягкими ластами. Но в целом мне даже нравилось. Так как платили нормально, и, слава богу, лицо мое было надежно спрятано в круглой башке у этой плюшевой птицы, и я страшно, в смысле противоестественно, наблюдал за ничего не подозревавшими прохожими из темной пещеры ее жесткого клюва.

Я чувствовал себя бесом, вселившимся в милую мягкую игрушку, которой так доверяли дети. Когда в сентябре в Лондоне было плюс двадцать пять, я потел в ней как проклятый, и если бы вы только знали, в какие экстремальные ситуации может попасть большая желтая рекламная утка, если ей просто захотелось в сортир.

В таких, в общем-то, редких случаях я мчался через всю Трафальгарскую площадь в большой, как «Макдоналдс», грузинский ресторан «Хачапури», где не было особого фейсконтроля, и там минут на двадцать полностью оккупировал туалет и делал хачапури. Но однажды случилось страшное.

Распихивал я как-то раз свои открыточки, подзадоривая красивых девочек, да и симпатичных мальчиков, и вдруг увидел невероятной, бесподобной прелести девушку. Была она тоненькая, небольшого роста, бойкая, на высоких каблучках и в сереньком пальтишке. Меня как ударом к ней швырнуло, и я вразвалочку зашлепал за ней своими мягкими красными ластами. Шел я к ней очень близко, стараясь только что не наступать ей на пятки. Она цокала очень быстро, и поэтому, когда остановилась и резко обернулась, я не справился с управлением своей одержимой гадины и в нее мягко, но основательно врезался. Девушка взвизгнула и с размаху села на асфальт, нелепо раскинув ноги и вылупившись на меня так, как будто я был несущимся на нее трамваем. А я тут же, словно в подтверждение своего утячьего инстинкта, восхитился удивленному белому личику с чуть разомкнутым ярким ртом. Мне понравились ее черные ресницы и чуть впалые от изумления гладкие щеки.

Мы одновременно начали, но я все-таки переборол ее, закрякав своим наполовину сорванным за рабочий день голосом:

– Ах, моя рассеянность и разболтанность, невнимательность и неожиданность!

– Я действительно рассеянная до ужаса. Мне показалось, что меня преследует кто-то или что-то… Большое и страшное.

– Вот как? – невинно удивилась утка. – Какая же я страшная? Большая – соглашусь. Но совсем не страшная.

Я помог ей подняться и подобрал ее отлетевшую в сторону во время падения сумочку.

– А закусить со мной вечерком не откажетесь? Так сказать, в качестве извинительно-примирительного жеста со стороны утячьей вежливости.

– Видите ли, я через четыре часа улетаю в Квебек, – сказала она с искренним сожалением.

– Вот как? В таком случае, может быть, сейчас посидим с уточкой за рюмочкой? Здесь неподалеку есть одна очень модная грузинская ресторация.

Она уставилась на меня с веселым недоумением:

– Но ведь я вас даже не вижу?

– Как же вы меня не видите, если говорите, что я большая и страшная?

– Прямо сейчас?

– Конечно сейчас! В Канаду я за вами не полечу, хоть мы птицы и перелетные. Ну так идем?

– А почему я должна с вами идти?

– Ну, хотя бы потому, что мы с вами никогда больше не увидимся.

– Если только ради этого, – пожала она плечами, – тогда почему бы и нет?

– В таком случае возьмите контрамарочку, – обрадовался я, крякнул, сунул ей открытку, и мы затопали с ней обратно в сторону площади, она звонко цокая, а я глухо шлепая.

– Вы что, собираетесь прямо так пойти?

– Кря, кря!

Мы сели с ней возле окна, покрытого оловянной сеточкой, и я заказал бутылку «Киндзмараули» и кое-какую недорогую закуску.

– Гамарджоба, бой! – окликнул я официанта через полчаса после заказа. – Нам бы уже съесть чего-нибудь.

Юноша неприязненно покосился на меня и ничего не ответил. Сидел я своим желтым поролоновым задом на двух стульях сразу и то и дело задевал шарообразной головой обруч низко висящей над столом средневековой люстры, которая звенела цепочками и капала на мой плюш парафином.

Когда нам подали шаурминые обрезки свинины на общем блюде с соусами и зеленью, мне пришлось заказывать еще одну бутылку вина. Первую почти целиком выпила она, так как я не мог приноровиться пить из бокала своим клювом. Зато вторую бутылку я успешно осиливал через горлышко. Все это время мы неплохо беседовали с канадской красавицей, и я даже, если не ошибаюсь, успел ей понравиться в своем таинственном образе. Звали ее то ли Набель, то ли Мабель.

Внезапно мне позвонил на мобильный управляющий детского магазина и вежливо поинтересовался, где я вообще нахожусь. Я честно признался, что забежал по неотложной нужде в «Хачапури». Управляющий посоветовал мне дожидаться его на месте преступления. Посидев еще с минутку, я извинился и побрел на разборки в сортир.