Текст книги "Тяжелая корона (ЛП)"

Автор книги: Софи Ларк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

10. Елена

Мой отец зовет нас с Адрианом на ужин в официальную столовую. Мы не часто здесь ужинаем, поэтому мои нервы сразу же на пределе.

Я переоделась так, что на мне строгое платье с высоким воротом, колготки и туфли на плоской подошве, я расчесала волосы и заколола их сзади заколками. Это то, чего ожидает от нас мой отец, чтобы мы всегда одевались и вели себя с максимальным уважением к нему.

Это напоминает мне кое-что, что я прочитала давным-давно, о различных типах уважения. Есть уважение к кому-то, как к авторитету, и уважение к нему, как к человеку. Мой отец считает, что если мы не уважаем его, как авторитет, ему незачем уважать нас, как людей.

Я ненавижу столовую. Я ненавижу всю богато украшенную мебель в этом доме. Это заставляет меня чувствовать, что я задыхаюсь.

Моему отцу нравится думать, что он царь своего королевства. Он любит роскошь и историю нашей культуры. В каждой комнате полно шикарных восточных ковров, дорогих бархатных салфеток, шкафов, расписанных геометрическими рисунками народного творчества хохломы, и мозаичной плитки в ванных комнатах.

Можно подумать, что все эти признаки дома помогут мне не испытывать культурный шок от переезда в Чикаго, но вместо этого, это дает мне ощущение, что я никогда не смогу сбежать от Братвы. Их щупальца простираются через каждый крупный европейский город и даже здесь, в Америке.

Мой отец намерен захватить Чикаго, как он захватил любое другое место, в котором когда-либо жил. Он думает, что ирландская и итальянская мафии стали слабыми и самодовольными. Он думает, что они разучились править.

Когда я сажусь за стол, мой отец уже сидит во главе, одетый в сизо-голубой костюм безупречного покроя. Он перенимает американский стиль костюма, но все еще не подстриг волосы, которые ниспадают ему на плечи. Я не думаю, что он когда-нибудь справится с этим. Это делает его похожим на короля-воина, на старого седого льва. Как и Сэмпсон, он верит, что это часть его власти.

Братва может быть чрезвычайно суеверной. Возможно, это характерно для всех семей мафии, в конце концов, Себастьян, казалось, верил в удачу своего золотого медальона. Или, по крайней мере, что его дядя потерял удачу, подарив его ему.

Вот почему мой отец так взвинчен из-за Зимнего Бриллианта. Он олицетворяет удачу Братвы и их гордость.

Возможно, ему следует учитывать тот факт, что у нас его больше нет. Наша удача иссякла.

Когда мы с Адрианом садимся за стол, мой отец наблюдает за нами своими голубыми глазами, холодными, как сибирский мороз.

– Добрый вечер, – говорит он.

– Добрый вечер, отец, – отвечает Адриан.

– Добрый вечер, – говорю я.

– Посмотрите на двух моих детей, – говорит он, осматривая нас, когда мы сидим по правую руку от него. Адриан всегда сидит рядом с нашим отцом. Я сижу рядом с Адрианом. Я предпочитаю, чтобы между мной и папой был буфер. – Было ли у какого-нибудь мужчины когда-нибудь такое впечатляющее потомство?

Адриан светится гордостью. У него всегда были другие отношения с нашим отцом, чем у меня. Он знает о жестокости и суровости нашего отца, особенно, когда это касалось нашей матери. Но к Адриану относятся иначе, как к сыну и наследнику, и это закрывает ему глаза на истинные глубины эгоизма нашего отца. Адриан верит, что наш отец любит нас. Что он никогда бы на самом деле не причинил нам вреда.

Я думаю, он неправ.

Адриан защищает его. Он говорит: – Мы не можем представить, каково было расти в бедности в Советской России. Он должен был сделать все возможное, чтобы выжить. И посмотри, как далеко он продвинулся. Никто никогда не учил его доброте. Ему пришлось быть суровым и жестоким, чтобы выжить.

Проблема в том, что есть разница между тем, чтобы делать то, что ты должен делать, и получать от этого удовольствие.

Я видела лицо моего отца, когда Родион пытал банкира.

