Текст книги "Следы неизвестного"

Автор книги: Софья Дубинская

Соавторы: Лев Цветков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Постепенно улица заполнилась сонными, кое-как одетыми людьми. Они сгрудились у подъезда, негромко переговариваясь и выспрашивая друг у друга подробности. Но подробностей не знал никто.

Любопытный дед с четвертого этажа стал перед капитаном во фрунт:

– Дозвольте обратиться, товарищ начальник!

– Некогда, папаша, некогда, как-нибудь в другой раз… – И громко: – Прошу соблюдать порядок! Всем отойти от дома! Дальше, граждане, дальше!.. Шилов, проследите!

Волна людей откатилась, оставив у подъезда капитана и участкового, стоящего теперь с ломиком в руках.

– Пошли…

Оба скрылись в подъезде. Михаил, оставив жильцов под надзором шофера Севастьянова, кинулся их догонять.

Уже на третьем этаже опустевшего дома они отчетливо услышали удары – четкие, размеренные: стучали железом по железу.

– Вот скотина! Ведь достаточно одной искры… – И участковый устремился вперед, обгоняя капитана. Побежал и Михаил.

У квартиры Бахметьевых участковый остановился, нажал кнопку звонка – тот затрещал резко и пронзительно.

Удары по металлу на секунду прекратились, потом раздались еще громче.

– Эй, открывай! Милиция! – потребовал подоспевший Горчаков.

– Бесполезно, товарищ капитан! Он, когда пьяный, ничего не соображает. Надо ломать, – сказал участковый.

– Дай-ка, – взял у него ломик капитан. Он осторожно подсунул ломик под дверь, потом медленно приподнял свой конец.

Крррак! Дверь открылась. В нос шибануло кислым запахом газа.

– Не лезь! – Горчаков рванул за плечо сунувшегося было вперед Михаила и шагнул в квартиру…

Больше Михаил ничего не видел. Когда он очнулся, в глазах еще стояла желтая вспышка. Ноги болтались где-то внизу – в пустоте. В спину ребром упиралась какая-то железка. Веки слиплись. Приторно пахло паленым волосом…

Цепляясь за перила, Михаил выбрался на площадку, с которой его едва не сбросило, и осторожно протер глаза.

Он увидел, что участковый Проничев помогает подняться капитану. Тот был без фуражки, и на лице у него словно белая маска была надета – так выглядела обгоревшая кожа. Волос спереди не было, часть головы покрывала корка…

– Скорую, скорую!.. – истерично закричала женщина в толпе, когда меньше всех, пострадавший участковый помог капитану спуститься вниз. Горчаков все пытался что-то сказать. Наконец с трудом разлепил губы:

– Поднимись в квартиру, посмотри, как он там…

…Медсестра в приемном покое с ужасом смотрела, как обожженный капитан моет голову в большом тазу. Сам попросил:

– Давайте, девчата, пока под горячую руку – грязь смою. Потом ведь не дамся.

Когда санитарка унесла на вытянутых руках таз воды пополам с известкой, сестра начала обрабатывать обожженную голову, лицо и руки необычного больного розовой от марганцовки жидкостью. И тут Горчаков первый раз по-детски засопел:

– Больно-то как!

Сестра, уже успокоившись, профессионально улыбнулась:

– Потерпите, миленький, сейчас легче будет…

Михаил, ожидая своей очереди, разглядывал себя в зеркало.

Кроме глубокой царапины, ничего страшного, кажется, не было. Отсутствовали только брови и ресницы. «Как птенчик», – подумал Шилов…

РАССКАЗЫ О СЛЕДОВАТЕЛЯХ

СЕМЬДЕСЯТ ДВА ЧАСА

Обстановку Сашка Никитин, окончивший университет годом раньше, обрисовал коротко, но исчерпывающе:

– Вакансии есть… Но женщин-следователей Белов не признает. Мужчинам прощает два промаха. Женщин после первого стирает в порошок. Так что и не ходи к нему.

– Скажите: женщин не признает! Ну, а ты порекомендуй меня. Знаешь же по факультету, ведь неплохо училась… С третьего курса собиралась стать только следователем и только в милиции. Не хочу ни в адвокатуру, ни в прокуратуру…

В кабинет вошел моложавый, с симпатичной сединой в черных волосах человек. Кивнув на его «здравствуйте», Валентина пересела к Сашкиному столу.

– А ты сам больно много умел, когда пришел сюда? Женщин не признает! На стройплощадке признавали, наравне с мужчинами работала. И здесь справлюсь. Тоже мне, женоненавистники. Шеф у вас, наверно, старый холостяк?

Сашка хотел что-то сказать, но не успел.

– Фамилия? – раздалось сзади.

Валентина обернулась. Тот самый, с сединой в волосах, смотрел на нее насмешливо.

– Литовцева.

– Зайдите ко мне. – И вышел.

– Кто это?

– Шеф, – Сашка покачал головой. – Сейчас он превратит тебя даже не в порошок – в пыль. Потом ссыплет в конверт и отправит спецпочтой в университет…

«Ничего себе знакомство… – Валентина открыла дверь с табличкой «Начальник следственного отделения» и наткнулась на уже знакомый ядовитый взгляд. – Ну ладно, посмотрим».

– Хочу пройти у вас преддипломную практику, а потом остаться здесь работать.

– Только-то?

Прочитал направление, еще раз скептически оглядел ее. Потом снял трубку:

– Римма Владимировна, зайдите, пожалуйста.

Вошла женщина лет сорока, в очках.

– Вот вам… стажер. На четыре месяца. – И уже Литовцевой: – Все вопросы – к следователю Губаревой.

Ясно. Не суйся, значит. Забот, мол, и без тебя хватает…

За два месяца студенческие представления о первых практических шагах молодого следователя развеялись, как дым. Не было еще следователя Литовцевой – была, скорее, курьер при Губаревой. Приводила в порядок бумаги, перепечатывала их, разносила повестки. Урвав свободную минуту, брала следственное дело и нахватывалась беспорядочных сведений – о допросах, о сроках производства, о порядке ведения очной ставки… Единственное, что делала системно, – аккуратно подшивала в свою папку копии постановлений, выносимых Губаревой, штудировала в них каждую строчку, вникала в смысл каждой запятой. Руководитель практики поручениями не докучала. Но на вопросы отвечала охотно, обстоятельно, демонстрируя безупречную логику.

К концу третьего месяца Губарева сказала:

– Не раздумала оставаться? Тогда докажи, что можешь расследовать самостоятельно. Возьми дело.

Несложным было это первое дельце: пьяный жилец набезобразничал в лифте, обругал лифтершу, а теперь каялся, пускал слезу и умолял ничего не сообщать на работу. Написала постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и о передаче материала в товарищеский суд. Отпечатала. Показала Губаревой. Та с сомнением покачала головой, но сказать ничего не успела: начинался допрос. Валентина, уверенная, что в бумаге все как нельзя лучше, пошла к начальнику.

– Положите на стол, через полчаса зайдите.

Зашла через полчаса. Постановление было крест-накрест перечеркнуто красным. В конце: «Переписать!».

– Но почему? Что тут неправильно?

– Правильно. Только растянуто. Скучно, сплошной осенний день. Мысль следователя должна быть краткой и логичной, как у… математика.

Переделала. Получилось лаконичней, мотивировки точнее. На этот раз начальник зачеркнул половину.

– Почему?

– Вкрались юридические неграмотности. Пользуйтесь кодексом. Не стесняйтесь. Все мы его знаем, кажется, наизусть. Но это только кажется.

Переделала еще раз. Снова вернул постановление.

Чуть не со слезами пошла к Губаревой.

– Не знаю, что ему нужно…

– Ну, давай вместе.

Почти под диктовку отпечатала новый вариант.

– Кустарщина. Коротко, грамотно, но все еще… не изящно. Ладно, для начинающего сойдет. – И начальник наклонил голову, отпуская ее.