Ему определенно понравилось.

Точно также, как он наслаждается этим прямо сейчас… заставляя меня ерзать на стуле, когда он притворяется, что у него хорошее настроение.

Родион уже рассказал ему, что я сделала. Я уверена в этом.

– Чем вы двое занимались, пока меня не было? – он спрашивает нас.

– Я разговаривал с одним из наших армянских поставщиков, – говорит Адриан. – У них новый способ доставки товара, они упаковывают его, как бомбу для ванны. Ароматизированную, цветную и завернутую в целлофан. Собаке-ищейке почти невозможно обнаружить ее.

– Какова цена? – спрашивает папа.

– Та же самая. Они экономят деньги, потому что на границе изымают меньше.

Мой отец медленно кивает.

– Очень хорошо, – говорит он. – Удвой наш заказ. Мы будем расширять дистрибуцию в западной части города. Я хочу полноценного присутствия на нашей старой территории.

Братва раньше монопольно управляла этой частью города, пока Галло не подожгли наши склады и не выгнали нас.

Теперь, когда я думаю об этом, это произошло двенадцать лет назад. Примерно в то время, когда был убит дядя Себастьяна. Интересно, какое действие было первым?

Это не имеет значения. Потому что кровопролитие и насилие – это цикл. Уроборос мести.

Мой отец поворачивается и пристально смотрит на меня.

– А как насчет тебя, дочь моя? – он тихо говорит.

Я делаю глоток вина, чтобы потянуть время. На гарнир у нас ребрышки и картофельное пюре со спаржей. Ребрышки выглядят сырыми. У меня от этого сводит живот.

Я подумываю о том, чтобы солгать своему отцу… или попытаться солгать.

Это бессмысленно. Он уже знает. Он просто проверяет, что я буду делать.

– Я встречалась с Себастьяном, – говорю я ему.

На его лице нет и тени удивления. Он определенно знает.

– И что ты делала с Себастьяном, – шипит он.

– Я встречалась с ним, – говорю я хладнокровно. – Точно так, как ты мне сказал.

– Не точно так, как я говорил тебе… – говорит он.

Адриан переводит растерянный взгляд с одного на другого. Я не сказала ему, что спала с Себастьяном. Он не понимает напряжения, сковывающего комнату.

Улыбка сползла с лица моего отца. Он опускает подбородок, приобретая вид быка, готового к атаке. Я должна немедленно остановить его.

– Он хочет жениться на мне! – выпаливаю я. – Он хочет заключить официальное соглашение между нашими семьями. Это могло бы пойти нам на пользу, отец. Вместо того, чтобы сражаться с Галло, мы могли бы присоединиться к ним. Как это сделали Гриффины. Как польская мафия. Они не обязательно должны быть нашими врагами. Было бы намного выгоднее…

– Ты думаешь, ты можешь научить меня тому, как Братве следует действовать в этом городе? – мой отец прерывает. Он не повысил голоса, но его яростный тон прорезает мои слова, как коса сухую траву.

– Нет, конечно, нет. Я…

– Тихо! – он лает.

Я замолкаю, и Адриан находит мое колено под столом, сжимая мою ногу в знак сочувствия.

– Вот почему тебе едва ли можно доверять самые простые задания, – говорит он, его голубые глаза сверлят мои. – Ты слаба, как все женщины слабы. Я отправляю тебя на охоту, и ты не только с трудом добываешь свою добычу, теперь ты развиваешь чувства с ним.

Я поджимаю губы, зная, что должна это отрицать, но не в состоянии даже притворяться. У меня есть намного больше, чем чувства к Себастьяну.

– И что еще хуже, – шипит мой отец. – Ты уничтожила единственную ценность, которая у тебя была для меня.

Рука Адриана крепче сжимает мое колено. Я уверена, что он может догадаться, что имеет в виду наш отец. Он вздрагивает не от отвращения, а от страха за меня.

– О да, – шипит мой отец, его глаза сверлят меня. – У тебя не может быть от меня секретов, Елена. Я знаю все, что ты думаешь, и все, что ты делаешь. Ты будешь наказана, в то время, которое я выберу.