Взбешенная, выскочила из кабинета – и к Губаревой. Да будет ли конец этому откровенному преследованию?!

Губарева, человек, как уже успела понять Валентина, прямой, принципиальный, нимало не оскорбилась отзывом начальника о постановлении, невольным соавтором которого она была.

– Не злись и не расстраивайся. Тебя учат терпению. Учат искать сто вариантов. Думать учат. Не натренируешься на таких пустячках – сгоришь на первом же крупном деле. Надо так оформлять материал, чтобы суду все было ясно, а преступник не нашел бы в нем потом ни одной щели…

На должность следователя Валентину, к искреннему ее удивлению, все-таки приняли. Когда она получила удостоверение и место за столом напротив Губаревой, стало по-настоящему страшно. Составление версии, осмотр, эксперимент, допрос, обыск, назначение экспертизы – все эти действия, такие ясные в учебнике, в предстоящей реальности казались ей цепью неразрешимых задач.

Она видела, как порой мечется обычно спокойная, собранная Губарева. Сидит перед ней эдакий упитанный нахал и ухмыляется: «Может, я и украл. Только вещички-то – тю-тю! Как докажете, гражданин следователь?» Действительно, как? Истекает срок задержания, над следователем висит прокурорский меч, еще день – и придется освобождать заведомого преступника, а новых данных все нет…

Но ведь как-то выходит из положения Губарева. Да и Сашка… На факультете в титанах явно не числился – а работает же. И, кажется, вовсе неплохо.

* * *

Одно из первых самостоятельных дежурств в качестве следователя. Поздний вечер. На втором этаже – ни души. Внизу уголовный розыск, дежурная комната. Там – допросы, оформление протоколов, звонки. Здесь скука – до тошноты.

Около десяти вечера позвонил дежурный по горотделу:

– Для вас есть работа. В бане № 2 совершена кража меховой шапочки с диванчика открытого хранения. Потерпевшая сама задержала некую Людмилу Пряженникову. Обе здесь.

– Хорошо. Попросите потерпевшую подняться ко мне.

Вошла женщина средних лет, возбужденная, шумная.

– Расскажите, пожалуйста, все с самого начала и максимально подробно.

Рассказ потерпевшей наводил на мысль, что кража «случайная».

Ну, станет ли опытная воровка в этой же бане примерять украденную шапочку? А спустившаяся в гардероб женщина застала Пряженникову именно за этим занятием.

Оформив протокол, Валентина отпустила женщину, торопившуюся домой. Позвонила, чтобы привели Пряженникову. Сейчас, если ничего нового не выявится, воровку придется освободить: мелкое хищение. Меры общественного воздействия будут достаточны…

Дежурный привел в кабинет молодую блондинку. Смазлива. Одета элегантно. Синий с белой отделкой костюм точно по фигуре. Держится свободно, вежливо. Удобно села на стул у самого стола.

«Я волнуюсь больше, чем она, – с неудовольствием подумала Валентина. – А почему? Почему она-то спокойна? Но не задашь же ей такой дурацкий вопрос… А с чего начинать беседу?»

С полминуты молчали, разглядывая друг друга. Собравшись, Литовцева, как могла будничней, начала:

– Ваша фамилия, имя, отчество?

– Так там же есть, товарищ следователь, – как-то даже обиженно указала на бумаги блондинка.

– Постарайтесь, Пряженникова, точно отвечать на все вопросы.

…Среднее образование, работает чертежницей в одном из институтов. Полгода замужем. Муж инженер. Да, материально обеспечена. Признает ли, что совершила кражу? Да, конечно. Зачем? Бурные рыдания. «Не могу объяснить…».

– Скажите, Пряженникова, – рыдания мгновенно стихли, еще не просохшие веки настороженно сузились, – почему вы приехали мыться именно в эту баню? Ведь вы живете на Новом Плато и, как сами сказали, в прекрасной, благоустроенной квартире с ванной?

Ответ уже не такой уверенный:

– Я раньше неподалеку от этой бани жила, привыкла к ней…

Вот ведь какой банный патриотизм! С чего бы это?

– И давно вы отсюда переехали?

Пряженникова заметно насторожилась:

– Полтора года…

Врет, не первая у нее кража. Не по неопытности она тут же мерила шапочку. Обнаглела. Все сходило с рук столько времени…

– У вас при обыске изъяли вот эту квитанцию. Чьи часы вы сдали в комиссионный магазин?

– Мои.

– А на руке?

Пряженникова уже не скрывала испуга.

– Тоже мои…

Часы в золотом корпусе сдает в комиссионку, носит обычные хромированные – и это она-то, с ее за километр видимым пристрастием к дорогим и красивым вещам!

Завтра узнать в магазине номер часов и поискать его в картотеке похищенных вещей… А сегодня надо решать: оформить задержание или освободить? Удастся ли за предусмотренные законом семьдесят два часа доказать другие кражи? Ну, а если она, Литовцева, по молодости перегибает палку? Освободить, закрыть дело на злополучной шапочке? Никто не упрекнет: мало оснований для задержания. Но ведь врет эта банная воровка. За ночь уничтожит улики – и ничем ты ее не возьмешь! Решено.

– Вы задерживаетесь по подозрению в других кражах.

Утром ее вызвали к начальнику.

– Почему задержана Пряженникова?

– Я думаю… Мне кажется, Пряженникова в бане воровала полтора года.

– Ах, вам кажется… Ну что ж, задержали – сами и доказывайте.

Белов, хотя уже и не возвращал по пять раз на переписку вынесенные ею постановления и, больше того, уже не раз с явным одобрением хмыкал, получая от нее дело, оставался все таким же неумолимым придирой. Не опекая на каждом шагу, не возражая против желания молодого следователя набить себе шишку на лбу, он все же постоянно был настороже, и ошибки не заходили слишком далеко.

Валентина опомнилась только в своем кабинете. Задержала на свою шею. С чего же начинать?

Бросилась в уголовный розыск. Нашла оперативного инспектора Савельева.

– Какие нераскрытые кражи есть в бане?

Сытый, довольный всем на свете, а больше всего – собой, Савельев удивленно поднял брови:

– У меня нет ни одной нераскрытой кражи в бане номер два.

– Должны быть там кражи!

– Но ведь – там, а не у меня!

Хлопнула дверью.

Что же делать? Злость, желание доказать, что она, женщина, может быть следователем, – все было. Не было только главного – плана расследования. И даже намека на план.

Заставила себя успокоиться. Еще раз прочитала все материалы, позвонила директору бани.

– Я банщиц не успеваю оформлять. Как вычет за очередное хищение, так сразу «по собственному желанию…».

– Простите, что вы все-таки знаете о кражах?

– Так я ж говорю: все знаю. Каждая описана в журнале, а журналы у меня в столе…

– Еду к вам!

Примчалась и вцепилась в журналы, как утопающий в спасательный круг. Краж за полтора года оказалось немало. Каждая записана неумело, но старательно: дата, описание похищенной вещи, размер, стоимость, адрес и место работы потерпевших.

Листая страницы, Валентина сразу делала отбор. Хищения из мужской раздевалки – прочь. Выписывать только красивые и ценные вещи: дорогую обувь, импортное белье, шерстяные кофты и джемперы. Набралось около двадцати записей. Вернувшись в отдел и отпечатав постановление на обыск, Литовцева поспешила к прокурору.

Тот долго раздумывал.

– Да, подозрения обоснованные… Но доказательства, доказательства…

– Так я и поеду за доказательствами.

– А если не найдете? Это же не шутка – ославить семью…

Но санкцию дал.

Сев в машину, Валентина вспомнила: оперативного инспектора взять бы. Но представила себе масленую физиономию Савельева и вызвала другого. В случае чего, еще и шофер поможет.