Это что-то новенькое. Обычно наши наказания наступают сразу, самым болезненным и расстраивающим из возможных способов. Тот факт, что он не соблюдает дисциплину… это худшая пытка из всех.

– Я пытался научить вас двоих, – говорит наш отец, включая Адриана в его гневе сейчас. – Я пытался подготовить тебя к этому миру, в котором мы живем. Я пытался закалить тебя. Вы можете подумать, что я был жестоким или требовательным, но мир бесконечно более жесток, чем я когда-либо мог быть. Если вы не сможете превратить свою кожу в сталь, а душу в железо, вас разорвут в клочья.

Он делает большой глоток вина, оглядывая нас с ног до головы. На этот раз в выражении его лица нет гордости, только отвращение к тому, как мы его разочаровываем.

– В преступности нет застоя, – говорит он. – Ваше состояние растет, или оно падает. Середины нет. Галло верят, что они могут превратиться из донов мафии в богатых граждан. Они ДУРАКИ!

Он произносит это слово так громко, что мы с Адрианом подпрыгиваем на своих местах, чуть не опрокидывая вино.

– Они думают, что продвинулись на ступеньку выше по служебной лестнице с этим проектом на Южном Берегу… но все, что они сделали, это объявили миру о своей слабости. Данте Галло ушел… наследник семьи и их исполнитель. Неро Галло, этот грязный вор, прочно обосновался в мире так называемого законного бизнеса. Он думает, что он выше НАШИХ правил, выше НАШИХ законов. Но он заплатит за то, что сделал, украв драгоценность нашей короны. И младший брат, калека, – издевается мой отец. – Его никогда не готовили занять место. Он ничего не знает о том, чтобы быть доном.

Я замечаю, что он не упоминает Аиду Галло. Она всего лишь девушка, и поэтому не представляет интереса или важности.

– В воде кровь… – холодно говорит мой отец. – Акулы придут, будь то мы или кто-то другой. Галло истекают кровью, приглашение для всех. Они будут разорваны на части.

Я ничего из этого не понимаю. Я не могу сказать, преувеличивает ли он, или у него действительно есть план. Он хотел, чтобы я встречалась с Себастьяном, но если он ожидал, что я узнаю секреты Галло и расскажу их Братве, я этого не сделала. Я не знакома с семьей Себастьяна. Мы не говорим о бизнесе Галло. И даже если бы мы это делали… я бы не сказала своему отцу.

На самом деле, я знаю одну информацию, которую он хотел бы получить.

Я могла бы рассказать своему отцу, что Энцо Галло живет совсем один в этом огромном доме, без какой-либо охраны, кроме экономки. Было бы детской забавой отправить Родиона в этот дом, чтобы он задушил их обоих во сне.

Но я бы НИКОГДА этого не сделала. На самом деле папа не может читать мои мысли, я храню этот секрет в безопасности.

Может быть, он видит выражение неповиновения на моем лице.

Он смотрит на меня во главе стола, его нож для стейка зажат в кулаке, а на губах блестит сок от окровавленного мяса. Я могу сказать, что он кипит от гнева: на меня, на Галло, возможно, и на Адриана тоже. Папа никогда не был счастливым человеком. Чем больше он пытается выжать из мира, тем менее удовлетворенным он кажется.

Он выглядит так, как будто вот-вот взорвется в одном из своих приступов ярости.

В отчаянии я пытаюсь придумать способ убедить его, что мы не должны сражаться с Галло.

Я выпаливаю: – Застать врага врасплох – значит победить его. Галло знают, что мы затаили на них злобу. Они знают нашу жестокость и нашу ярость. Мы могли бы удивить их великодушием. Они находятся в нестабильном положении – это выгодное время для заключения соглашения.

Мой отец прищуривается, глядя на меня.

Застать врага врасплох – значит победить его – это цитата генералиссимуса Суворова. Кумира моего отца. Он прислушается к этим словам, если не к моим.

К моему шоку и облегчению, он медленно кивает головой.

– Возможно, ты права.

Даже Адриан выглядит удивленным, услышав это.

Мой отец откладывает нож и промокает губы салфеткой.

– Это то, чего ты хочешь, Елена? Ты хочешь встать в один ряд с этими итальянскими псами?