Дверь открыл инженер Пряженников. Долго разглядывал удостоверение, санкцию, понятых, а уяснив, в чем дело, всплеснул руками:

– Не может этого быть… Не может этого быть…

Но открыли шкаф – на полках около трех десятков шерстяных кофт и джемперов.

– Где ваша жена хранит белье?

Инженер поставил на широкий письменный стол два чемодана.

– Откройте их сами, пожалуйста.

В одном – новые сорочки и гарнитуры, сложенные в целлофановые пакеты. В другом – слегка поношенное, но чистое и отглаженное белье.

– Вы не догадывались, что для одной женщины всего этого многовато?

Сверясь с описаниями, взятыми из банных журналов, Валентина составила акт об изъятии части вещей. Получился большой тюк.

Вернулась к себе, села писать повестки потерпевшим.

В кабинет заглянул Белов.

– Это что? – указал он на узел.

– Изъяты при обыске у Пряженниковой.

– Зачем же вы их изъяли да еще так много?

– Они все похищены.

– И вы докажете?

– Не докажу – верну вещи и извинюсь.

Начальник развел руками: вот и я, мол, извинюсь перед вами, если придется наказывать, так что вы уж будьте добры – докажите.

Заканчивались первые сутки задержания.

Утром застала в коридоре несколько вызванных по повесткам женщин. Пригласила первую.

– Были ли у вас 26 марта прошлого года похищены какие-либо вещи? Где? При каких обстоятельствах? Кого подозреваете? Как выглядели ваши вещи?

Женщина, секретарь-машинистка с судоремонтного завода, рассказала, что в бане № 2 у нее украли немецкий гарнитур и дедероновую блузку. Очень точно все описала и сказала, что подозревает раздевавшуюся рядом с ней белокурую девушку.

Все сходилось.

Валентина предъявила для опознания вещи.

– Да как же вы их разыскали?! – всплеснула руками женщина.

А когда в кабинет ввели в числе других Пряженникову, потерпевшая даже вопроса не стала ждать:

– Вот эта!

На очной ставке Пряженникова сразу созналась, опять рыдала и уверяла следователя, что «это – все».

– Не брала больше ничего и нигде! Именем своей матери клянусь!

Валентину передернуло.

– Хорошо, не надо больше клятв. Возьмите протокол и прочитайте внимательно. Все правильно я записала? Теперь возьмите авторучку и напишите в конце: «Протокол допроса с моих слов записан верно и мною прочитан. Могу добавить: нигде и никогда я краж не совершала». Распишитесь. Поставьте число… Вскоре я еще вас побеспокою.

В этот день Литовцева еще семь раз «беспокоила» Пряженникову.

Воровка каждый раз покаянно рыдала, но в конце очередного протокола упрямо писала: «…Больше нигде и никогда краж не совершала».

В кабинет заглядывали коллеги-следователи и, с полуслова уловив суть, выходили. Все перебывали. Потом перестали заглядывать: кончился рабочий день. А потерпевшие все шли…

Утром третьего дня задержания Литовцева докладывала:

– Раскрыто одиннадцать краж, совершенных Пряженниковой.

НЕХАРАКТЕРНОЕ ДЕЛО

Год спустя Валентина второй раз столкнулась с Савельевым, которого она все это время упорно не замечала, даже если встречались они носом к носу. Шеф расписал Литовцевой дело по ограблению. У нее тогда в производстве находились еще восемь дел, причем по двум весьма поджимали сроки, а тут еще девятое свалилось на голову. Валентина хотела уже дня на два засунуть, его в сейф, но внимание привлекла запись:

«…возбуждено оп/ин. Савельевым».

Не думал тогда оперативный инспектор, что ничего хорошего для него из этого дела не получится. Не знала тогда этого и Литовцева. Она, как обычно, назначала передопросы обвиняемого, основных свидетелей, потерпевшей. Это всегда помогало быстро войти в суть происшедшего, хорошо ориентировало при разработке версий по отдельным эпизодам, при составлении общего плана расследования.