Я не знаю, как он хочет, чтобы я ответила на это.

Все, что я могу сказать, это правду.

– Да, – шепчу я. – Я хочу выйти замуж за Себастьяна.

Мой отец с отвращением качает головой.

– Он может получить тебя, – говорит он. – Ты мне больше не нужна.

С этими словами он отодвигает свою тарелку и встает из-за стола, оставляя нас с Адрианом одних в столовой.

Конечно, на самом деле я ему не доверяю. Ни на секунду.

Я поворачиваюсь к Адриану, шепчу из страха, что мой отец все еще скрывается поблизости или один из его людей.

– Что он делает? Скажи мне, Адриан. Что он планирует?

Адриан просто качает головой, глядя на меня. Он больше не касается моего колена. Он смотрит на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела.

– Ты действительно спала с итальянцем? – он спрашивает.

– Он не Итальянец, – я говорю с раздражением. – Он родился прямо здесь, в Чикаго.

Адриан смотрит на меня так, словно я несу тарабарщину.

– Он наш враг, Елена.

– Почему? Потому что так говорит наш отец?

Адриан хмурится. То, что я говорю, является абсолютной изменой. Слово нашего отца – закон. Верность нашей семье должна быть нашим высшим приоритетом.

– То, что он сказал, правда, – говорит мне Адриан. – Мы родились Братвой. У нас повсюду бесчисленные враги. Как ты думаешь, кто защитит тебя? Итальянцы? Они едва знают тебя. Они не заботятся о тебе так, как мы, Елена. Они верны друг другу. Как ты думаешь, Себастьян предпочел бы тебя собственной сестре или братьям? Или собственного отца?

Я тяжело сглатываю. Я поверила Себастьяну, когда он сказал, что влюбляется в меня. Но могла ли я действительно ожидать, что он поставит меня выше семьи, которую любил всю свою жизнь?

– Выбрала бы ты его вместо нас? – требует мой брат. – Вместо меня?

Я смотрю в лицо Адриана, которое так похоже на мое собственное. Он намного больше, чем мой брат. Он был моим лучшим другом и защитником всю мою жизнь. Другой половиной меня.

Но он – вторая половина того, кем я была.

Себастьян – вторая половина того, кем я хочу быть. Той Еленой, которой я могла бы быть, если бы была свободна.

Я не могу выбирать между ними. Я не хочу выбирать.

Это всего лишь мой отец пытается навязать это решение.

Я хочу объяснить это Адриану, но все, что он слышит, это мое молчание. Мой отказ заверить его, что он для меня важнее Себастьяна.

Его лицо мрачнеет, и он отталкивается от стола также резко, как это сделал наш отец.

– Ты совершаешь ошибку, Елена, – говорит он мне. – И ты пожалеешь об этом.

11. Себастьян

Если мы собираемся заключить официальное соглашение с русскими, я не смогу сделать это самостоятельно. Мой отец по-прежнему capocrimine. Неважно, как далеко он ушел в себя, он по-прежнему главный.

Это значит, что я должен рассказать ему все.

Я сажусь с ним за завтраком, за маленький столик на нашей кухне. Грета приготовила для него тост с яйцом-пашот и гарниром из свежих фруктов. Она предлагает мне тоже самое, но я слишком взвинчен, чтобы есть.

Папа выглядит хорошо отдохнувшим этим утром. Он только что принял душ и уже одет по-дневному, несмотря на то, как рано я пришел домой.

– В чем дело, сынок? – спрашивает он. – Ты выглядишь взволнованным.

– Я встретил кое-кого, – говорю я ему. – Девушку.

Я вижу, как Грета приободряется у плиты, где она кипятит воду для чая. Я знаю, что Грета всегда питала ко мне слабость. Она всегда говорила мне, что я из тех, кто может сделать женщину очень счастливой.

Я думаю, она представляла какую-то добрую и нежную девушку. Кого-то вроде моей матери. Я не знаю, что она подумает о Елене.

Грета и мой отец внимательно слушают, я объясняю, как я встретил Елену и как встречаюсь с ней с тех пор.

– Алексей Енин знает, – я говорю папе. – Я не думаю, что он рад этому. Но он готов заключить официальное перемирие.