…В деле Баевского особенных сложностей не было. Кроме одной. Сидел перед Литовцевой этот подозреваемый, стирал ладонью слезы со щек и повторял, наверное в тридцатый раз:

– Не грабил я ее… Понимаете, не я это был! Я больше ничем не могу доказать, но не я в то время был там!

И стыд за слезы перед молодой женщиной-следователем, и отчаяние перед безысходностью положения, и надежда на человеческое участие – все это одновременно было в глазах рослого девятнадцатилетнего парня.

…В парадное одного из домов по улице Советской вошла возвращавшаяся с вечерней смены врач-рентгенолог Дора Игнатьевна Барская. В подъезде было светло, и она отчетливо разглядела шагнувшего ей навстречу молодого человека в «финской» шапочке и в сером ворсистом пальто. А в следующее мгновение она не увидела уже ничего. Удар в лицо бросил ее на стену…

Очнувшись, женщина машинально поднесла руку к глазам: поправить очки. Без оправы, они разлетелись на несколько частей. Приподняла голову. Боль сжала затылок. Болела и подвернутая левая нога. Осторожно ощупала ее. Нет, не перелом, просто ушиб. Пальцы наткнулись на разбитое стекло часов. Прижав к губам кашне, пошарила рукой вокруг. Сумочки не было.

Оперативная машина прибыла через двенадцать минут. Собака уверенно взяла след и потащила едва успевавшего за ней проводника вправо по Советской, потом в бесчисленные переулки Жилстроя, потом к полотну железной дороги. Сзади бежал оперативный инспектор Савельев. Собака, за ней юркий проводник нырнули между камнями и исчезли за крутым спуском. Савельев замешкался.

– Сумка! – услышал он голос проводника.

След вел вдоль железной дороги, выходил к забору ТЭЦ, потом на улицу Шмидта возле мореходного училища, к жилым домам. На полпути собака заметалась, заскулила. Негустой, но непрерывный поток рабочих от судоверфи двигался к остановкам автобусов. Отсюда грабитель мог уже ехать…

Дело, где на каждом листе стояло «оп/ин. Савельев», рассказывало о дальнейшем. Полгорода тогда ходило в «финках» и серых ворсистых пальто. Но это все же зацепка. Опросом жильцов выявили двух молодых людей, подходивших под описание Барской. Маловероятно, конечно, что кто-нибудь из них рискнул бы на грабеж в своем подъезде. Но, с другой стороны, Барскую ждали, это очевидно. Не каждый день человек носит с собой зарплату. Преступник знал о деньгах и поэтому, кроме сумочки, ничего не стал брать. А очистив ее, тут же, разумеется, выбросил.

Савельев проверил обоих молодых людей. Один еще накануне ушел с друзьями в турпоход и не возвращался (домашние показали его пальто и «финскую» шапку). У другого было не менее надежное алиби. Оторвав затуманенный взгляд от книги и шахматной доски, он долго и непонимающе глядел на Савельева да так и не очнулся. Соседи сказали, что сидит он ежевечерне и что сегодня пребывает в таком состоянии третий час. Они ручаются, что он не только не одевался, но даже с кухонной табуретки не вставал. И добавили:

– А вы зайдите в двадцать седьмую. Туда приходит один…

Так Савельев нашел Баевского. Он дружил с Олей Красильниковой, медсестрой, жившей в 27-й квартире. Оли в тот вечер допоздна дома не было. Но соседи видели Баевского: звонил в закрытую квартиру. Из других протоколов явствовало, что Александр Ильич Баевский, девятнадцати лет, токарь судоверфи, живет на Октябрьской, что в вечер происшествия пришел домой около 23 часов, что подтвердить свои показания, будто был в кино, ничем не может, а одет был именно в единственную свою «финку» и ворсистое пальто, тоже единственное.

Следователю после такой проверки материала оперативным инспектором хлопот оставалось немного. Валентина провела еще несколько допросов, очных ставок и все больше удивлялась расторопности мешковатого Савельева: все пока подтверждается.

Потерпевшая Барская была довольно хорошо знакома с Ольгой Красильниковой, допускала, что той известен день выдачи зарплаты, но исключала всякое соучастие Ольги в преступлении. И, наконец, – самый страшный для Баевского документ. Барская, до этого ни разу не видевшая Баевского, уверенно опознала в нем грабителя, хотя рядом стояли еще трое точно так же одетых молодых людей. Оставались, правда, кое-какие неувязки. Подписав у Савельева первый протокол допроса, где значилось, что Баевский ходил в кино, Александр потом изменил показания:

– Не был я в кино. Хотел попасть, но не достал билета. А протокол подписал потому, что не придал этой детали значения.

Название фильма в «Родине» и время начала сеанса указал безошибочно. Мог он, правда, быть там и накануне – фильмы-то по неделе одни и те же…

Не нашли ни при нем, ни дома денег. Мать и брат утверждают, что из имеющихся – ни рубля лишнего! И они, и соседи очень хорошо отзываются о Саше. Да что они! Валентине с завода прислали – вот путаники: «лейтенанту Литовцеву»! – даже две характеристики, производственную и из комсомольской организации. Обе – отличные. Бросился в глаза штришок:

«…Занимается в секции бокса, имеет спортивный разряд».

Барскую ударил тоже сильный человек…

Закрыв последнюю страницу, Валентина взглянула на Александра. Тот понимал, что сейчас будет принято решение, и ждал. Сжался весь, а глаза не опускает.

И решение снова не было принято.

– Вот что, идите пока в камеру. Через час – очная ставка с пострадавшей. – И неожиданно даже для себя: – Не волнуйтесь.

А сама пошла к Белову.

– Виктор Владимирович, я по делу Баевского, помните?

– А что тебя беспокоит в нем? Насколько помнится, чистое дело…

– Конечно, чистое… Только, когда на заводе узнали, через полтора часа сами принесли сразу две характеристики – и какие…

– Хорошие? Нам не так уж редко пишут хорошие… Иногда искренне заблуждаясь, иногда выгораживая своих… Ну, а как тебе показался Баевский? Впрочем, позови меня на очную. Сам хочу посмотреть.

Ввели Александра, Барская взволнованно встала.

– Сидите, сидите, Дора Игнатьевна, – успокаивающе сказала Литовцева. – Первый вопрос к вам. Вы подтверждаете, что вас ударил этот человек? Посмотрите внимательно, – мягко попросила она, будто предупреждая скоропалительный ответ.

И Барская, уже готовая кивнуть, сказать, «да», вдруг остановилась. А Александр, рванувшись к ней, почти закричал:

– Да смотрите же, смотрите!… Неужели там был я!

Барская беспомощно оглянулась на Валентину, растерянно опустила руку, прикрывавшую платком разбитые губы. Потом, справившись с собой, ровно сказала:

– Да, я узнаю его.

Баевский измученно опустился на свой табурет и глухо сказал:

– Вы приняли меня за другого… Я не буду отвечать на вопросы.

Он действительно не проронил больше ни звука.

Когда его увели и ушла Барская, Белов оказал в раздумье:

– Если следователь не убежден в виновности подозреваемого, он обязан доказать его невиновность.

Валентина отрешенно посидела за столом, потом медленно начала одеваться: «Кофе бы чашку…» И в этот момент вошла Барская в слезах.

– Что с вами, Дора Игнатьевна?

– А вдруг и правда не он?… Вдруг это все из-за фотографии?..

– Какой еще фотографии?!

– Товарищ Савельев мне показал… На пропуске. «Он?» – спрашивает. А я не могу узнать. Говорю: «Вот если бы одет он был, как тогда…» – «Сейчас вы на него одетого и посмотрите». Я вошла, и сразу, конечно, его лицо показалось знакомым. Я думала, он давно у вас на подозрении… А сейчас не знаю…

«Вот и все, – Валентина прислонилась к сейфу. – Вот и нет главного и единственного прямого доказательства. Мыльный пузырь, блеф…

– Пройдите, пожалуйста, со мной.