Грета ставит перед каждым из нас кружку с дымящимся чаем. Папа подносит чашку к губам, делая долгий, медленный глоток.

Его черные, как у жука, глаза выглядят обеспокоенными.

– Я присматривался к Енину, когда он занял свою должность здесь, в Чикаго, – говорит папа. – Он жестокий. Свирепый. Совершенно безжалостный. Его боялись даже в Москве. Не тот, с кем я планировал строить отношения.

– Я знаю, папа, – говорю я. – Мне это тоже не нравится. Но Елена не такая. Когда ты встретишь ее, ты поймешь. И ее брат тоже неплох.

Папа спокоен, его лицо неподвижно. Я знаю, что его мозг напряженно работает, рассматривая это развитие событий со всех сторон.

– У нас есть незаконченное дело с русскими, – говорит он. – Братва так просто не прощает.

– Наша история с Гриффинами была такой же запутанной. И посмотри, как хорошо это обернулось, теперь они наши самые сильные союзники. Ты бы никогда не подумал об этом пять лет назад.

Папа сжимает губы, размышляя.

– Фергус Гриффин был моим врагом, но я знал его. Я уважал его. Я мог доверять его приверженности нашему соглашению. Я доверил ему Аиду.

– Это Енин отдаст нам Елену, – говорю я. – Она тоже его единственная дочь.

Я могу сказать, что папе не нравится эта идея, совсем нет. Тем не менее, он рассматривает это. Для меня, потому что он хочет, чтобы я был счастлив.

Я нажимаю на него.

– У нас есть преимущество, папа. У нас есть власть, деньги, положение в обществе. Елена будет жить со мной. Мы ничего им не даем, мы ничем не рискуем.

Папа смотрит на меня трезво.

– Не будь чрезмерно самоуверенным, Себастьян. Енин не дурак. Он ничего не делает без причины. Если он соглашается на это, то только потому, что он видит какое-то преимущество.

– Его преимущество – партнерство с нами, – настаиваю я. – Мы позволим им расширять свою территорию, для нас это не будет иметь значения, сейчас мы зарабатываем большую часть наших денег на Южном Берегу. Мы можем позволить ему взять на себя те части бизнеса, от которых мы в любом случае хотели отказаться.

– Не совершай ошибку, думая, что Енин станет нашим сотрудником, – говорит папа. – Если ты думаешь, что можешь довериться ему, что он будет доволен нашими объедками… ты недооценил его.

– Я все это знаю! – говорю я папе, не в силах сдержать свое разочарование. – Я знаю, чем рискую. Но это то, чего я хочу, папа. Я хочу Елену.

Между нами наступает еще одно долгое молчание. На этот раз я не нарушаю его. Я жду. Жду, убедил ли я его.

– Хорошо, – наконец говорит мой отец. – Назначь встречу.

Алексей Енин согласен прийти в ресторан «Якорь», который широко известен, как нейтральная территория для гангстеров Чикаго.

Почти три года назад мой отец сидел напротив Фергуса Гриффина за этим же столом, чтобы обсудить условия брака Аиды с Каллумом.

Я не присутствовал на той встрече. Сейчас я сижу рядом со своим отцом, которого сопровождают Неро и Джейс, который, может быть, и не итальянец, но которому можно доверить столь деликатную встречу, как эта.

Неро эта идея нравится даже меньше, чем папе. Он напряжен и неулыбчив в своем кресле, его прищуренные глаза устремлены на Алексея Енина.

Алексей привел с собой троих своих людей: своего сына Адриана, молчаливого силовика по имени Родион Абдулов, которого, как я знаю, Елена презирает, и третьего солдата, которого он представляет, как Тимура Чернышевского.

Мы все согласились прийти безоружными, но я знаю, что у Неро, по крайней мере, при себе ножи, а у меня в куртке спрятан пистолет. Я уверен, что русские поступили также. Если бы мы намеревались соблюдать это конкретное правило, мы бы встретились вместо этого в бане.

Елены здесь нет. Я надеялся, что Алексей приведет ее. Интересно, сидит ли она сейчас дома, измученная нервами и молится, чтобы все прошло гладко.

Между нашими двумя группами воцаряется молчание, пока Енин и мой отец рассматривают друг друга.

Первым говорит папа.

– Спасибо, что пришли встретиться с нами сегодня, – вежливо говорит он. – Как я уверен, вы знаете, наши дети стремятся заключить союз. У Итальянцев и Братвы была непростая история в Чикаго. Но с каждым новым поколением появляется возможность начать все сначала.

– Кто может встать на пути юной любви, – говорит Алексей с веселым блеском в бледно-голубых глазах. – Вода пробьет камень, если дать ей достаточно времени. Моя дочь – эта вода, разъедающая меня.

Мой желудок сжимается. Мне не нравится, как Алексей говорит о Елене. Он ведет себя так, как будто она избалованная принцесса мафии. Как будто он жесткий человек, единственное слабое место которого – его дочь. Я не верю в это ни на секунду. Елена – не папина дочка, а Енин – не снисходительный отец.

– Мы все хотим счастья для наших детей, – говорит папа. – И мы хотим безопасности для их детей. Я верю, что может быть достигнуто соглашение о территории и правах, которое принесет пользу всем нам.

– Это и мое желание тоже, – говорит Енин.

Пока он говорит, я смотрю на его людей, а также на самого Енина. Наблюдаю, не выдает ли что-нибудь в их выражениях, в словах Енина.

Хотя Адриан был таким сердечным при нашей первой встрече, сегодня он выглядит раздраженным. Он не встречается со мной взглядом, но хмуро смотрит в столешницу. Возможно, он недоволен мыслью о «потере» своей сестры. Я знаю, насколько они близки.

Выражение лица Родиона невозможно прочесть. Он держит челюсти плотно сжатыми, вероятно, потому что он практически немой, и поэтому не очень часто открывает рот. Елена рассказала мне, что его бывший босс отрезал ему язык. Возможно, ему ненавистна сама мысль о том, что кто-то увидит эту унизительную травму.

Тимур выглядит нервным и дерганым. Он самый молодой из русских, с гладким лицом и стройным телосложением. Он продолжает смотреть через стол на Неро, а затем снова опускает глаза, напуганный яростным взглядом Неро.

Папе и Енину требуется больше часа, чтобы выработать точные условия соглашения. Они спорят о некоторых деталях, но в целом Енин на удивление податлив к условиям.

Единственный пункт, по которому он не сдвигается с места, это то, что он настаивает на том, чтобы свадьба состоялась немедленно.

Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами через стол, на его лице нет улыбки.

– Вы можете считать нас старомодными, – говорит он, – но чистота наших дочерей имеет высокую ценность для Братвы. Если бы кто-то лишил мою дочь добродетели… а затем оставил ее оскверненной, без мужа… это было бы тяжким оскорблением.

Он смотрит на меня с холодным гневом, который убеждает меня, что он знает, что я лишил девственности его дочь. Подразумевается, что он простит мне недостаток терпения, если я немедленно исправлю проступок.

Папа смотрит на меня, приподняв бровь. Мы с Еленой встречаемся всего два месяца.

Мне все равно. Я знаю, кто она. И я знаю, чего я хочу.

Я киваю головой.

– Давайте назначим дату, – говорю я.

Неро делает две копии официального контракта. Его почерк быстрый и наклонный, но удивительно разборчивый. Он оставляет внизу место для подписи Енина и моего отца.

Каждый из них пишет свои имена дважды: один раз на экземпляре моего отца, один раз на экземпляре Енина. Затем Неро вручает моему отцу свой нож, и папа разрезает подушечку большого пальца острым, как бритва, лезвием. Он прижимает свой отпечаток большого пальца к нижней части обеих страниц.

Енин делает тоже самое, разрезая свою плоть, не дрогнув. Он оставляет свои метки прямо рядом с папиными.

Это клятва на крови – традиция, более древняя, чем итальянская мафия или братва. Это наше самое торжественное обещание. Теперь мы союзники, и мы с Еленой поженимся, без возможности отступить.

Я не испытываю чувства страха, когда добавляю свои собственные отпечатки и подписи.

На самом деле, я переполнен триумфом.

Елена моя.