Барская все повторила в кабинете Белова. Литовцева подивилась его выдержке. Сказал, как обычно:

– Валентина Георгиевна, оформляйте протокол. А вам, Дора Игнатьевна, большое спасибо. Вы нам очень помогли.

И, когда успокоенная Барская ушла, снова Валентине:

– Баевского немедленно освободить. Пусть зайдет ко мне. Извиняться буду сам. Перетрясите каждое слово, каждую запятую в протоколах Савельева! – тут только голос его зазвенел.

Валентина пошла по старым следам. Ошибка выявилась при анализе времени.

Во сколько видели Баевского в подъезде Барской? Повторные допросы Александра и свидетелей убедили: за 20—25 минут до происшествия. По меньшей мере, четверо жильцов прошли в этот промежуток времени по лестнице и никого не увидели. Ну, а если бы Александр прятался за углом на улице? Допустим. В 22.14 (остановившиеся от удара ручные часы Барской показывали это время) на потерпевшую напали. След вел на Шмидта, значит, Баевский должен был вскоре оказаться дома. Во сколько? В протоколе значилось: около 23 часов. Нельзя ли выяснить поточнее?

В квартире Александра припомнили:

– Когда Саша вошел, только-только телевизионный фильм начался. Он еще титры увидел, сказал: «Пельтцер играет?»

Это уже точнее. Валентина попросила старые газеты, посмотрела в программу. «22.25. – Художественный фильм». Одиннадцать минут разницы. От дома Барской через множество переулков, пустырь, вдоль железной дороги, потом около километра по улицам Шмидта, Коминтерна, Челюскинцев… И все за одиннадцать минут? Не может быть!

А если фильм начался позднее? Запросила справку из телестудии. Нет, все по программе…

Позвонила Сашке Никитину:

– Ты еще не спишь? Слушай, ты продолжаешь бегать? Даже по первому разряду? Очень хорошо… Помнишь, я про Баевского тебе рассказывала? Так вот, пробеги завтра вместо физзарядки по его маршруту.

К десяти утра следующего дня Сашка говорил:

– Так вот, мой тезка Александр Баевский теоретически мог бы покрыть расстояние от Советской до Октябрьской за одиннадцать минут. Правда, ему пришлось бы бежать… да, примерно в два раза быстрее чемпиона страны.

– А если ему подвернулась попутная машина?

– Ты меня принимаешь за глупенького? Возле мореходки я падал в машину, мы выжимали из «Волги» все, и знаешь на сколько опаздывали? На шесть минут. Чист твой Баевский…

Когда в уголовном розыске отбросили версию Баевского, на подлинного преступника удалось выйти довольно быстро. Стали проверять сослуживцев Барской, и в поле зрения оказался сын одного врача – человек, судимый в прошлом за аналогичное преступление, часто бывавший в больнице и потому знавший дни зарплаты. Но Савельев в этом розыске уже не участвовал. Он обивал пороги управлений флотов, норовя пристроиться инспектором в отдел кадров…

Белов после этого, когда случалось бывать у кого-нибудь «своей» компанией, называл Валентину «роковой женщиной».

А однажды Сашка рассказал:

– Сегодня шеф разговаривал с надзирающим прокурором. Какое-то дело пришло, прокуратура, видно, особо озабочена им. А Белов, ты же знаешь, страх как не любит, когда в его дела лезут. Так он сразу – на верхних регистрах начал: «Что вы мне – поопытней, по-опытней… Я опытному следователю и отдаю. Литовцева у меня в первой пятерке, а вы мне что-то доказываете!..» Ну, после этого от телефонных проводов пошел дым, я конца не дождался. Так что гордись: твои акции растут…

Ей стало приятно. Ей стало очень приятно! Но уже возле двери в свой кабинет она начала одергивать себя: «Не заносись, не заносись! Четыре года работы – это только четыре года. Не тридцать… Какое-то оно будет, новое дело?»